Ведьма, которой не должно быть

Невермор никогда не был тихим. Даже глубокой ночью старые стены продолжали жить собственной жизнью. Где-то скрипели балки, ветер стучал голыми ветвями в витражные окна, а горгульи на крыше словно перешёптывались друг с другом, пока студенты спали. Для большинства это были обычные звуки старого здания. Для Уэнсдей Аддамс — чужие воспоминания. Не свои. Никогда — свои. Она сидела в кресле, поджав под себя одну ногу, и смотрела не во двор, а на отражение в стекле. Иногда отражения рассказывали больше, чем люди. Иногда они рассказывали больше, чем сама она хотела бы знать. Под глазами залегли тёмные круги. Не косметика. Не усталость. След нескольких месяцев, проведённых на границе между миром живых и мёртвых — там, где граница с каждым разом становилась тоньше, а она сама забывала, с какой стороны стояла в последний раз. Пальцы дрожали. Совсем немного. Если не присматриваться — незаметно. Она медленно сжала ладонь в кулак. Дрожь исчезла, только через секунду появилась снова, будто что-то внутри отказывалось подчиняться. — Раздражает. Слабость прогрессировала с каждым днём. И с каждым днём становилось всё труднее делать вид, что это ничего не значит. На столе лежала раскрытая книга. «Практики медиумов Салема. Том II.» Практически бесполезная. Все авторы сходились в одном: «Наставник необходим». Никто не объяснял почему. Все писали так, словно это очевидно — словно любой, кто дожил до этой страницы, уже заплатил достаточную цену, чтобы понимать без слов. Уэнсдей захлопывала книги одну за другой. — Невероятно информативно. Вещь, сидевший рядом, раздражённо постучал пальцами по переплёту. — Не драматизируй. Он показал жест, означавший примерно: «Ты выглядишь ужасно». — Спасибо. Твоё мнение крайне повысило мою самооценку. Вещь сложил пальцы в подобие человеческой головы и показал, как она падает лицом на стол. — Я не потеряю сознание. Он ткнул в неё указательным пальцем. Потом показал цифру три. — Через три дня? Вещь покачал запястьем: «Два». — Через два? Он кивнул — медленно, почти торжественно, как будто оглашал приговор, а не делал ставку. Уэнсдей позволила себе едва заметно усмехнуться. — Даже если это правда, звучит драматично. Она не сказала вслух того, что подумала следом: что где-то глубоко под рёбрами уже поселилось нечто, что не собиралось спрашивать разрешения. Что каждое видение забирало чуть больше, чем отдавало. Что где-то там, в темноте между чужими воспоминаниями, она медленно, шаг за шагом, подписывала себе приговор — и делала это добровольно, потому что цена узнать правду казалась меньше цены остаться в неведении. Она ошибалась. Но узнает об этом слишком поздно. В этот момент дверь комнаты распахнулась. — УЭНСДЕЙ! Энид влетела внутрь вместе с потоком холодного воздуха. На ней был огромный жёлтый свитер, волосы собраны в небрежный хвост, а в руках она держала сразу три бумажных пакета. — Я принесла еду! — Очередная попытка меня отравить? — Это называется заботой! — Сомневаюсь. Энид поставила пакеты на стол. — Я принесла пончики. — Неинтересно. — Сэндвич. — Нет. — Кофе. — Уже ближе. — И... — она победно достала небольшой пластиковый контейнер, — чёрный шоколад. Уэнсдей подняла взгляд. — Восемьдесят девять процентов какао. Без сахара. Без молока. Без наполнителей. — Энид расплылась в улыбке. — Я запомнила. На секунду повисла тишина. Совсем короткая, но достаточная, чтобы Уэнсдей вдруг поняла одну странную вещь. Она не помнила, когда именно Энид начала запоминать такие мелочи. Когда это стало привычным. Когда забота превратилась в нечто естественное — настолько естественное, что перестала замечаться, как перестаёт замечаться собственное дыхание. Странно. Она всегда замечала детали. Почему сейчас возникло ощущение, будто между вчерашним днём и сегодняшним появилась небольшая пустота? Будто кто-то стёр кусок ленты и склеил края так аккуратно, что швов не разглядеть? Она потёрла висок. Снова мигрень. Ей не пришло в голову задаться вопросом, почему в последнее время грань между «я помню» и «я чувствую, будто помню» стирается так же быстро, как грань между живыми и мёртвыми. Что если её дар — не окно в чужие жизни, а дверь, через которую что-то чужое медленно просачивается в её собственную. — Уэнсдей? — Что? — Ты опять не спала? — Спала. — Сколько? — Два часа. Энид тяжело вздохнула. — Это не считается. — Моему организму хватает. — Нет. — Да. — Нет. — Научных доказательств обратного у тебя нет. — Зато у меня есть глаза. — Она осторожно подошла ближе. — Ты вся бледная. — Комплимент принят. — Я серьёзно. Энид протянула руку и коснулась её лба. Холодные пальцы. Обычный жест. Но... Мир исчез в одно мгновение.

*

Кровь. Луна. Лес. Крик. Серебряные цепи, впившиеся в кожу так глубоко, что металл казался продолжением кости. Энид на коленях, запястья в ранах — не человеческих, не звериных, а каких-то средних, будто тело само не могло решить, кем ему оставаться в момент смерти. Кто-то тянет её за волосы. Чьи-то золотые глаза — не враждебные, а равнодушные, как у того, кто выполняет работу, а не мстит. — Альфа не должна жить. Не приговор одного человека. Закон. Древний, как сама стая, и потому не подлежащий обжалованию. И вспышка. Уэнсдей резко вдохнула. Комната вернулась. Она сидела там же. Только сердце теперь колотилось так сильно, что отдавалось в ушах, а во рту стоял привкус металла — будто она сама минуту назад была там, среди цепей, а не смотрела со стороны. Энид испуганно смотрела на неё. — Эй... Что случилось? Уэнсдей молчала. Видение ещё никогда не было настолько настоящим. Настолько её. Она чувствовала запах мокрой шерсти. Металл. Холод цепей. Чужую ненависть — но и что-то ещё, спрятанное глубже: узнавание. Будто часть её уже видела эту сцену раньше, не как пророчество, а как воспоминание. Это не было возможным будущим. Это было предупреждением. И, возможно, не первым — просто первым, которое она наконец расслышала. — Уэнсдей? — Не ходи сегодня одна. Энид моргнула. — Что? — Никуда. — Почему? — Потому что я прошу. Энид удивлённо подняла брови. Обычно Уэнсдей говорила приказами. Не просьбами. Просьба пугала больше любого приказа — потому что означала, что даже Уэнсдей Аддамс признала: контроль ускользает. — Хорошо... Я не пойду. Обещаю. Уэнсдей едва заметно расслабилась. Видение могло быть ложным. Они нередко ошибались. Будущее менялось. Всегда... Ведь так? Она хотела в это верить. Ей нужно было в это верить — потому что альтернатива означала, что она только что увидела не возможность, а расписание. Она снова посмотрела в окно. На этот раз отражение в стекле было не её. Позади, в тёмной глубине комнаты, стояла девушка в длинном старом платье. Две косы спадали с плеч. Цвет волос был пепельный. Лицо скрывала тень — но Уэнсдей отчего-то знала, что если тень исчезнет, лицо окажется знакомым. Слишком знакомым. Девушка медленно подняла палец к безжизненным губам и беззвучно произнесла: «Слишком поздно». Уэнсдей резко обернулась. Комната была пуста. — Что? — Ничего, — ответила она непривычно тихо. Но впервые за долгое время она не поверила собственным словам. Потому что где-то на самом краю сознания, там, где заканчивалась она сама и начиналось нечто иное, она вдруг отчётливо поняла: девушка в отражении не предупреждала о будущем. Она узнавала себя в настоящем.

*

— Ты уверена? — тихо спросила Энид. Уэнсдей уже сидела за письменным столом, будто ничего не произошло. Она раскрыла книгу, но взгляд скользил по строчкам, не задерживаясь ни на одном слове — будто буквы стали чужим языком, а не тем, которым она владела с детства. — В чём именно? — Ты побледнела. — Я всегда бледная. — Нет... это было по-другому. — Энид подошла ближе. — У тебя глаза были странные. На секунду... будто не твои. Уэнсдей ничего не ответила. Потому что сама подумала о том же — только на долю секунды раньше, чем Энид произнесла это вслух. — Уэнсдей. Та подняла взгляд. Энид не улыбалась. Редкость. — Это было видение? Несколько секунд в комнате слышался только стук дождя по стеклу. — Да. — И? — Я не хочу обсуждать это. — Значит, всё плохо. — Да. Энид шумно выдохнула. — Тогда тем более нужно обсудить. — Нет. — Почему? — Потому что вероятность того, что оно не сбудется, значительно выше, если о нём никто не знает. Это была ложь, и Уэнсдей это знала. Некоторые вещи не переставали быть правдой оттого, что о них молчали. Некоторые вещи, наоборот, становились неизбежнее — будто молчание было последним условием контракта, который она подписала, сама того не заметив. — Это вообще откуда? — Я только что придумала. — Ты ужасна. — Благодарю. Энид закатила глаза и плюхнулась на свою кровать. — Иногда мне кажется, что ты специально усложняешь людям жизнь. — Нет. — Тогда почему? — Потому что она и без моего участия достаточно сложная. Энид хотела ответить, но остановилась. Уэнсдей снова потёрла висок. Совсем машинально. Уже третий раз за последние пять минут. Энид замечала такие вещи. Всегда замечала — потому что для неё Уэнсдей давно перестала быть загадкой, требующей разгадки, и стала кем-то, чьё молчание она умела читать не хуже, чем слова. — Голова болит? — Нет. — Уэнсдей. — Немного. — Со вчерашнего дня? Молчание. — С позавчера? Ещё тишина. — Сколько? Уэнсдей медленно закрыла книгу. — Почти четыре месяца. Энид замерла. — ...что? — Головные боли начались после окончания прошлого семестра. — ЧЕТЫРЕ МЕСЯЦА?! — Да. — И ты молчала?! — Не считала нужным. — Это ненормально! — Для обычного человека. — Ты тоже человек! — Спорное утверждение. И день ото дня — всё более спорное. Энид не уловила второй смысл фразы. Уэнсдей и не хотела, чтобы уловила. — Мы идём к медсестре. — Нет. — Идём. — Нет. — Уэнсдей! — Юджин однажды доверил ей лечить укус змеи. Она дала ему ромашковый чай. — Она хотя бы посмотрит... — Она ничего не найдёт. Потому что то, что происходит со мной, не лечится травами и не диагностируется стетоскопом. Энид нахмурилась. — А чем тогда? Уэнсдей не ответила. Не потому что не хотела, а потому что сама не знала ответа. Не в этот раз. Хотя где-то на самом краю понимания уже маячила догадка, слишком абсурдная, чтобы облечь её в слова: что дар не открывает двери — он их стирает. Что грань между «видеть чужую смерть» и «стать той, кто её видел изнутри» с каждым разом становится тоньше. Что однажды она перестанет быть зрителем. И что цена этого перехода — не её собственная жизнь. А чья-то другая.

***

Поздно вечером библиотека почти опустела. Только редкие свечи освещали бесконечные ряды книг. Уэнсдей сидела за дальним столом, заваленным фолиантами. «Практика ясновидения». «Наследственные медиумы». «Цена контракта с загробным миром». Ничего. Каждая книга заканчивалась одинаково: «Наставник обучает ученика...», «Опытный медиум...», «Передача дара...» Ни одна не объясняла, что происходит, когда наставника нет, а дар решает обучать себя сам — на живом человеке, методом проб и чужих смертей. Она раздражённо захлопнула очередной том. — Если ещё раз прочитаю слово «наставник», начну подозревать, что все авторы состояли в одном литературном кружке. — Возможно, потому что они были правы. Голос прозвучал настолько неожиданно, что даже Уэнсдей слегка вздрогнула. Перед ней стояла директриса Уимс. — Не знала, что вы подкрадываетесь к студентам. — Не знала, что мои студенты изучают книги, доступ к которым ограничен даже преподавателям. Уэнсдей спокойно перевернула страницу. — Значит, мы обе сегодня узнали что-то новое. Уимс села напротив. Её взгляд сразу остановился на стопке книг, задержавшись на секунду дольше на той, что лежала сверху — «Цена контракта с загробным миром». Что-то мелькнуло в её лице. Не удивление. Узнавание. — Ты ищешь информацию о медиумах. — Да. — Почему? — Потому что мои способности изменились. Директриса долго молчала. — Насколько? — Видения стали длиннее. Болезненнее. Иногда появляются сами, без прикосновения. Иногда я слышу голоса. А сегодня... — она сделала паузу, впервые за разговор выбирая слова с осторожностью, — сегодня видение было не о будущем незнакомца. Оно было о ком-то, кого я знаю. И я почувствовала его так, будто это происходило со мной, а не с ней. Лицо Уимс едва заметно изменилось. Совсем немного. Но Уэнсдей это заметила. — Ты кому-нибудь рассказывала? — Нет. — Хорошо. — Это слово прозвучало слишком быстро. Слишком резко. Словно она боялась, что кто-то услышит. — Почему хорошо? — Потому что не стоит распространяться о таких вещах. — Почему? — Некоторые знания делают человека интересной добычей. А в твоём случае... — Уимс замолчала на середине фразы, будто одёрнула себя. — Договаривайте. — Не сегодня. Уэнсдей наклонила голову. — Вы чего-то не договариваете. — Возможно. — Почему? — Потому что сама не знаю точного ответа. — Она поднялась. — Но знаю другое. Перестань использовать свой дар. Хотя бы на несколько недель. Уэнсдей едва заметно улыбнулась. — Исключено. — Это не просьба. — Тогда тем более. Уимс устало закрыла глаза. — Ты невероятно напоминаешь свою мать. Она тоже думала, что может контролировать то, что медиум не контролирует никогда. Она тоже думала, что цена — это метафора. — Вы только что оскорбили меня. — Я предупредила тебя. Уимс уже собиралась уйти, когда вдруг остановилась. — И ещё. — Что? — Если однажды ты услышишь голос, которого раньше никогда не слышала — не отвечай ему. Что бы он ни обещал. Даже если он заговорит о ком-то, кто тебе дорог. Особенно тогда. По позвоночнику Уэнсдей пробежал холод. — Почему? Но директриса уже уходила. — Потому что некоторые двери открываются только один раз. И закрываются они не с той стороны, с которой ты думаешь.

*

Когда часы на башне пробили полночь, библиотека окончательно опустела. Уэнсдей осталась одна. Она закрыла последнюю книгу и устало потёрла глаза. Слова расплывались. Мысли путались — и где-то в этой путанице она вдруг с ужасом осознала, что не может с полной уверенностью вспомнить, где заканчиваются её собственные мысли и начинаются чужие. Будто граница, всю жизнь бывшая незыблемой, теперь была нарисована мелом на мокром камне. Она поднялась. Сделала шаг. Второй. На третьем ноги внезапно подкосились. Она успела ухватиться за книжный шкаф. В голове будто ударил колокол. Перед глазами вспыхнули сотни лиц. Живых и мёртвых. Кто-то кричал. Кто-то смеялся. Кто-то молился. Голоса накладывались друг на друга, превращаясь в неразборчивый гул. Уэнсдей зажмурилась. — Замолчите. Но они становились только громче. «Помоги...» «Найди меня...» «Уже поздно...» «Не смотри...» «Она идёт...» Последний голос отличался. Он не просил. Не умолял. Не кричал. Он был спокойным. Почти ласковым. «Ты слишком далеко заглядываешь, дитя. Дальше, чем позволено смотреть живым. И ты уже забрала с собой больше, чем думаешь — часть тебя осталась там, среди цепей, рядом с той, кого ты пытаешься спасти. Скоро вы поменяетесь местами. Вопрос лишь — кто из вас заметит первой». Уэнсдей резко открыла глаза. Библиотека снова была пустой. Только одна из свечей, стоявших на дальнем столе, сама собой погасла. Из темноты между книжными стеллажами словно кто-то наблюдал за ней. Она сделала шаг вперёд. — Кто здесь? Ответом стала тишина. Но где-то в самом конце длинного коридора между полками медленно промелькнул силуэт девушки. Уэнсдей не знала, кто это может быть, но сердце почему-то забилось быстрее — не от страха, а от узнавания, которому она пока не могла подобрать имени. Словно какая-то часть её души уже давно ждала этой встречи. А разум пока ещё отчаянно отказывался это признавать. Где-то за много миль отсюда, под той же луной, стая уже собиралась в лесу — тихо, методично, без спешки, с которой обычно вершат правосудие, когда жертва не подозревает о приговоре. Энид спала спокойно. Ей снилось, что она бежит по лесу свободной. Ей не снилось, что скоро это станет последним, что она увидит.