Мы были слишком похожи, чтобы спасти друг друга, и слишком привязаны, чтобы уйти.

Юнги проснулся резко, не от движения, а от звука, тихого, почти неслышного, который проник в его сон и выдернул из него без предупреждения. Сначала он даже не понял, что именно его разбудило, несколько секунд просто сидел с закрытыми глазами, пытаясь вернуться в реальность, отделить остатки сна от того, что происходило вокруг. В студии было тихо, только гудела аппаратура и где-то вдалеке шумел кондиционер. Потом он услышал снова, сдавленный всхлип, очень тихий, почти беззвучный, будто кто-то пытался плакать и не мог, зажимал этот звук внутри себя, но он всё равно прорывался наружу. Он медленно открыл глаза и осмотрелся. Студия была погружена в полумрак, за окнами давно стемнело, только мониторы на рабочем столе продолжали светиться тусклым синим светом, отбрасывая длинные тени на стены. Элис всё ещё сидела рядом, точнее, лежала на его плече, так же, как несколько часов назад, когда они оба провалились в сон посреди разговора. Только теперь её дыхание было рваным и неровным, лицо нахмурено во сне, брови сведены к переносице, а пальцы сжаты в кулак так сильно, что побелели костяшки. Юнги замер, боясь пошевелиться. Она плакала во сне, беззвучно, по щекам медленно текли слёзы, оставляя мокрые дорожки на коже и капая на воротник его футболки. Это выглядело настолько неправильно, настолько не укладывалось в его представление о ней, что он не сразу понял, что делать, как реагировать, имеет ли он вообще право сейчас здесь находиться. Он видел людей, которые плачут, видел людей на грани, видел истерики, панические атаки, срывы, которые случались с мемберами в турах или перед важными выступлениями. Но это было другое, здесь не было зрителей, не было попытки удержаться и не было маски, только чистая боль, которая пробралась наружу, пока её хозяйка спала и не могла её контролировать. Та боль, которую она, вероятно, прятала годами и которая теперь вытекала из неё вместе со слезами. Юнги долго смотрел на неё, не двигаясь, чувствуя, как внутри что-то сжимается от беспомощности. Потом осторожно поднял руку, замер на полпути, не решаясь прикоснуться, снова опустил, сжал пальцы в кулак и положил ладонь на колено. Через несколько секунд поднял руку ещё раз, потому что понятия не имел, правильно это или нет, да и вообще имел ли он право прикасаться к ней, особенно после всего, что между ними произошло. Но смотреть на это спокойно тоже не мог, поэтому всё-таки коснулся её волос, очень осторожно, едва ощутимо, провёл ладонью по голове один раз, чувствуя, какие мягкие у неё волосы, потом второй, медленно и успокаивающе. Всхлипы стали тише, плечи немного расслабились, на мгновение ему показалось, что она успокоилась во сне. Юнги уже собирался убрать руку, когда Элис резко вздрогнула, её глаза открылись мгновенно, дезориентированно, испуганно, как у человека, который не понимает, где он и как здесь оказался. Она несколько секунд просто смотрела перед собой, часто моргая и пытаясь сфокусировать взгляд, потом увидела студию, мониторы, диван, потом Юнги, сидящего слишком близко, потом осознала, что она лежит на нём. Её взгляд опустился ниже, на его футболку, на тёмное мокрое пятно на плече, которое расползлось по ткани, пока она спала. Секунда, две, три, осознание ударило сразу, как пощёчина, со всей силой, на которую было способно её чувство стыда. Она плакала во сне, на нём, прямо у него на плече. Элис резко выпрямилась, так резко, что чуть не ударилась головой о спинку дивана, он услышал, как она судорожно втянула воздух. — Боже, — голос сорвался и прозвучал хрипло, как после долгого крика. Она провела рукой по лицу, пальцы наткнулись на влажную кожу, на мокрые дорожки на щеках, от этого стало только хуже, потому что теперь она не могла притвориться, что ничего не было. — Чёрт, — выдохнула она, в этом слове было столько отчаяния, что у него сжалось сердце. Она поднялась на ноги, начала собирать вещи, но движения были хаотичными и неловкими, руки дрожали, пальцы не слушались. Сумка, ноутбук, наушники, зарядка, блокнот, всё вперемешку, она запихивала вещи в сумку почти не глядя, мечтая только об одном, исчезнуть, провалиться сквозь пол, оказаться где угодно, только не здесь. Юнги молчал, потому что понимал, что любое слово сейчас будет ошибкой, любое утешение прозвучит фальшиво, а любые вопросы только усугубят её состояние. — Элис, — позвал он негромко, она даже не дала ему договорить. — Извини, — быстро, тихо, почти шёпотом. — Правда, извини меня, пожалуйста. — Не за что извиняться, — сказал он, его голос прозвучал мягче, чем он планировал. — Ты ничего не сделала. Но она уже не слушала, пихала вещи в сумку, не разбирая, что куда кладёт, её лицо было бледным, а глаза блестели от непролитых слёз. — Мне нужно идти, прямо сейчас. — Сейчас почти ночь, на улице темно. — Всё нормально, — отрезала она, голос прозвучал глухо. Юнги видел, что ничего не нормально, что она на грани, что ещё немного, она сломается прямо здесь, но остановить её не мог, потому что она уже строила стену прямо у него на глазах, кирпич за кирпичом, так быстро, будто тренировалась годами. Хотя так оно и было, она тренировалась всю свою жизнь, каждый раз, когда кто-то подходил слишком близко или видел слишком много. Через несколько секунд сумка оказалась на плече, Элис наконец посмотрела на него, всего на мгновение, и этого мгновения хватило, чтобы он увидел всё. Стыд, жгучий и всепоглощающий, панику, которая билась под кожей, уязвимость, которую она не показывала никому, желание исчезнуть, раствориться в воздухе, никогда больше не возвращаться в эту студию. Он увидел всё сразу, это зрелище было таким тяжёлым, что он на секунду потерял дар речи. — До завтра, — сказала она, это была глупая фраза, автоматическая, почти бессмысленная, но только её она смогла из себя выдавить. После чего развернулась и буквально сбежала из студии, почти бегом, хлопнув дверью так, что та задрожала в петлях. Юнги остался сидеть на диване один, в полумраке и тишине, которая вдруг стала оглушительной. Несколько секунд он смотрел на дверь, за которой она исчезла, а потом опустил взгляд на мокрое пятно на плече своей футболки, которое ещё хранило тепло её слёз.

***

На следующий день Элис не пошла в офис, впервые. За всё время работы в компании она не пропускала ни одного дня без уважительной причины. Не потому что заболела, не потому что устала физически, не потому что хотела отдохнуть и выспаться, а потому что просто не смогла заставить себя войти в ту дверь и сделать вид, будто ничего не произошло, будто она не уснула у него на плече и не проснулась в слезах. Поэтому утром она отправила короткое сообщение руководителю отдела о том, что берёт отпуск за свой счёт, без объяснений, без подробностей, сухое и формальное, как все её рабочие письма. После чего выключила звук на телефоне, положила его экраном вниз и села на кухне с чашкой давно остывшего кофе, который так и не выпила, просто держала в ладонях. Квартира была тихой, очень тихой, именно поэтому мысли становились только громче, заполняли собой всё пространство, не оставляя места для тишины. Она снова и снова прокручивала в голове вчерашний вечер, каждую секунду, каждое движение, каждую деталь, как будто пересматривала запись с камеры наблюдения, которую нельзя выключить. Как они сидели на диване, как разговаривали о мемберах и о музыке, как она чувствовала, что напряжение уходит, как её голова стала тяжёлой, а веки сами собой закрылись. Как она уснула, сама не заметив этого, как проснулась от ощущения чужих пальцев в своих волосах, как увидела мокрое пятно на его плече, как посмотрела ему в лицо и не смогла прочитать его выражение. Как он смотрел на неё, не отводя глаз, и как она не выдержала этого взгляда, схватила вещи и сбежала, как последний трус. И чем больше она думала, тем хуже становилось, потому что память постепенно переставала воспроизводить реальные события и начинала достраивать новые, те, которых не было, но которые её мозг услужливо подсовывал ей как самый вероятный сценарий. Он жалеет меня. Эта мысль появилась первой, самой простой, ожидаемой, она всплыла откуда-то из глубины, где хранились все её старые страхи. Элис закрыла глаза и представила этот взгляд, тот самый взгляд, который люди иногда бросают на бездомных собак под дождём, не злой, не насмешливый, хуже, жалеющий, полный сочувствия, смешанного с чувством превосходства. От одной этой мысли внутри что-то болезненно сжалось, скрутилось в тугой узел, потому что она ненавидела жалость, всю жизнь ненавидела, и эта ненависть въелась в неё на клеточном уровне. Жалость всегда означала одно: человек уже поставил тебя ниже себя, уже причислил к категории тех, кого надо пожалеть, а не тех, с кем можно быть на равных. Потом пришла следующая мысль, ещё более невыносимая: он считает меня слабой. Она резко поднялась из-за стола и начала ходить по квартире, из комнаты в комнату, из кухни в гостиную, из гостиной в спальню и обратно, как будто движение могло заглушить голоса в голове. Не помогло, потому что теперь мысли начали цепляться друг за друга, как звенья одной цепи: он считает меня слабой, он теперь понимает, что всё это было просто маской, он видел меня настоящую, без защиты, без сарказма, без привычной брони, он знает, чёрт, он знает, какая я на самом деле. Она остановилась возле окна, прижалась лбом к холодному стеклу и потёрла лицо ладонями, чувствуя, как кожа горит под пальцами. Тут пришла следующая волна, ещё более разрушительная: он расскажет ребятам, не специально, не со зла, просто между делом, случайно, за обедом или во время работы. А потом все будут знать, не детали, не причины, не то, что ей снилось, просто факт: Элис Вальмон плачет во сне, как маленький ребёнок, смешно, жалко, унизительно. Она нервно усмехнулась самой себе, усмешка прозвучала горько в пустой квартире. Села на диван, через пять минут снова поднялась, через десять опять села, телевизор работал фоном, музыка играла фоном, телефон лежал рядом, но ничто не помогало заглушить внутренний шум. Потому что главная мысль была другой, она пряталась за всеми остальными, но именно она пугала больше всего: теперь всё будет неловко, больше не получится вернуться назад, не получится снова спорить о музыке, не получится язвить и обмениваться колкостями, не получится сидеть рядом как раньше, потому что теперь между ними появился этот вечер, и он никуда не исчезнет. Он будет смотреть иначе, вот чего она боялась больше всего, не неловкости, не разговоров за спиной, а того, что его взгляд изменится. Потому что люди всегда меняли взгляд после того, как узнавали её ближе, всегда, без единого исключения. Сначала интерес, потом понимание, что с ней что-то не так, а потом дистанция, вежливая, но неумолимая, как будто внутри неё находилось что-то неправильное, что-то, от чего люди со временем начинали отходить, как от заразы. Она знала эту схему слишком хорошо, выучила её наизусть за годы практики, и поэтому к вечеру чувствовала себя выжатой сильнее, чем после недели непрерывной работы. В это же время Юнги сидел дома, за рабочим столом, перед открытым проектом, который не двигался уже больше часа, застыв на одном и том же месте. Он пытался работать, честно пытался, открывал дорожки, двигал ползунки, переслушивал фрагменты, но мысли снова и снова возвращались в студию, к дивану, к чужому дыханию на своём плече, к слезам, которые капали на его футболку, к тому выражению лица, которое он увидел, когда она проснулась. Стыд, не грусть, не страх, не смущение, именно стыд, жгучий и всепоглощающий, будто произошло что-то ужасное, непростительное, хотя по сути она просто уснула и увидела плохой сон. Юнги провёл ладонью по лицу, откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и неожиданно для самого себя понял вещь, которую раньше упорно не замечал, которая всё время была прямо перед ним, а он отказывался её видеть. Все её колкости, все её споры, все её резкие ответы, все попытки уйти первой, все эти стены, которые она возводила вокруг себя с такой скоростью, что невозможно было уследить, всё это никогда не было высокомерием, не было холодностью, не было тяжёлым характером. Это была оборона, постоянная, круглосуточная, без выходных, без перерывов на сон, без возможности хотя бы на минуту опустить щит. Он вспомнил тот день в коридоре, когда она сидела на полу, бледная и дрожащая, не могла дышать. Вспомнил блокнот, её заметки на полях, её собственные тексты, в которых сквозила такая боль, что становилось не по себе. Вспомнил, как она моментально закрывалась после любого личного вопроса, как отступала каждый раз, когда кто-то подходил слишком близко, как она сбежала вчера, потому что он увидел её уязвимость. И вдруг всё сложилось в одну картину, настолько очевидную, что стало почти стыдно за то, что он не понял этого раньше. Она не отталкивала людей, она просто всё время готовилась к тому моменту, когда они уйдут сами. Юнги открыл глаза, долго смотрел на экран, на застывшие дорожки трека, который так и не продвинулся ни на шаг, а потом усмехнулся, очень коротко, почти незаметно. В этот момент он окончательно понял: он больше не злится за блокнот, вообще, совершенно. Да, она залезла туда, куда её никто не приглашал, да, она разобрала его музыку по костям и увидела то, что он прятал годами. Но теперь он видел причину, по которой она это сделала, и эта причина оказалась намного печальнее, чем он ожидал. Было почти два часа ночи, когда Юнги, всё ещё не спавший, открыл телефон, нашёл нужный чат и несколько секунд смотрел на пустое поле ввода, прикидывая, что можно написать, чтобы не сделать хуже. Потом напечатал: «Ты забыла сохранить последнюю версию проекта», через несколько секунд отправил следующее: «Я сохранил, всё в порядке, файлы не потерялись». Он уже собирался убрать телефон и наконец лечь спать, но остановился, потому что внутри что-то требовало продолжения, что-то не давало просто закрыть чат и сделать вид, что ничего не было. Потом снова открыл чат, напечатал ещё одну строку, короткую и простую, отправил: «И нет, я никому ничего не рассказывал». Сообщение улетело. Юнги заблокировал экран, отложил телефон в сторону и больше ничего не написал, решив, что этого достаточно, а всё остальное подождёт до завтра. Элис увидела уведомление почти сразу, потому что всё равно не спала, лежала на диване под пледом, бессмысленно листая что-то в телефоне и пытаясь утомить себя настолько, чтобы провалиться в сон без сновидений. Увидев имя Юнги на экране, она напряглась мгновенно, всем телом, как перед ударом, и несколько секунд не решалась открыть сообщение. Потом всё-таки открыла чат, прочитала первое сообщение, потом второе, а потом третье, и замерла, долго, очень долго, смотрела на экран, не двигаясь и почти не дыша. Потому что последняя фраза ударила точно в цель, не в сердце, глубже, туда, где хранились все её страхи. Он понял, не то что она плакала, не то что ей неловко, не то что она сбежала, а то, чего именно она испугалась больше всего. Понял без объяснений, без разговоров, без оправданий, просто закрыл этот страх одной короткой фразой, простым «я никому ничего не рассказывал», которое стоило больше, чем все утешения, которые она когда-либо слышала. Элис опустила телефон на колени, сжала его двумя руками, прижала к груди и впервые за последние сутки почувствовала, как тревога внутри становится чуть тише, как волны паники отступают от берега. Совсем немного, всего на несколько сантиметров, но достаточно, чтобы ей захотелось не убегать, а остаться, хотя бы ещё ненадолго, хотя бы до завтра.

***

Она медленно прошла в гостиную и опустилась на диван, чувствуя, как тело наливается свинцовой усталостью, хотя она ничего не делала весь день. Рядом лежал блокнот, тот самый, вернувшийся к ней вместе со всеми её страхами, с которыми она не знала, что делать. Она машинально положила ладонь на обложку, провела пальцами по потёртому углу, по закладкам которые торчали в разные стороны и открыла его наугад. Сразу же наткнулась на собственный почерк, быстрый и угловатый, разборы его треков, рабочие заметки, мысли, которые она записывала глубокой ночью, чужие тексты, свои тексты, всё то, что никогда не предназначалось для чужих глаз, особенно его глаз. Элис резко захлопнула блокнот и звук получился громче, чем она ожидала, будто она могла помешать ему снова прочитать то, что он уже прочитал. В груди неприятно ныло, тупая, ноющая боль, которая не проходила уже несколько дней. Она поднялась с дивана, подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу, глядя на ночной город за окном, на огни фонарей и редкие машины, проезжающие по пустой улице. Вернулась обратно, снова села, открыла телефон, закрыла, снова открыла, проверила чат, хотя знала, что новых сообщений нет, и раздражённо бросила его на диван, так что он подпрыгнул на подушке. — Да хватит уже, — голос прозвучал глухо в пустой квартире, она сама не знала, к кому обращается, к себе, к нему или к этой невыносимой тишине. Она устало потёрла глаза, чувствуя, как веки опухают от недосыпа, снова посмотрела на блокнот. На этот раз она открыла его осознанно, перелистнула несколько страниц, мимо рабочих заметок, мимо разборов, пока не нашла пустой разворот. Элис взяла ручку, сначала просто крутила её между пальцев, наблюдая, как она вращается, ловя блики света от лампы. Минут пять ничего не происходило, мысли путались, упирались друг в друга, возвращались к одному и тому же, к его лицу, к его голосу, к его сообщениям. Она медленно опустила ручку на бумагу и написала первую строчку, потом вторую, будто не придумывала их, а вспоминала, словно они уже давно жили внутри неё и ждали момента, когда она будет готова их записать. «Я могу показать тебе любовь, я могу показать. Хочешь знать меня? Что ещё мне для тебя сделать?» Элис остановилась, перечитала написанное, нахмурилась, но не зачеркнула, потому что слова звучали честно. Ручка снова коснулась бумаги, следующие строчки появились быстрее, будто прорвало давно сдерживаемый поток. «Всё пытаешься понять, чем я отличаюсь. Отвечаю: да я сама не в курсе». Она усмехнулась, горько, беззвучно, потому что это была правда, чистая и неприкрытая. Всю жизнь люди пытались понять её, исправить, объяснить, разложить по полкам, подогнать под какие-то стандарты, а она сама понятия не имела, что внутри неё сломалось настолько давно, что она уже не помнила, как быть целой. «Вечно ищут лёгкие пути. Всё зря. А их гнилое нутро размером с Тихий океан. Придурки». На последнем слове Элис замерла, перед глазами вспыхнули десятки лиц, школьные подруги, которые отвернулись, когда она стала неудобной, одноклассники, которые шептались за спиной, взрослые, которые обещали помочь и не помогли, родители, которых не было рядом, люди, которые обещали остаться и уходили, люди, которые использовали её, люди, которые врали ей в лицо. Нет, эту строчку она оставит, пусть будет, пусть хоть где-то останется злость, которую она так долго подавляла. «Они не знают нас. Как твой голос... Может успокоить море». Элис застыла, пальцы ослабли, ручка выпала из руки и тихо упала на пол, но она даже не заметила этого. Она долго смотрела на последние слова, очень долго, потому что только сейчас поняла, кому они посвящены. Не айдолу, не рэперу, не продюсеру, а человеку, который не сказал ничего особенного, который просто написал три коротких сообщения среди ночи, просто сохранил её проект, просто пообещал никому не рассказывать. И каким-то образом сумел сделать то, чего не смог никто за последние годы, не исправить её, не спасти, не убедить в том, что всё будет хорошо, а просто сделать так, чтобы внутри стало чуть тише, совсем немного, всего на пару децибел. Она закрыла блокнот, прижала его к груди и откинулась на спинку дивана, чувствуя, как по щекам снова текут слёзы, но на этот раз они были другими, не горькими, не злыми, а какими-то облегчёнными, как будто вместе с ними выходило что-то, что слишком долго держалось внутри.

***

На третий день Элис окончательно надоело сидеть дома, и она поняла, что позволила себе слишком много времени на жалость к самой себе, на бесконечное прокручивание одних и тех же мыслей и на бессмысленное самокопание, которое ни к чему не приводило. На носу был альбом, большой и важный, тот самый камбэк, ради которого последние месяцы вся компания жила практически без выходных, и если BTS выбрали её в команду, если Намджун буквально выгрыз для неё это место у руководства, она не имела права сейчас подвести их из-за собственных тараканов. Поэтому утром она собралась, натянула первое попавшееся худи, закинула сумку на плечо и поехала в офис. Сеул встретил её дождём, мелким, холодным, настойчивым, который барабанил по зонту и заливал тротуары, и пока она добиралась до здания HYBE, волосы всё равно немного намокли, а рукава куртки потемнели от влаги. Элис поднялась по ступеням, вошла в фойе, встряхнула зонт и уже собиралась направиться к лифтам, когда услышала знакомый голос, пробившийся сквозь шум дождя и гул голосов. — Элис! Она обернулась и увидела Хосока, который стоял возле кофейни на первом этаже и активно махал рукой, будто увидел старую знакомую после нескольких месяцев разлуки, а не коллегу, отсутствовавшую всего пару дней. — О, привет, — ответила она, подходя ближе. — Привет? И всё? — возмутился он, его голос прозвучал громче, чем требовала ситуация. — Ты где пропадала вообще? Мы тут чуть с ума не сошли, альбом горит, а ты исчезла. Элис неловко поправила ремень сумки, перекинула его с одного плеча на другое. — Дома, просто отдыхала. — Очень информативно, спасибо за подробности. Заболела? Выглядишь не очень, если честно. — Нет, не заболела. — Тогда что случилось? Что-то серьёзное? — Просто устала, — сказала она, надеясь, что он не будет копать глубже. Хосок несколько секунд внимательно смотрел на неё, Элис уже приготовилась отбиваться от новых вопросов, выстраивать оборону и придумывать убедительные отговорки. Но он неожиданно кивнул, в его взгляде промелькнуло что-то понимающее, что-то, чего она не ожидала. — Понятно, — сказал он просто и больше ничего не спросил, за что она была ему искренне благодарна. Хосок вдруг развернулся к стойке кофейни и бросил через плечо: — Стой здесь, никуда не уходи. — Что? Зачем? — Стой, я сказал. Через минуту он вернулся с большим бумажным стаканом, от которого поднимался пар, и сунул его ей в руки, не спрашивая разрешения. — Держи, пей. — Что это? — Чай, самый обычный, без сахара, как ты любишь. — Хосок... — На улице дождь, ты промокла, у тебя руки ледяные. — Я заметила дождь, но я не сильно промокла. — Не сильно, но всё равно промокла, так что пей давай. Элис посмотрела на стакан, чувствуя, как тепло разливается по замёрзшим пальцам, потом на него, на его довольное лицо, потом снова на стакан и неожиданно почувствовала себя немного неловко, потому что не привыкла, когда о ней заботятся без причины. — Спасибо, — сказала она, голос прозвучал мягче, чем обычно. Хосок широко улыбнулся, его улыбка была такой же тёплой, как чай в её руках. До лифта они дошли вместе, потом вместе поднялись на нужный этаж, потом вместе пошли по коридорам, и большую часть времени говорил именно Хосок, причём абсолютно обо всём, перескакивая с темы на тему с той лёгкостью, которая была свойственна только ему. О том, как Тэхён умудрился перепутать расписание и пришёл в студию на два часа раньше, а потом уснул на диване и его никто не мог разбудить. О том, как Джин два дня спорил с менеджером из-за какого-то костюма для выступления и в итоге победил, хотя никто не понял, в чём именно заключалась победа. О том, как Чонгук случайно показал Намджуну спойлер к аниме, которое тот смотрел уже месяц, и едва не погиб на месте, потому что Намджун гонялся за ним по всей студии. Элис держалась первые минут пять, стараясь сохранять серьёзное выражение лица, потом всё-таки начала улыбаться, помимо своей воли, потом тихо смеяться, а спустя ещё несколько минут уже искренне рассмеялась над очередной историей, запрокинув голову. Хосок победно ткнул в неё пальцем, и его глаза сияли. — Вот! Теперь ты выглядишь как живой человек, а не как ходячее приведение. — Очень грубо с твоей стороны. — Но правда, и ты это знаешь. Они продолжали спорить уже возле самой студии, поэтому дверь открылась в тот момент, когда Хосок заканчивал очередную историю, а Элис смеялась, прижимая стакан с чаем к груди. Внутри почти все уже были на местах, кто-то сидел на диване с телефоном, кто-то возился с оборудованием у пульта, кто-то спорил о записи в углу комнаты, и несколько человек одновременно подняли головы на звук открывающейся двери. В том числе Юнги, который сидел за главным столом возле мониторов, рядом лежали наушники, а на экране был открыт проект с десятками цветных дорожек. Но его внимание моментально переключилось на вошедших, на Хосока, который что-то весело рассказывал, на Элис, на стакан горячего чая в её руках, на её улыбку, которая ещё не успела погаснуть, на то, как она всё ещё тихо смеялась над чем-то сказанным секунду назад. Что-то неприятно кольнуло под рёбрами, совсем слегка, так быстро, что он даже не сразу понял причину этого ощущения, просто почувствовал, как внутри что-то сжалось и отпустило. Юнги нахмурился, отвёл взгляд обратно к экрану, попытался сосредоточиться на дорожках, на частотах, на всём том, что требовало его внимания прямо сейчас. Не получилось, потому что перед глазами почему-то продолжала стоять эта сцена, дождь за окнами, чай в её руках, её смех, адресованный не ему. Он сам собирался во время перерыва сходить вниз, купить ей чай, спросить, как она, нормально ли добралась, нормально ли спала после всего, что произошло, после тех сообщений, после их разговора. Без давления, без лишних вопросов, просто по-человечески, как один коллега спрашивает другого, как человек, который беспокоится. А оказалось, что кто-то уже сделал это раньше него, и этот кто-то стоял сейчас рядом с ней и заставлял её смеяться так, как она не смеялась с ним. Юнги раздражённо щёлкнул мышкой, слишком резко, звук получился громче, чем нужно. Сидевший рядом звукорежиссёр удивлённо покосился на него, оторвавшись от своих настроек. — Всё нормально? Ты чего мышку ломаешь? — Да, всё в порядке. — Точно? — Да, точно, работай давай. Звукорежиссёр пожал плечами и вернулся к работе, Юнги тоже посмотрел на экран, но почему-то снова поднял взгляд через всю студию, на Элис, которая уже устроилась на своём месте, поставила стакан рядом с ноутбуком и что-то быстро просматривала на экране. Она работала, будто этих нескольких тяжёлых дней вообще не было, будто она не сбегала из студии в слезах, будто они не обменивались сообщениями глубокой ночью. И от этого странное неприятное чувство под рёбрами стало только сильнее, потому что ему хотелось подойти самому, а момент уже оказался упущен, и теперь она сидела там с чаем, который купил не он, и с улыбкой, которая появилась не благодаря ему. Работа постепенно вернулась в привычное русло, студия снова наполнилась теми звуками, которые были свойственны ей в разгар проекта: кто-то сидел за ноутбуками и сводил дорожки, кто-то перебирал сэмплы в поисках нужного звука, кто-то обсуждал концепцию будущего клипа, разложив на столе раскадровки и цветовые референсы. Студия снова жила своей обычной жизнью, шумной, хаотичной, но продуктивной. Элис успела допить чай, который купил ей Хосок и полностью погрузиться в работу, забыв на время обо всём, что случилось за последние дни. Юнги больше не смотрел в её сторону, по крайней мере старался не смотреть, сосредоточившись на своём проекте, часа через полтора он наконец закончил то, над чем сидел всё утро. Он снял наушники, пару раз прослушал дорожку от начала до конца, проверяя каждый переход и каждый акцент, а потом неожиданно хлопнул ладонью по столу, и звук получился громким и звонким, как выстрел. — Так, все отвлеклись на минуту, — сказал он достаточно громко, чтобы перекрыть общий гул. — Есть кое-что, что я хочу показать. По студии прокатился негромкий гул заинтересованных голосов, и через несколько секунд все постепенно начали подтягиваться к его рабочему месту, откладывая свои дела. Элис тоже сняла наушники и повернулась к нему, хотя осталась сидеть на своём месте, не присоединяясь к общей толпе. Юнги запустил проект, по студии разлилась мелодия, пока ещё сырая, без вокала, без текста, без чёткой структуры, просто бит, просто настроение, просто идея, которая родилась у него в голове несколько дней назад. Но идея была хорошей, очень хорошей, и это чувствовалось с первых же тактов, с первых нот, которые заполнили пространство. Элис слушала молча, сначала просто вслушивалась в ритм и гармонию, пытаясь понять, куда он ведёт эту мелодию, потом нахмурилась, потому что что-то в этой музыке показалось ей смутно знакомым, подняла голову и посмотрела на него. Что-то внутри неприятно кольнуло и она поняла, что уже слышала эту мелодию, не буквально, не нота в ноту, а ощущением, эмоцией, тем самым состоянием, в котором она писала когда не могла уснуть, когда сидела с блокнотом на коленях и когда появились те самые строчки. Музыка закончилась, в студии повисла тишина, которую нарушил только вопрос Юнги: — Ну? Что думаете? — Мне нравится, — сказал Намджун, его голос прозвучал одобрительно. — Очень атмосферно. — Напоминает дорогу ночью, — задумчиво добавил Тэхён, глядя куда-то в пространство. — Когда едешь в машине, за окном темно, и ты думаешь о чём-то важном. Юнги пожал плечами, не показывая, насколько ему приятны эти слова. — Пока просто набросок, даже не знаю, во что это превратится. Может, вообще ни во что. Элис вдруг поднялась со своего места, ничего не объясняя и не говоря ни слова, подошла к столу, открыла блокнот, перелистнула несколько страниц, нашла нужную, вырвала один лист и положила его перед Юнги. После чего так же молча развернулась и спокойно вернулась на своё место, будто ничего особенного не произошло и она просто передала какую-то рабочую заметку. Юнги вопросительно поднял бровь, глядя ей в спину, потом опустил взгляд на лист и начал читать. Сначала первую строчку, потом вторую, потом третью и с каждой секундой его лицо становилось всё более сосредоточенным, а пальцы, держащие лист, чуть заметно напряглись. Музыка всё ещё тихо играла на повторе и текст лёг на неё настолько естественно, будто они были созданы одновременно, будто всегда принадлежали друг другу, и только ждали момента, чтобы встретиться. Юнги дочитал до конца, потом снова перечитал последние строки, особенно последние: «Они не знают нас. Как твой голос... Может успокоить море». Он поднял голову и посмотрел на Элис, которая уже снова сидела за ноутбуком, словно вообще не участвовала в происходящем, будто просто оставила какую-то рабочую заметку и забыла об этом. Но он знал, что это не так, и его голос прозвучал громче, чем он планировал: — Это гениально. В студии стало тихо, все разговоры смолкли и даже те, кто не слушал, обернулись. Элис подняла глаза и в её взгляде читалось непонимание. — Что? — Это, — он постучал пальцем по листу. — Это чертовски хорошо, я серьёзно. Хосок моментально подлетел ближе, чуть не сбив стул на своём пути. — Что там? Покажи. Юнги протянул ему лист и через пару секунд рядом уже стояли Намджун, Чимин , и остальные. Каждый пытался заглянуть через плечо другого и в студии поднялся гул заинтересованных голосов. — Ого, вот это да. — Подожди, подожди, дай дочитать. — Это ты написала? — Чимин повернулся к Элис, его глаза были широко раскрыты. Элис неловко отвела взгляд, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Просто набросок, ничего особенного. Просто мысли вслух. — Просто набросок? — возмутился Хосок, его голос прозвучал почти обиженно. — Ты издеваешься? Это же готовый текст, он просится на музыку. Он ещё раз пробежался глазами по тексту, что-то беззвучно проговаривая губами, потом задумчиво прикусил губу и поднял голову. — Слушайте, а если дальше что-то такое? — он начал накидывать строки прямо на ходу, импровизируя. — «Каждый слышит только ту историю, что хочет». — Ммм, — протянул Намджун, по его лицу было видно, что он уже прокручивает варианты в голове. — Интересный поворот. — «Они только из-за этого выстрелили, я прав?» — продолжил Хосок, всё больше увлекаясь. — «Мы простые парни, типа деревенские. Просто на своей волне, завали». Он сам рассмеялся над своими словами, и его смех был заразительным. — Не знаю, звучит прикольно, может, слишком просто, но в этом что-то есть. — Вообще-то звучит очень даже неплохо, — сказал Юнги, в его голосе не было ни капли снисхождения. — В этом что-то есть, что-то настоящее. Намджун уже задумчиво смотрел в потолок, и по этому взгляду все поняли, что процесс пошёл, что его мозг уже начал работать в полную силу, перебирая рифмы и образы. Через пару секунд он тоже заговорил, медленно, будто пробуя слова на вкус: — Постой... «Расслабься и прими ванну с пеной, детка». Все сразу засмеялись, студия наполнилась громким смехом. — Что?! — закричал Чимин, хватаясь за живот. — Ванну с пеной?! Серьёзно? — Намджун, что это вообще такое?! Тот поднял руки, пытаясь защититься от града насмешек, но сам смеялся вместе со всеми. — Подождите, дайте закончить, вы не поняли. «Посчитай и просто скажи, что думаешь. Да, это сложно, и мы не можем объяснить. Каждый раз, когда пытаемся объяснить...» Он замолчал, а потом вдруг фыркнул, признавая поражение. — Ладно, ванна с пеной появилась только потому, что вчера вечером я реально лежал в ванной с пеной и думал о тексте. Это не метафора, это буквально. Студию разорвало окончательно, и даже те, кто обычно сдерживался, смеялись в голос. — Теперь всё понятно. — Великое вдохновение лидера BTS, источник всей философии. — Ванна. — С пеной. — Замолчите все, — попытался перекричать их Намджун, но безуспешно. Чимин тем временем уже вертел в руках листок с текстом Элис, перечитывая его снова и снова, а потом тихо начал напевать, почти наугад, под мелодию, которая всё ещё играла на повторе. — Они не знают нас... — пропел он, и его голос прозвучал неожиданно мягко. Он чуть изменил интонацию, повторил снова, уже увереннее: — Они не знают нас... — и музыка, продолжавшая играть, вдруг начала складываться с текстом в единое целое. Не идеально, не сразу, но складываться, все в студии почувствовали этот момент, когда разрозненные куски пазла начинают соединяться. Намджун посмотрел сначала на лист, потом на Элис, в его взгляде было что-то похожее на уважение, которое он редко выражал словами. — Это очень круто, — сказал он, голос прозвучал серьёзно. — Правда, очень круто. Элис удивлённо подняла голову, не ожидая такой оценки от лидера группы. — Правда, — повторил он и кивнул, подтверждая свои слова. — Очень. Юнги уже что-то быстро печатал в проекте, добавляя пометки к мелодии и примеряя текст к музыкальной дорожке, Хосок продолжал накидывать идеи одну за другой, перебивая сам себя и тут же записывая новые строки на обрывках бумаги, Чимин напевал припев снова и снова, пробуя разные тональности и акценты, Намджун спорил сам с собой о рифмах, ходя кругами по студии и бормоча себе под нос. А Элис сидела и молча наблюдала за этим творческим хаосом, за тем, как её слова, написанные глубокой ночью в пустой квартире, вдруг стали частью чего-то большего, и чувствовала странное тепло внутри, которое не имело ничего общего с температурой чая.

К полуночи студия начала пустеть, один за другим начали расходиться мемберы, уставшие после долгого дня. Первым ушёл Джин, сославшись на то, что ему нужно выспаться, иначе завтра он не сможет записывать вокал. За ним ушли Чимин и Тэхён, продолжая какой-то тихий спор, который начался ещё днём и, кажется, не собирался заканчиваться. Чонгук выскользнул почти незаметно, как он всегда делал, оставив после себя только пустой стакан из-под сока на подоконнике. Хосок задержался немного дольше, но тоже ушёл. Последним, как обычно, ушёл Намджун, ещё минут пять стоявший в дверях и обсуждавший с Юнги какую-то правку в одном из треков, которая не давала ему покоя весь вечер. После его ухода в студии наконец стало тихо, тишина эта была густой и плотной, какая бывает только глубокой ночью в пустом здании. Элис закрыла ноутбук, сохранила проект, собрала блокнот, наушники, зарядку и уже потянулась за сумкой, мысленно представляя, как доберётся до дома, наконец ляжет спать. И тут она услышала его голос. — Элис. Она подняла голову и встретилась взглядом с Юнги, который всё ещё сидел за рабочим столом, хотя все его программы были уже закрыты. — М? — отозвалась она. Он несколько секунд молчал, будто подбирал слова, что само по себе выглядело странно, потому что обычно он либо говорил сразу, то, что думал, либо вообще не говорил. — Можешь задержаться на пару минут? — спросил он наконец. — Это не срочно, но... Элис удивлённо моргнула, не ожидая такой просьбы. — Да, наверное. А что случилось? — Хорошо, — сказал он и поднялся со своего места. Он подошёл к двери и неожиданно повернул замок. Щёлк прозвучал в тишине студии особенно громко, Элис моментально напряглась, её плечи сами собой выпрямились, а пальцы сжали ремешок сумки. Юнги заметил это сразу, потому что повернулся к ней и тут же поднял руки в успокаивающем жесте. — Эй, всё в порядке. Она вопросительно посмотрела на него, в её глазах читалось недоверие. — Тогда зачем дверь закрывать? Обычно люди не запираются, если всё в порядке. — Чтобы никто не зашёл случайно, здесь иногда охрана ходит по ночам. — Звучит не очень успокаивающе, если честно. Юнги усмехнулся, от этой усмешки напряжение немного спало. — Я просто не хочу, чтобы кто-нибудь услышал этот разговор, он личный. Не для чужих ушей. Элис несколько секунд смотрела на него, пытаясь понять, что скрывается за этими словами, потом всё-таки расслабилась и отпустила сумку. — Ладно, хорошо. О чём ты хотел поговорить? Юнги сел обратно на своё место, сцепил руки в замок на колене и снова замолчал. От этого молчания стало ещё более странно, потому что он явно не знал, с чего начать, а для человека, который всегда был собранным и чётким, это было необычно. — Ты меня сейчас пугаешь, честно, — сказала Элис, пытаясь разрядить обстановку. — Почему? — Обычно так выглядят люди перед тем, как сказать что-то ужасное. Я уже видела такое лицо и ничем хорошим это не заканчивалось. Он тихо рассмеялся, его смех прозвучал искренне. — Нет, ничего ужасного, обещаю. — Тогда хорошо, тогда я слушаю. Снова повисла тишина, но на этот раз она была не напряжённой, а скорее ожидающей. Потом он всё-таки заговорил. — Как ты себя чувствуешь? Вопрос оказался настолько неожиданным, настолько простым и прямым, что Элис растерялась и не сразу нашлась с ответом. — Нормально, — сказала она автоматически. — Правда? — он посмотрел на неё внимательно. — Более-менее, — поправилась она. Он кивнул, словно именно такого ответа и ожидал, по его лицу было видно, что он не собирается давить. — Хорошо, это уже неплохо. Элис нахмурилась, теперь уже точно было понятно, что разговор идёт куда-то не туда, куда она ожидала, что за этим простым вопросом скрывается что-то ещё. — Юнги. — Что? — О чём ты на самом деле хочешь поговорить? Потому что ты не стал бы запирать дверь, чтобы спросить, как я себя чувствую. Он тяжело выдохнул, провёл рукой по затылку, взъерошив волосы, и признался: — О том вечере, три дня назад. Элис замерла, сразу поняв, о каком именно вечере идёт речь. Диван, студия, сон, слёзы, его плечо, мокрое пятно на его футболке, её побег. Чувство стыда мгновенно вернулось, она почувствовала, как внутри снова начинает сжиматься тот самый холодный ком. — Юнги, не надо, правда. — Не надо что? — переспросил он. — Не надо об этом, я не хочу. — Я просто хотел сказать, чтобы ты не переживала из-за этого, — продолжил он, его голос прозвучал спокойно и ровно. — Ничего страшного не случилось. — Из-за чего именно? Из-за того, что я уснула у тебя на плече, или из-за того, что проснулась в слезах? — Из-за того, что произошло в целом. Такое бывает с людьми. — Не думаю, что такое бывает, — она покачала головой. — Бывает, поверь мне. — Не со мной. Со мной такого не бывает, я всегда контролирую себя. — Со всеми бывает, — повторил он твёрдо. Элис скептически подняла бровь, в этом жесте было столько недоверия, что он не смог сдержать улыбку. — Даже с тобой? Ты хочешь сказать, что с тобой тоже такое бывало? — Да, бывало. — Ты тоже плакал на чьём-то плече? Вот так же, во сне? Несколько секунд Юнги смотрел на неё абсолютно серьёзно, и она уже подумала, что перегнула палку, а потом он всё-таки рассмеялся, по-настоящему, не усмешкой, не фырканьем, а смехом, идущим откуда-то из груди. — Нет, не на чьём-то плече. Элис тоже не выдержала и улыбнулась. — Тогда что? Ты же сказал, что с тобой тоже бывало. — Я плакал во сне, но один. Дома. — Что, серьёзно? — Да, серьёзно. — Просто проснулся и понял, что ревёшь? — Примерно так, — кивнул он. — Проснулся среди ночи, а по лицу текут слёзы, и ты не понимаешь, что тебе приснилось. Теперь уже смеялась она, но смех этот был не насмешливым, а каким-то облегчённым, как будто она узнала что-то, что делало его ближе. — Господи, бедный ты человек. — Что? — Это звучит очень грустно. Лежишь один, плачешь во сне и даже некому тебя разбудить. — Мне тогда тоже так показалось, — признался он, его голос прозвучал тише. Они оба рассмеялись, напряжение, висевшее между ними последние несколько дней, неожиданно начало растворяться, будто кто-то наконец открыл окно в душной комнате и впустил свежий воздух. После этого разговор сам собой затих, они сидели молча, спокойно, без необходимости срочно что-то говорить или заполнять паузу. Элис поймала себя на мысли, что ей комфортно, настолько комфортно, что стало немного страшно, потому что комфорт для неё всегда был предвестником чего-то плохого. Поэтому она первой поднялась, взяла сумку и закинула её на плечо. — Ладно, мне пора. Юнги поднял голову, в его глазах мелькнуло что-то, чего она не успела распознать. — Да, уже поздно. Она сделала шаг к двери, второй, третий, почти дошла до выхода и уже взялась за ручку, когда услышала его голос снова. — Элис. Она обернулась, Юнги выглядел так, словно уже пожалел о том, что собирается сказать, но всё равно сказал, потому что отступать было не в его правилах. — Не хочешь как-нибудь зайти ко мне в студию? Она моргнула, не сразу понимая, о чём речь. — Что? Мы сейчас в студии. — В другую студию, не здесь. — Другую? — переспросила она. — Домашнюю, — уточнил он, его голос прозвучал почти буднично. Несколько секунд Элис просто смотрела на него, переваривая услышанное, не выдержала и рассмеялась, прижимая ладонь ко рту. — Ты сейчас серьёзно? — Да, я серьёзно. — Юнги, ты понимаешь, насколько странно это прозвучало? «Не хочешь зайти ко мне в студию», ночью, после того как мы обсудили слёзы? Он закрыл глаза ладонью, на его лице отразилось что-то среднее между смущением и смехом. — Уже понял, как прозвучало. Поздно понял, но понял. — И всё равно сказал? — Уже сказал, — развёл он руками. — Слово не воробей. Элис продолжала улыбаться, потому что впервые видела его настолько растерянным и сбитым с толку. Он будто сам осознал сказанное только после того, как слова уже вылетели и теперь не знал, как исправить ситуацию. — Я не это имел в виду, — попытался он оправдаться. — Конечно, не это. — Правда, не это. — Конечно, конечно. — Элис, перестань. — Молчу, — сказала она, но её глаза всё ещё смеялись. Юнги обречённо вздохнул, провёл ладонью по лицу и всё-таки пояснил: — Там просто всё оборудование, на котором я обычно работаю, когда меня нет в офисе. Большая часть демок для альбома родилась именно там. Там намного спокойнее, чем здесь, никто не отвлекает, никто не заходит каждые пять минут. И... — он на секунду замялся, подбирая правильные слова. — Мне кажется, тебе понравится эта атмосфера. Элис внимательно смотрела на него, уже без смеха и видела, что он действительно приглашает её не из вежливости, не потому что так надо, не потому что этого требует работа. Он правда хотел показать ей это место, своё место, а для такого человека, как Мин Юнги, это значило намного больше, чем могло показаться со стороны. Она отвела взгляд, поправила ремень сумки и сказала: — Я подумаю. Юнги тихо усмехнулся, в его усмешке промелькнуло что-то знакомое. — Конечно. — Что? — она подняла голову. — Ничего. — Нет, скажи, что ты хотел сказать. — Ты всегда так отвечаешь, когда не хочешь говорить ни да ни нет. «Я подумаю», «возможно», «посмотрим». Элис задумалась, прокручивая в голове свои недавние ответы, и фыркнула, признавая его правоту. — Возможно. — Возможно? — переспросил он, выделяя это слово с иронией. — Я подумаю над этим ответом тоже, — парировала она. Юнги покачал головой, но его губы дрогнули в улыбке. — Иди уже домой, пока мы снова не начали спорить. — Спокойной ночи, Юнги. — Спокойной ночи, Элис. Она вышла за дверь и та закрылась за ней с тихим щелчком. Юнги ещё несколько секунд смотрел ей вслед, на закрытую дверь, за которой только что скрылась её фигура, после чего поймал себя на мысли, что всё ждал её ответа так, будто он действительно имел для него значение. Это осознание почему-то заставило его тяжело вздохнуть и уставиться в потолок студии, потому что объяснять самому себе, почему ему так важно услышать её «да», становилось всё сложнее.

***

Неделя пролетела быстрее, чем кто-либо ожидал, работа наконец сдвинулась с мёртвой точки, на которой застряла несколько недель назад. Тот самый трек, который они мучительно собирали по кускам, был закончен, дописан, перезаписан с новым вокалом и новой аранжировкой, переслушан, кажется, раз сто, а потом единогласно утверждён всеми участниками группы. Даже менеджеры, которые обычно находили к чему придраться в самый последний момент, впервые за долгое время не нашли ни одной причины для правок. После этого атмосфера в студии заметно изменилась, люди стали меньше спорить, больше шутить и даже дедлайн уже не выглядел таким пугающим, и недостижимым, как раньше. К выходным все были вымотаны до предела, но довольны, по крайней мере настолько, насколько вообще можно быть довольным в процессе создания альбома, когда каждый день приносит новые проблемы и новые решения. Утром субботы Элис проснулась раньше обычного, без будильника, просто открыла глаза и несколько минут лежала в кровати, глядя в потолок слушая, как за окном шумит проснувшийся город. Потом взяла телефон с прикроватной тумбы, открыла переписку с Юнги, зависла над клавиатурой, закрыла чат, открыла снова и повторила это ещё несколько раз, прежде чем решиться. Она вспоминала его приглашение уже который день подряд, прокручивала в голове тот разговор в пустой студии, его слова о домашней студии и о том, что ей там понравится. Чем больше она думала, тем сильнее понимала, что если продолжит думать дальше, то никогда не согласится, загонит себя в ловушку бесконечных сомнений и упустит момент. Поэтому просто написала, коротко, без вступлений, без объяснений, без лишних слов: «Куда и во сколько подъехать?» Сообщение улетело, Элис отбросила телефон на кровать, как будто он обжёг ей пальцы. Только через несколько секунд она поняла, что сердце почему-то колотится быстрее обычного, а ладони стали чуть влажными. Ответ пришёл почти сразу, будто Юнги держал телефон в руке и ждал её сообщения. «Сегодня. 19:00. Скину адрес». Через пару секунд следом пришло ещё одно сообщение с адресом, и всё, никаких смайликов, никаких уточнений, никаких комментариев. Элис невольно улыбнулась, потому что это было так в его духе, коротко, по делу, без лишних слов. К вечеру она уже собиралась, ноутбук отправился в сумку первым, потому что она не умела ходить куда-то без работы, за ним последовал блокнот, тот самый, чёрный, потёртый, который теперь хранил в себе не только её старые записи, но и новые строчки. Пара рабочих записей на всякий случай, хотя она прекрасно понимала, что едет не работать, по крайней мере не только работать, от этого осознания становилось немного не по себе. Перед выходом она несколько секунд стояла в прихожей, смотрела на своё отражение в зеркале, потом на дверь, потом снова на отражение, будто собиралась на экзамен, к которому не готовилась. Растянутое худи сменила на более приличную кофту, волосы собрала в аккуратный хвост, проверила, не забыла ли ключи. — Господи, Вальмон, успокойся, — пробормотала она сама себе, глядя в глаза собственному отражению. После чего всё-таки вышла, захлопнула дверь и направилась к лифту. До нужного района было около получаса езды на такси, по дороге она смотрела на проплывающий за окном вечерний Сеул, на загорающиеся огни витрин, на спешащих куда-то людей. В какой-то момент она вдруг вспомнила один из рассказов Хосока, тот болтал тогда без остановки, как обычно и история была абсолютно бессмысленной, про какой-то старый период жизни группы, про студию, про ночные записи , и про то, как Юнги однажды чуть не устроил трагедию мирового масштаба из-за того, что кто-то съел его мандарины. Тогда все смеялись, особенно Намджун, а Юнги сидел с таким видом, будто это вообще-то было серьёзное преступление, а не просто пропажа фруктов из общей кухни. Элис невольно усмехнулась этому воспоминанию, попросила водителя остановиться возле небольшого супермаркета, который заметила на углу. Она несколько минут ходила между рядами, сама не понимая зачем, разглядывая полки с товарами, потом всё-таки нашла отдел с фруктами, взяла упаковку мандаринов, ярко-оранжевых и пахнущих цитрусом, посмотрела на неё, покрутила в руках, взвесила. — Это очень глупо, — сказала она вслух, и продавец у кассы покосился на неё с лёгким недоумением. Но она всё равно положила упаковку в корзину, потому что приходить в гости с пустыми руками её всегда учили считать плохим тоном, даже если в гости она почти никогда не ходила, особенно к людям вроде Мин Юнги. Когда пакет с мандаринами оказался в сумке, назад дороги уже будто не осталось и теперь поездка стала реальной, не абстрактной идеей, не предложением, не размышлением о том, стоит или не стоит, а настоящим вечером, который случится через несколько минут, и который она уже не могла отменить. Почему-то именно в этот момент, стоя на кассе супермаркета с мандаринами в руках, Элис впервые по-настоящему занервничала. Потому что студия в HYBE была рабочим пространством, территорией, где существовали дедлайны, дорожки, правки и записи, где всё было понятно и предсказуемо, где она знала свою роль и свои обязанности. Домашняя студия была совсем другим делом, это уже не работа, а нечто гораздо более личное, место, куда человек пускает далеко не каждого и только тогда, когда действительно готов открыться. И чем ближе становилось семь часов вечера, тем отчётливее Элис понимала одну неприятную, пугающую вещь: она переживает не потому, что идёт домой к Мин Юнги, а потому, что Мин Юнги впервые сам открыл перед ней дверь, добровольно и без принуждения, это означало больше, чем любые слова. Чем ближе становилась назначенная минута, тем сильнее Элис начинала жалеть о том, что вообще согласилась, не потому что не хотела ехать, а наоборот, именно это её и нервировало больше всего. Она хотела поехать, хотела увидеть его домашнюю студию, хотела узнать, как он живёт и чем дышит за пределами офиса, это желание было таким сильным, что пугало её до дрожи. Лифт остановился на нужном этаже, двери разъехались в стороны, коридор оказался тихим, настолько тихим, что собственные шаги казались слишком громкими и отдавались эхом от стен. Через минуту она уже стояла перед нужной дверью, сумка висела на плече, а пальцы сжимали ремешок. Элис подняла палец к звонку, замерла, опустила руку, снова подняла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Господи, Элис, возьми себя в руки, — пробормотала она себе под нос, после чего всё-таки нажала на кнопку. Звонок прозвучал всего один раз, мелодичный и короткий, дверь открылась почти сразу, будто Юнги уже стоял за ней и ждал, что, скорее всего, было недалеко от правды. Он окинул её взглядом, с головы до ног. — За тобой кто-то гнался? Ты так выглядишь, будто пробежала весь путь. Элис нахмурилась и машинально коснулась щеки, проверяя, не красная ли она. — Что? В смысле? — Лицо такое, будто ты убегала от полиции и не была уверена, что успела оторваться. — Настолько плохо? — Намного хуже, — кивнул он, в его голосе слышалась та самая интонация, которую она уже научилась узнавать. — Спасибо, очень поддерживающе. — Всегда пожалуйста, обращайся. Юнги отступил в сторону и сделал приглашающий жест рукой. — Заходи, чего стоишь на пороге. Элис шагнула внутрь. — Уборная направо по коридору, если понадобится. Полотенце на полке, если захочешь помыть руки. — Хорошо, спасибо. — Пить будешь? Что-нибудь холодное или горячее? — Что есть? — Чай, зелёный и чёрный. — Не хочу чай. — Кофе, могу сварить. — Тем более не хочу, мне ещё спать сегодня. — Сок, где-то был апельсиновый. — Нет, спасибо. — Что-нибудь покрепче? — он посмотрел на неё совершенно серьёзным лицом, Элис пару секунд выдерживала эту серьёзность, а потом всё-таки фыркнула. — Вода, просто вода. — Скучно, — прокомментировал он. — Газированная, если есть. — Уже лучше. — Если есть, — повторила она. — Есть, где-то в холодильнике была бутылка. Элис кивнула и полезла в сумку, Юнги вопросительно поднял бровь, глядя на неё. Через секунду ему в руки был буквально всучен пакет, он машинально взял его, заглянул внутрь и замер. — Мандарины? — его голос прозвучал удивлённо. Элис уже снимала обувь в прихожей и не смотрела на него. — Угу. — Серьёзно? Ты принесла мне мандарины? — Угу, а что не так? Они свежие, я проверяла. Юнги несколько секунд смотрел на пакет, потом на неё, потом снова на пакет, его лицо выражало искреннее недоумение. — Откуда ты знаешь, что я люблю мандарины? Элис даже не подняла головы, продолжая развязывать шнурки. — Хосок рассказал. — Хосок, — повторил он, в его голосе прозвучала обречённость. — Угу, он самый. — Конечно, кто же ещё. Она наконец выпрямилась и посмотрела на него с лёгкой улыбкой. — Он рассказывал какую-то историю, когда мы шли в студию. Очень смешную, кстати. — Нет, не смешную. — Очень смешную, особенно момент, где ты чуть не устроил расследование века из-за пропавших фруктов. — Это была принципиальная ситуация, — сказал он с подчёркнутой серьёзностью. — Кто-то взял мои мандарины без спроса и это было нарушение всех возможных правил. Элис рассмеялась, Юнги закатил глаза, но пакет из рук не выпустил, наоборот, поставил его на кухонную стойку максимально бережно, что выглядело довольно красноречиво и говорило больше любых слов. Пока он наливал воду в стакан, Элис наконец смогла осмотреть квартиру. Она ожидала увидеть что угодно, но почему-то всё вокруг идеально совпало с тем, каким ей представлялся сам Юнги. Просторно, чисто, очень аккуратно, без лишних вещей, без ярких цветов, почти всё было выполнено в тёмных оттенках, серый, чёрный, тёмное дерево и никакого ощущения холода при этом не возникало. Скорее спокойствие, тишина, будто сама квартира просила не шуметь лишний раз и уважать её хозяина. Большой чёрный диван занимал почти половину гостиной, напротив висел огромный телевизор, под ним стояла длинная низкая тумба. Элис сразу заметила ряды виниловых пластинок, много, очень много, целая коллекция, занимавшая несколько полок. Рядом расположился проигрыватель, старый, но явно ухоженный, она мгновенно забыла обо всём остальном, направившись к полкам. — Подожди, это что у тебя? Юнги повернулся от кухни, держа в руке стакан с газированной водой. — Что именно? Элис уже стояла возле полок, присев на корточки. — Это винил? Настоящий? — Нет, кирпичи, которые я коллекционирую, — ответил он с невозмутимым лицом. Она проигнорировала сарказм, потому что её внимание было полностью поглощено пластинками. — Сколько их тут вообще? Я никогда не видела столько в одном месте. — Не знаю, перестал считать после первой сотни. — Ты серьёзно не знаешь, сколько у тебя пластинок? — Серьёзно, я их не пересчитываю, просто покупаю те, которые нравятся. Она присела на корточки возле полок, провела пальцами по корешкам и её глаза буквально загорелись тем особенным светом, который появляется у людей, нашедших что-то по-настоящему ценное. Юнги невольно замер, потому что до этого момента он никогда не видел её настолько заинтересованной чем-то, обычно Элис выглядела собранной, настороженной, сдержанной, а сейчас она напоминала ребёнка, которого случайно запустили в магазин игрушек. — Какие здесь есть? — спросила она, и в её голосе звучало искреннее любопытство. — Разные, много всего. — Очень информативно, спасибо. — Спасибо, я старался. Она вытащила одну пластинку, посмотрела на обложку, потом вторую, потом третью, и её брови поползли вверх. — Серьёзно? У тебя есть это? — Что именно? — Ты слушаешь это? Этот альбом? — Конечно, иначе зачем бы он здесь стоял. — Юнги, это же классика джаза, такие пластинки днём с огнём не найдёшь. — У тебя отличный вкус, если ты это знаешь. Элис покачала головой, всё ещё не веря своим глазам. — Нет, это у тебя отличный вкус, я серьёзно. Я не ожидала, что у тебя такая коллекция. Он усмехнулся, в этой усмешке было что-то тёплое. — Наконец-то услышал от тебя что-то хорошее, а не очередную колкость. — Самодовольный, — бросила она, но без злобы. — Зато честный, — парировал он. Он протянул ей стакан воды, она машинально взяла его, но взгляд всё ещё был прикован к полкам с пластинками, к этим сокровищам, которые она только начала открывать. — Если честно, — она осторожно провела пальцем по одной из обложек, — это первое место, которое действительно похоже на тебя. Юнги замер. — В смысле? Что ты имеешь в виду? — Студия в офисе — рабочая, там ты продюсер, айдол, музыкант, человек, у которого постоянно кто-то что-то требует и которому постоянно нужно что-то решать. Она обвела взглядом комнату, задержавшись на пластинках, на проигрывателе, на приглушённом свете. — А здесь просто ты, без всего этого. Здесь ты не должен никому ничего доказывать. На несколько секунд воцарилась тишина, глубокая и наполненная, Юнги смотрел на неё чуть дольше обычного, после чего тихо произнёс: — Ты первая, кто так сказал за всё время. Элис подняла голову и встретилась с ним взглядом. — Правда? Никто раньше не говорил? — Угу, никто. — Ну, — она пожала плечами, пытаясь скрыть смущение, — значит, я была права. И она сама не заметила, как перестала нервничать, как плечи опустились. Она стояла посреди его гостиной, среди его пластинок и чувствовала себя на удивление спокойно, как будто это место принимало её без условий и без вопросов.

***

Домашняя студия Юнги оказалась даже уютнее, чем выглядела на первый взгляд . Они сидели рядом за компьютером, слушали какие-то старые демки, которые он хранил в папке с пометкой «незаконченное», спорили о звучании отдельных инструментов, обсуждали референсы, перекидывались случайными мыслями и разговор то уходил в сторону, то возвращался обратно, то снова уходил, как это бывает у людей, которым комфортно вместе. Элис в какой-то момент устроилась на диване с ногами, поджав их под себя. Диван оказался преступно удобным, настолько удобным, что ей пришлось несколько раз напомнить себе, что она находится в гостях, а не собирается здесь ночевать. Юнги заметил, как она уже третий раз меняет положение в поисках ещё большего комфорта, перекладывая подушки и подтыкая их под бок. — Ты сейчас уснёшь, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Возможно, — признала она. — Твой диван буквально создан для того, чтобы на нём спать. — Даже не прошло двух часов, как ты здесь. — Этот диван виноват, он слишком удобный. — Я ему передам, он будет рад. Элис тихо хмыкнула и закрыла глаза на несколько секунд, просто наслаждаясь ощущением покоя. Через какое-то время Юнги поднялся с места, подошёл к шкафу, открыл одну из дверок и достал оттуда бутылку тёмного стекла. Элис подняла взгляд, заметив характерную форму бутылки. — Виски? Ты пьёшь виски? — Угу. Он покрутил бутылку в руках, разглядывая этикетку. — Друг подарил, коллекционная какая-то, я в этом не особо разбираюсь, если честно. Элис рассмеялась, и смех её прозвучал мягко. — Конечно, ты не разбираешься. — Что? — Ты только что сказал человеку, который вообще не пьёт, что не разбираешься в коллекционном виски. Мы с тобой два сапога пара в этом вопросе. — Значит, мы оба ничего не понимаем, идеальная компания. Он достал второй стакан и вопросительно посмотрел на неё. — Будешь? — Нет, спасибо. — Уверена? — Да, абсолютно. — Ладно. Он уже собирался убрать второй стакан обратно в шкаф, но всё-таки остановился и поставил его на стол рядом с ней. — На всякий случай. — Юнги, я же сказала нет. — А я сказал на всякий случай, вдруг передумаешь. Она покачала головой, понимая, что спорить с ним в таких мелочах бесполезно и проще согласиться. Через минуту он вернулся на диван со стаканом в руке и сел рядом, не слишком близко, но и не на другой конец дивана, как-то естественно, будто они делали так уже много раз. Юнги сделал небольшой глоток, почмокал губами, пробуя вкус, и спросил: — Ну? — Что ну? — Как тебе студия? Что думаешь? Элис обвела взглядом комнату, задержавшись на мониторах, на синтезаторе у стены, на акустических панелях. — Честно? Очень нравится, правда. — Спасибо. — Особенно пластинки в гостиной, они просто потрясающие. — Я так и понял по твоему лицу, когда ты их увидела. — Можно будет потом посмотреть поближе, когда закончим с работой? — Конечно, смотри сколько хочешь. После этого разговор неожиданно свернул в сторону музыки. Они начали обсуждать любимые альбомы, потом исполнителей, потом музыку, которую слушали в подростковом возрасте, потом музыку, которую стыдно признавать любимой и которую прячут в отдельный плейлист. На последнем пункте Юнги категорически отказался отвечать, скрестив руки на груди и сделав непроницаемое лицо, что автоматически убедило Элис в существовании такого списка и заставило её смеяться ещё громче. Постепенно бутылка виски пустела, не сильно, но заметно и в какой-то момент Юнги поднялся, чтобы налить себе ещё, когда вдруг услышал тихий голос за спиной: — Мне тоже. Он обернулся и посмотрел на неё с удивлением. — Что? — Мне тоже налей, я передумала. — Ты же отказалась, сказала, что не пьёшь. — Передумала, налей немного. — Это подозрительно, когда человек сначала отказывается, а потом резко соглашается. — Наливай уже, хватит философствовать. Он всё-таки налил, плеснув на дно стакана совсем чуть-чуть, вернулся обратно и передал ей стакан. Элис осторожно сделала маленький глоток и тут же поморщилась, сморщив нос. Юнги рассмеялся, глядя на её выражение лица. — Вот именно поэтому я и отказалась сначала, — сказала она, отставляя стакан подальше. — Это ужасно на вкус. — Поздно, обратной дороги нет. Несколько минут они сидели молча, слушая какую-то старую инструментальную дорожку, которую он включил фоном, это молчание было комфортным и тёплым. После Юнги неожиданно заговорил, без предупреждения, без вступления, будто продолжал разговор, который шёл только у него в голове. — Отец ненавидел музыку. Элис повернула голову и её рука замерла на полпути к стакану. Юнги смотрел куда-то перед собой, не на неё, не на стакан, не на комнату, просто вперёд, в какую-то точку, которую видел только он. — В смысле, ненавидел? — спросила она осторожно. — В прямом, считал это бесполезной тратой времени. Он усмехнулся. В этой усмешке было что-то старое, давно пережитое. — И что было дальше? Ты продолжал заниматься музыкой? — Скандалы, много скандалов, каждый день. Он сделал ещё один глоток, лёд звякнул о стекло. — Я постоянно приносил домой кассеты, диски, потом начал пытаться писать музыку сам, а он постоянно спрашивал одно и то же, изо дня в день: «Когда займёшься нормальным делом?» Элис молчала, боясь нарушить эту хрупкую атмосферу откровенности. Юнги говорил спокойно, без обиды, без злости, но было понятно, что всё это до сих пор где-то внутри осталось, засело занозой, которую не вытащить. — Потом я уехал, просто собрал вещи и ушёл. — В Сеул? — Угу. — Просто взял и уехал? — Не совсем просто, были ещё моменты, но да, примерно так. Элис задумчиво покрутила стакан в руках, Юнги пожал плечами, будто пытаясь сделать эту историю менее значимой, чем она была на самом деле. — В общем, вот такая захватывающая история моего детства. Он посмотрел на неё и вдруг осёкся. — Что-то я разговорился, извини. — За что? — Гружу тебя своими семейными драмами. Элис тихо фыркнула и покачала головой. — Поверь, мне попадались вещи и похуже. То, что ты рассказал, это ещё цветочки. — Например? — спросил он, и вопрос прозвучал мягко, без нажима. Она открыла рот и почти сразу пожалела об этом, потому что слова сами начали подниматься откуда-то изнутри. — Ну, меня тоже не особо принимали в детстве. — Мм? — Точнее, — она замолчала, подбирая слова, и её взгляд опустился в стакан, — меня просто не замечали. Лет с пяти. Юнги нахмурился, но не перебивал, и она продолжила: — А родители... И тут она резко остановилась, словно налетела на невидимую стену, которую сама же и построила много лет назад. Повисла тишина, тяжёлая и плотная, Элис опустила взгляд, проклиная себя за то, что вообще начала этот разговор. Вот именно поэтому она обычно ничего не рассказывала, именно поэтому держала всё в себе, стоило расслабиться хоть немного, язык начинал жить собственной жизнью. — Неважно, — тихо сказала она и отставила стакан. — Элис. Она покачала головой, чувствуя, как внутри снова начинает сжиматься знакомый холодный ком. — Нет, правда, не сейчас. Юнги несколько секунд смотрел на неё, а потом спокойно кивнул, без давления, без вопросов, без попыток вытянуть подробности. — Хорошо. Она удивлённо подняла голову, не веря, что он так легко отступил. — Хорошо? Просто хорошо? — Угу. — И всё? Ты не будешь спрашивать дальше? — А что ещё? — спросил он, в его голосе не было ни капли притворства. Элис растерялась, потому что, если честно, она ожидала чего угодно: уточнений, любопытства, расспросов, попыток залезть глубже. Но не этого, не простого и спокойного принятия её отказа. Юнги слегка пожал плечами, сделал глоток виски и сказал: — Если не хочешь рассказывать, не рассказывай. Она продолжала смотреть на него, всё ещё не веря. — Серьёзно? Тебе не интересно? Он усмехнулся, в этой усмешке промелькнуло что-то тёплое. — Очень интересно, именно поэтому не буду спрашивать. Если захочешь, расскажешь сама. Элис замерла, её пальцы сжали стакан чуть крепче. А он сделал ещё один небольшой глоток виски и добавил уже тише: — Но если когда-нибудь захочешь рассказать сама, без принуждения, я бы послушал. Элис одним глотком допила остатки виски, которые ещё оставались в её стакане. Юнги даже не успел ничего сказать, не успел предупредить, что это, возможно, не лучшая идея. Она резко поднялась с дивана, подошла к столику, где стояла бутылка, взяла её и вылила в свой стакан всё, что там ещё оставалось на дне. Вернулась обратно, села на диван, сделала ещё один большой глоток. В стакане ещё оставалось немного, но уже совсем немного, лишь пара глотков на донышке. Юнги проводил её взглядом, чувствуя, как внутри нарастает беспокойство. — Элис. Она промычала что-то невнятное, не глядя на него. — Не надо так напрягаться, не надо пить через силу. Она ничего не ответила, только опустила взгляд в стакан, в комнате снова стало тихо. Минут пять они сидели молча, музыка всё так же играла где-то на фоне, тихая и ненавязчивая, только теперь алкоголь постепенно начинал делать своё дело. Элис давно не пила, особенно крепкое, поэтому тепло быстро расползалось по телу, притупляло тревогу, притупляло осторожность, притупляло те самые стены, которые она строила вокруг себя годами. Она долго смотрела в одну точку перед собой, а потом вдруг заговорила, тихо, будто сама с собой, не ожидая ответа и не глядя на собеседника. — Мои родители постоянно ругались, почти каждый день, сколько я себя помню. Юнги повернул голову, но перебивать не стал. — Иногда громче, иногда тише, иногда мне казалось, что они сейчас убьют друг друга. Она усмехнулась, криво и невесело. — Я пряталась под одеялом и ждала, пока всё закончится, ждала, когда станет тихо. Но тихо становилось ненадолго, а потом всё начиналось снова. Она замолчала, сделала ещё один глоток, пальцы, держащие стакан, чуть заметно дрогнули. — Мама очень любила отца, настолько сильно, что забыла про моё существование. Элис опустила взгляд, и голос стал глуше. — Меня в основном воспитывала бабушка, отводила в школу, кормила, проверяла уроки, покупала одежду. Всё делала она, не мама, не отец, а бабушка. Она сглотнула, слова начали даваться тяжелее, будто каждое из них проходило через ком в горле. — Иногда мне казалось, что мама смотрит на меня как на ошибку, будто я появилась не вовремя, не там и не для неё. Элис нервно усмехнулась, в этой усмешке было столько горечи, что Юнги почувствовал, как внутри что-то сжимается. — Может быть, я правда была ошибкой, кто знает. Тишина, долгая и тяжёлая, повисла в комнате. Она больше ничего не сказала и не смогла бы, потому что горло внезапно сжало спазмом, перед глазами всё поплыло, а потом по щеке скатилась первая слеза, за ней вторая, третья. Элис быстро отвернулась, словно это могло что-то скрыть, но было уже поздно, руки дрожали слишком заметно, дыхание сбилось, плечи задрожали от беззвучных рыданий. Юнги не сказал ни слова, не стал задавать вопросов или пытаться утешить пустыми фразами, он просто осторожно взял её ладонь, тёплую, маленькую, дрожащую, и начал медленно поглаживать большим пальцем. Спокойно, без жалости, без попыток что-то исправить или сделать вид, что ничего не происходит, просто давая понять, что он рядом. Элис подняла на него глаза, красные, мокрые, совершенно беззащитные. От чего-то внутри Юнги болезненно сжалось, скрутилось в тугой узел. Он сам не понял, когда поднял руку, когда потянулся к её лицу, когда большим пальцем аккуратно стёр слезу с её щеки. Палец задержался чуть дольше положенного, на секунду, не больше, но этого оказалось достаточно. Они замерли, смотрели друг на друга, вдруг всё вокруг словно исчезло: студия, музыка, город за окном, всё перестало существовать, остались только они двое. Юнги смотрел в её глаза и видел там что-то до боли знакомое, ту же усталость, то же одиночество, тот же страх быть ненужным, ту же боль, которую люди годами учатся прятать за масками. А Элис смотрела на него и не видела айдола, не видела продюсера, не видела знаменитость, перед ней сидел человек, такой же сломанный, такой же уставший, такой же потерянный, как она сама. Две разбитые души смотрели друг на друга так, словно смотрели в зеркало и каждый видел в другом собственное отражение. Юнги сам не заметил, как подался чуть вперёд, совсем немного, будто хотел разглядеть её лучше, понять, что она чувствует сейчас, что происходит в её голове, почему ему вдруг так трудно отвести взгляд. Где-то глубоко внутри что-то тревожно кричало остановиться, не делать этого, не переходить эту границу, потому что она пьяна, потому что он тоже пьян, потому что завтра они оба могут пожалеть, потому что последнее, чего он хотел, это чтобы Элис решила, будто он воспользовался моментом. Но Элис тоже подалась вперёд, совсем чуть-чуть, словно неосознанно, словно тело сделало это раньше головы, расстояние между ними стало опасно маленьким. Ещё немного, ещё доля секунды, и они коснулись бы друг друга, но никто не двигался дальше, оба будто застыли на краю, не решаясь сделать последний шаг. Тогда Юнги тихо выдохнул, почти ей в губы, и негромко сказал: — Ты пьяна. Элис несколько секунд смотрела на него, переваривая эти слова, потом нахмурилась, словно это было самым глупым заявлением в мире. — Ты тоже. Уголок его губ дёрнулся в короткой усмешке. — И что с того? Она едва заметно улыбнулась, совсем чуть-чуть, одними уголками губ, в этой улыбке было больше тепла, чем в любых словах. — Вот именно, — прошептала она.