Одно целое

На улице светило солнце — яркое, почти наглое, будто нарочно подчёркивающее нелепость всего происходящего. Его лучи пробивались сквозь полупрозрачные больничные шторы, рассыпаясь на полу золотыми пятнами, и в этих пятнах кружились пылинки, медленно вальсируя в неподвижном воздухе. Птицы, сидя на ветвях деревьев, заливались звонким пением — таким беззаботным, что оно резало слух своей неуместностью. Вокруг царило полное спокойствие: ни суеты, ни тревожного гула города, будто весь мир решил на время замереть, оставив Ангелину один на один с этой странной тишиной. Спустя пять минут в палату зашла медсестра. Её шаги были почти бесшумными, лишь изредка поскрипывал линолеум, напоминая о том, что больница никогда не спит по-настоящему. Увидев, что Изосимова спит, она тихонько, стараясь не шуметь, отключила капельницу с успокоительным. Потом поставила стакан с водой на тумбочку возле кровати и, бросив на пациентку короткий внимательный взгляд, вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Щёлкнул замок — лёгкий, почти незаметный звук, который в этой тишине прозвучал как приговор. Открыв глаза, женщина на мгновение растерялась: она не понимала, что делает в этой странной комнате, не узнавала ни стен, ни запаха — холодного, стерильного, отчётливо медицинского, с горьковатым привкусом лекарств, который оседал на языке. Она обвела взглядом помещение, и постепенно до неё стало доходить: это больничная палата. Потом взгляд упал на капельницу, на руку в гипсе. Всё это складывалось в тревожную мозаику, но оставалось что-то неуловимо неправильное — странное, царапающее ощущение, будто реальность слегка съехала с привычных рельсов, как плохо подогнанная деталь в механизме мира. Ангелина аккуратно скинула с себя одеяло и медленно встала с кровати, прислушиваясь к собственному телу: оно отзывалось тупой, рассеянной болью, словно каждая мышца помнила какой-то удар. Она направилась к сумке, которую заметила на стуле возле окна; ткань сумки была потрёпанной, знакомой, с маленькой вышитой буквой «А» на боку — от этого на секунду стало чуть спокойнее, будто в этом крошечном знаке пряталась частичка её прежней жизни.

***

Яша и Вера приезжали к ней ночью, но тогда она была ещё без сознания, слишком измотана, чтобы что-то замечать. Они тихонько принесли всё необходимое, убедились, что всё в порядке, и, не желая мешать врачам и дежурным, уехали домой. Ангелина знала, что они переживали, и от этого становилось одновременно теплее и горче: ей хотелось их увидеть, обнять, убедиться, что с ними всё хорошо, но сейчас она даже не могла представить, как расскажет им о том, что происходит. Ангелина открыла застёжку и начала рыться в вещах в поисках хоть какой-нибудь привычной одежды. Наконец она нашла пижаму — штаны и рубашку в оттенке синего моря, цвета, который всегда её успокаивал, напоминая о летних днях, когда всё казалось простым и понятным. Взяв одежду, она направилась к двери, закрыла её на замок, будто этот простой щелчок мог хоть немного защитить от непонятного, и подошла к зеркалу. Оторвав взгляд от своего отражения, она начала снимать с себя больничную рубашку. Теперь она стояла в одном нижнем белье, и холод палаты вдруг стал ощутимее, пробежал по коже мурашками, заставил плечи невольно подняться, будто она пыталась спрятаться от этого холода. Ангелина снова посмотрела в зеркало, будто пытаясь найти в своём лице ответ, оценить, насколько она сама похожа на себя прежнюю. В отражении она видела бледную женщину с тёмными кругами под глазами, с волосами, спутанными после долгого сна, и на секунду ей показалось, что в её собственных глазах мелькнуло что-то чужое — быстрое, едва уловимое, как тень, скользнувшая по воде. — О боже… — вдруг где-то очень рядом послышался мужской голос. Услышав посторонний звук, женщина завизжала и быстро укрылась тем, что первым попалось под руку, — это оказалась её же рубашка, смятая, прохладная. Она прижимала её к себе, как щит, чувствуя, как бешено колотится сердце, отдаваясь гулким стуком в висках. — Зачем же так кричать? — снова заговорил голос, на этот раз в спокойном, почти будничном тоне, от чего становилось только страшнее: будто для него всё это было в порядке вещей. Изосимова лихорадочно осмотрела комнату: ни в углу, ни за шторой, ни под кроватью — никого не было. Ни души. Только её собственное отражение в зеркале, испуганное и растерянное. — Кто здесь?! — в шоке спросила она, голос дрожал, срываясь на хрип, и этот хрип звучал в тишине особенно громко, почти неприлично. — Я здесь, — ответил мужчина. — Где вы? — снова сказала она, всё ещё отчаянно убеждаясь, что рядом нет ни одной живой души. — Ну… Как сказать… — тянул он. У женщины сдавали нервы. — Быстро говорите, где вы?! Иначе... Иначе я позову охрану! — Тише-тише, я сам не понимаю, где я. — В смысле? — в недоумении спросила она. — Ну в прямом. Я вижу всё, как ты… Ну, как ещё объяснить? — сказал мужчина. Изосимова закрыла глаза и начала массировать виски, будто пыталась выдавить из головы этот голос, сделать так, чтобы он исчез, растворился, как плохой сон при ярком свете. Боль от нажатия только подчёркивала реальность происходящего: это не сон. — Либо у меня шизофрения, либо здесь маньяк… — тихо, будто бы сама себе, сказала она. Наступила тишина. Такая плотная, что в ней было слышно, как где-то в коридоре тихо капает вода из неплотно закрытого крана — кап-кап-кап, размеренно, как отсчёт времени, которого у неё, казалось, больше не было. — Эй — опять раздался голос. Ангелина дёрнулась от неожиданности, будто её ударили током. — Так, — начала она, стараясь говорить твёрдо, хотя голос предательски подрагивал. — Ещё раз. Я в последний раз спрашиваю: где вы? — Я же тебе сказал: «Я вижу всё, как и ты». Получается, я внутри тебя. Одно целое, понимаешь? Женские ладони закрыли лицо, пальцы впились в кожу, пока она пыталась уложить в голове всё происходящее, найти хоть какую-то логику, за которую можно было бы ухватиться. Вдруг она резко встала и пошла к зеркалу, остановилась перед ним, будто надеялась увидеть там хоть какое-то объяснение, разглядеть в отражении невидимого собеседника. Она стояла, закрыв глаза, и тишина вокруг стала почти осязаемой, тяжёлой, давящей. — Вы сейчас тоже меня видите? — проверяя, спросила она. — Сейчас нет, — ответил мужской голос. Не открывая глаз, она протянула руки вперёд, на ощупь нашла пижаму, которую приготовила, и надела штаны, едва не потеряв равновесие от собственной неловкости. Потом дрожащими пальцами застегнула рубашку, чувствуя, как ткань скользит по коже, как будто даже одежда стала чужой. — Итак, — произнесла она, будто это слово могло вернуть ей контроль над ситуацией, собрать рассыпавшиеся мысли в хоть какой-то порядок. Сделала глубокий вдох, задержала воздух на несколько секунд, потом медленно выдохнула. Открыла глаза, вглядываясь в своё отражение, будто искала в нём чужую тень, какой-то признак того, что она больше не одна. — Сейчас я всё вижу, — произнёс голос. — А сейчас? — она снова закрыла глаза. — Нет, — ответил он. — Это какой-то бред… — сказала Ангелина, снова смотря в зеркало, и в её голосе уже не было только страха — там появилась усталость, горькое недоумение, смешанное с отчаянием. — А может у меня раздвоение личности? — предложила женщина. Она подошла к раковине и плеснула воду себе в лицо. Холод отрезвил, вернул на секунду ощущение реальности. Капли стекали по щекам, падали на пол, исчезая в светлой плитке, и на мгновение ей показалось, что вместе с этими каплями уходит и часть этого кошмара. — Как тебя зовут? — обратился мужчина к девушке. — Какая вам разница? — Ну, я же должен как-то к тебе обращаться. — Ангелина, — всё-таки ответила она, будто сдаваясь, признавая, что теперь ей придётся делить этот мир — и своё сознание — с кем-то ещё. — Максим, — сказал мужчина. — Мне было не обязательно знать ваше имя — ответила она. — Как-то грубо — Ничего, переживёшь — снова ответила Ангелина. Подойдя к кровати, женщина села на край, чувствуя, как матрас чуть прогибается под её весом, как будто даже эта привычная вещь теперь ощущалась иначе. — То есть вы видите всё от моего лица? — уточнила Ангелина, будто если она сформулирует это вслух, всё станет логичнее, обретёт хоть какие-то границы. — Именно, — подтвердил Максим. — Может быть, я реально с ума сошла? — Да нет, вроде, — ответил Макс. — Мне так хочется пить… — И что вы мне предлагаете? — не понимая, к чему он клонит, спросила она. — Ну… Может быть, если я — это ты, я просто воспользуюсь твоим телом? — предложил Максим. — Господи… Почему это так странно звучит? — ответила Ангелина. — А то, что я в твоей голове, — это, по-твоему, не странно? — Слушайте, мне всё это не нравится, и это очень странно! Не надо так со мной разговаривать, — возмутилась она. — Это моё тело, и я буду делать то, что захочу я! — Я тебя понимаю, но я сейчас просто умру без нескольких глотков воды, — продолжал мужчина. — Как вы умрёте если вы в моей голове... — шёпотом сказала она закатив глаза. Ангелина посмотрела на тумбочку, где стоял стакан, взяла его в руки и выпила воду до дна, чувствуя, как прохладная жидкость скользит по горлу, как будто она пила не только для себя, но и для него. — Довольны? — раздражённо сказала девушка. — Доволен, — ответил Макс. В воздухе снова повисла тишина, но теперь она была другой — не пустой, а будто наполненной невидимым присутствием, чужим и всё же каким-то уже почти привычным, как тихий шум в ушах, который перестаёшь замечать, если долго его слышишь. Приняв тот факт, что теперь у них двоих одно тело, они решили узнать друг друга чуть лучше. — То есть вас зовут Максим Левин, вам сорок три года, вы попали в аварию, и теперь, когда вы каким-то совсем необъяснимым образом оказались в моей голове, я должна жить с вами? — Ну, получается, так, — ответил Левин. — Я не знаю, что сказать… — призналась Ангелина. Женщина до сих пор не могла поверить в то, что сейчас происходило. Всё было очень странным, будто она оказалась внутри чужого сна — или, хуже того, внутри своей собственной галлюцинации, из которой не было выхода. И самое страшное было в том, что эта галлюцинация, кажется, имела собственное мнение...