Вернуть нельзя забыть 2

      – Матушка!       Ребенок широко улыбнулся. Босыми ногами по полу пробежал, матушку обнял крепко. Та посмеялась, волосы ласково встрепетала, в лоб поцеловала. Ребенок отстранился, нахмурился по-детски серьезно, руки на груди сложил, буркнув что-то отдалённое похожее на то, что взрослый для нежностей. И матушка в ответ только улыбнулась.       – Взрослый, – наигранно серьезно согласилась она, – мой самый взрослый малыш.       – Не малыш, – он гордо голову вскинул, – первое взросление было - ты сама ведь сказала, матушка!       – Было-было, – матушка присела, – мой дорогой, не торопись взрослеть так быстро.       – Когда я стану взрослым - я смогу выходить дальше домов.       – Дорогой, – матушка вздохнула, глаза полуприкрывая, – не стоит так торопиться. Там предатель страшный...       – Ты говорила, – ребенок поник, – я погуляю еще, матушка? Спать совсем не хочется!       – Далеко от домов не уходи, дорогой. Лучше во дворе - вдруг заснешь.       Ребенок кивнул. Секундно матушку обнял и убежал, у двери задержавшись только для того, чтобы ботинки натянуть, которые стоило из-за холодной земли носить. Душа мечтала о лете: теплом, ярком, приятном. Летом сил больше, летом босиком бегать можно, летом везде зелень, все живое и счастливое. Летом так в сон не тянуло никогда.       Ребенок к деревьям голым и холодным подошел, все же решив в лес пройти. Холод весенний поежиться заставил, воспоминания о лете теплом и ярком вызвал. Летом все вокруг живое, зелёное. Летом среди мягкой травы бегают маленькие чёрные существа: их матушка назвала серьезным длинным словом "му-ра-вьи", показала потом их большой-большой дом вокруг дерева. Летом сухие голые ветки в листьях и душистых цветах. И землю темную холодную почти не видно.       Сейчас в лес ему идти немного страшно. Ему бы спать - весна на улице ранняя, холодная. Проснулся отчего-то, матушку разбудил - та спала чутко, глаза, пускай и лениво, но почти сразу открыла, встала вместе с ним.       В лесу он по утру шум какой-то заслышал. И теперь днем, когда, по словам матушки, должно быть теплее, он решил пройти чуть дальше, посмотреть, что в холодном голом лесу могло шум странный, незнакомый издать. Точно не медленно-медленно ползущие неясно куда маленькие существа, которых мало, но увидеть их все же можно среди темной твердой земли.       В лесу тихо. Ребенок вздохнул. Прошёл чуть дальше по знакомой тропе, какую знали все в их гнезде из трех домов. Никого не было. И тихо вновь вокруг стало. Ребенок огляделся, потянулся, чувствуя, что сил мало. Надобно домой вернуться - ветер холодный в лицо дунул сильно, словно бы мысли подтверждая.       Ребенок зевнул. Развернулся, слабость привычную чувствуя. Не смог - около одного из деревьев присел, себя за колени обнял, лицо в них пряча. Рядом ветер осуждающе провыл что-то - ребенок глаза прикрыл. Немного посидит, согреется так и домой побежит. Немного.       Через какое-то время ребенок от громкого шума подскочил, что со стороны гнезда шёл. Он туда поспешил, на подходе вовремя заметил, что больно много кого среди трех домов, на землю упал, надеясь, что ветки куста его укроют. Да и не так и близко он оказался рядом с родными домиками.       Лязг металла слух порезал больно, уши прикрыть заставив. Среди домов были люди - "ко-ро-лев-ски-е", как говорила матушка. Люди смеялись, пинали камни, стрелы в стены домов посылали.       – Какое убогое поселение! – один из людей рассмеялся.       Люди в дома вошли. Оттуда вещи повыбрасывали легкие, оттуда кровью резко пахнуть начало. Ребенок запоздало вспомнил, что в тех домах спали крепко с октября. Те два дома вдруг огнем ярким, летом теплым и дружелюбным казавшимся, охватило. Языки алые резко вверх устремились, там, на крышах, встретились друг с другом, обнялись словно и по крышам точно змейки поползли к краям обратно, чтобы вниз на землю упасть. И ветер, ранее осуждающий ребенка за то, что в лес далеко пошел, теперь радостно пламени помогал.       Ребенок рот рукой неосознанно зажал, глаза в испуге зажмуривая. Открыл их, когда вскрик родным голосом изданный услышал, заметив, что люди из дома, который другие поджигать начали, матушку вывели, на землю холодную бросили.       – О! Хоть одна здесь тварь интересная, – человек, тот который смеялся, нагнулся, – какая-то она вялая совсем, – он с пояса нож взял, спокойно по руке магической лезвием полоснув, – нет, скучная.       Матушка от раны не вскрикнула. Только резко дернулась, когти выпустила, по чужим предплечьям и кистям смогла ими провести. Человек закричал, нож выпустил, назад отшатнулся.       – Тварь ранила меня! Она меня убить хотела! Где наш лекарь - тварь меня заразить могла чем-то! Убить ее и сжечь! Пускай сдохнет тут - никакого суда!       Человек кричал еще что-то. Ребенок не слышал, только замер, когда меч одного из людей матушку убил. Ребенок не кричал, когда матушку в огонь бросили. У ребенка перед глазами темнота наступила.       Ребенок глаза открыл, когда в округе стихло и ночь пришла. Ветер грустно что-то выл, огонь уже исчез - остались от гнезда угли черные и ярко-красные, еще не потухшие. Среди всего этого ребенок нож тот самый увидал, подобрал его. Ветер ему принес шум и хохот с лагеря временного людей. Ребенок туда и пошёл, слушая, как ветер рядом выл осуждающе.       Человек, матушку убивший, смеялся. Он чему-то радовался, на оружие свое посматривал довольно. Ребенок на землю лег, в руке нож сжимая. И подождал, когда затихли люди, когда тот человек по краю лагеря ходить начал - все еще веселый, счастливый, такой радостный!       И ребенок поднялся быстро, в человека нож направив. Силы откуда-то взялись: ребенок в человека нож несколько раз воткнул. Кто-то закричал: ребенок? человек?       Ребенок только почувствовал, что его схватили. Крепко руки сжали, нож отобрали. Схватили, сжали, отобрали. И дышать трудно стало, словно бы что-то горло пережало. Не вдохнуть!..

***

      Он в кровати резко сел, одеяло дорогое, мягкое и большое к краю откидывая. Мешало, давило непривычно.       – Не схватили, не схватили, не схватили, – в панике зашептал он, себя за колени обнимая, выдыхая после слов медленно, глаза ненадолго прикрывая. Рядом в беспокойстве хвост по кровати пару раз стукнул, внимание привлекая, из мыслей выдергивая.       Парень с кровати ноги опустил неуверенно, словно бы в первый раз на ковер наступал, словно бы не привык к нему. Накидку - еще во времена собраний незаконных, которые он должен был бы пресечь, будь он послушнее, полюбившуюся - взял, поверх одежды ночной накинул и в коридор вышел, не думая, что неприлично так появляться.       В коридоре почти темно. От окна свет Луны был. Парень в накидку укутался, к окну ближайшему подошел, о подоконник оперся необычно большой, каких было мало здесь. И, словно бы решив еще больше правил приличия нарушить, на него забрался, под накидкой пытаясь спрятаться, на улицу смотреть начал. Там тихо, по-весеннему прохладно, по-ночному спокойно. Окна в сторону тёмного, кажущегося единым целым леса выходили - того самого, где много что в последнее время случилось. Пугающе много случилось для короткого промежутка.       – Только я одних спать отправил, а тут третий.       Парень вздрогнул от тихого голоса рядом. Повернул голову, знакомого человека замечая. Хорошего человека, доброго, невероятно умного, заботливого... Перечислять, казалось бы, можно было бесконечно. И говорить про то, какой он хороший, тоже.       – Я только проснулся, – негромко произнес парень, оправдаться стараясь словно бы, пускай и не требовалось этого, – извини, Сантос...       – Все в порядке, – Сантос вздохнул, руки осторожно коснулся чужой, помня, что под тканью на коже шрамы, пускай теперь и лучше выглядевшие - все же магия целителя коснулась их и какие-то мази-зелья алхимика походного - умного и странного донельзя - тоже, – тебе тоже сказку надо рассказать?       – Ты Джасту сказку рассказал? – тут же за слова зацепился парень, улыбку краем накидки прикрывая. Смешок не сдержал: больно странная картина выходила. Демону королевскому человек сказку рассказывал - право смешно. Да и, кажется, не только демону. Человек двум долгожителям сказку рассказывал - с этого душе тепло, с этого смешно, ведь, право, кто еще будет сказки магическим в замке читать?       – Обещал, если не заснут, – Сантос пожал плечами, чужой смешок хорошо услышав, – чего ты поднялся?       – Приснилась... Глупость, – парень вздохнул, свесил ноги с подоконника, на пол посмотрел, – момент из детства. Только словно бы меня схватили, а не осталось... То дело открытым, – он плечом повел. Стыдно давно не было, что вдова и уже взрослая дочь не знали, кто убийца их родного человека. Не знали, что убийце они несколько лет счастливо хлопали, когда тот магических судил.       – Матушка Магия ваша уберегла, – Сантос осторожно за руку взял, понимая прекрасно, о чем речь шла, – пойдем. Надо поспать. Нынче дел, благодаря некоторым, много, – последнее казалось грубым, словно бы советник не благодарил сам команду необычную, словно бы он сам не выдохнул спокойно, поняв, что больше не надо было следить за тремя глупыми детьми, чтобы те своё магическое происхождение не раскрыли.       – Угу, – согласно кивнул парень и тихо уточнил, – месяц прошел... Почти что, – он на пол ступил осторожно, накидку поправил, чужую руку перед этим секундно сжав.       Сантос промолчал. Почти - громкое заявление, ибо полного месяца не прошло. И на "почти" похоже не было, не казалось так никому, кроме магического.       – Пойдем в комнату. Не стоит в коридоре.       Сантос на дверь кивнул. В комнате было безопаснее: он, право, не знал, за какие заслуги и по какой доброте, но тот, не совсем адекватный, вампир им руны нанес, объяснив спокойно, за что они отвечают, пообещал, что защита будет. Похожие руны были у всей команды вышиты на лентах каких-то - все это показали ненадолго, больше словно для того, чтобы королевские убедились в добрых намерениях.       – Ты все еще хочешь, Секби? – уже в комнате, дверь плотно закрыв, шепотом спросил Сантос, переживая все равно, что кто-то чужой услышать мог.       – Да, – Секби кивнул. К кровати прошёл, на неё уселся, неуверенно как-то коснувшись ткани, как бывало после кошмаров, – я смогу. И знаю, кто лучше меня судьёй пробудет. Он мне почти одногодка...       – Одногодка? – Сантос нахмурился, – на бумаге или как есть?       Секби задумался, вспоминать начал. После буркнул "на бумаге", вспоминая про обман собственный насчет возраста, про добавленные годы, из-за которых когда-то советник вздохнул, узнав совсем случайно об обмане.       – Это опасно, – Сантос покачал головой, – ты пойдешь - но тебя же не любят все. Для одних ты...       – Для одних я - тварь магическая, для других я - тот самый королевский судья, – Секби кивнул, спокойно проговаривая известные вещи, – знаю. Но я знаю куда они точно заглядывали, говорили, что там магические. Подскажут.       Сантос вздохнул, на парня посмотрев, понимая, что переубедить не сможет. Секби только один раз переубедили, отговорили от открытого противостояния проклятию - больше отговорил Джаст, тихо сказавший, что ему приказ отдадут жестокий. А теперь: только чудо, что не сразу с командой ушел, договорившись с наёмником главным о сроке в месяц.       – Поговорим вместе утром. Или днем - как получится, – Сантос забрал накидку, сложил, рядом ее положил, – спи пока. Хочешь, сказку расскажу?...