Глупая случайность

Их взгляды друг на друга были заметны для всех, кроме них самих. Это было глупо. Это было почти неприлично – двое взрослых людей, в конце концов, а признаться не могут, как школьники. Было слишком очевидно то, как Портной как бы случайно прячет лицо за своими же волосами, как Каллиграф демонстративно утыкается носом в бумагу, краснея до ушей – но оба упорно делали вид, что ничего особенного не происходит, и по какой-то причине упорно игнорировали такие прямые факты. Может, дело было в характерах: всё-таки Каллиграф был безнадёжным романтиком с претензией на возвышенность, а Портной запоминался мягкосердечностью и слезами по малейшему поводу. Но они всё-таки были влюблены. Надо же было когда-нибудь случиться неловкой ситуации. В таверне такие были делом постоянным: ни дня не проходило без новой "гениальной идеи", забавного разговора или банального попадания кружкой кому-нибудь в лоб. Таким уж был этот коллектив – весёлым, непредсказуемым и слегка безалаберным. Неловкая ситуация произошла поздним весенним вечером. В зале никто обычно на ночь не оставался, или, наоборот, оставались все – тут уж как получится. В этот раз случилось задержаться. Совпадение? Каллиграф поправил очки и отложил перо. За день было записано тринадцать глупых шуток, две из них – отвратительно плоские каламбуры Фреда. В такой глуши Неизведанного настоящих дел не водилось, так что умения шли в подобное русло у каждого, кто вообще мог их применить просто так. И вроде дело окончено, но уходить по какой-то причине совершенно не хотелось. Причина сидела за соседним столом, перебирая обрезки ткани. Портной тоже не мог найти ничего важного, в итоге занимаясь или штопкой, или собачьими аксессуарами. Пёс благородно терпел, таская итоги под лестницу, где по ночам и спал, но иногда его можно было заметить в носках. И Каллиграф считал это очаровательным: даже не просто по причине того, что Пса любят все – важнее было то, что Портной искренне радовался этому, и во время работы не был склонен к привычным сантиментам. Видеть его спокойным всегда было приятно. Надо было завязать разговор. Надо было подойти, сказать что-нибудь, что прозвучало бы красиво. Но именно в самый важный момент все слова почему-то забывались, оставляя только чувство, будто лицо вот-вот задымится. Но ведь такой момент! Нельзя же продолжать топтаться на месте. – Друг мой! – Каллиграф попытался подняться, но вышло слишком резко: он едва не упал, зацепившись за ножку стола ботинком. – Как сегодня, э-э, дела идут? Портной едва ли не подскочил – то ли от внезапного звука, то ли от смущения. Краснел он в первую очередь ушами, а их, как назло, не было видно: с утра не причёсывался. Он встал, уставился в пол, наспех вытирая глаза рукавом: видимо, снова плакал над особо красивым узором. Сделал пару шагов вперёд, не поднимая глаз. – Ничего особенного... Правда, всё как обычно. Нашёл только брезент недельной давности, а деть некуда, не на палатки же его, ну правда... – А-а может, и на палатки! Имею в виду, когда-нибудь же... Не может же лес всегда быть опасным! И вообще, может, крышу им заделаем в следующий раз, когда ребята снова... Ну, ты понял! Каллиграф неловко улыбнулся, подходя ближе и едва не спотыкаясь о доски в полу. Пол был ровный, но он умудрялся упасть на ровном месте в любой ситуации, а особенно – в такие моменты. А Портной, в общем-то, не смотрел, куда идёт. Они столкнулись посреди зала. Большого и абсолютно пустого зала, где постоянно находилось вплоть до семнадцати человек, целая собака и иногда даже конь. Глупость, абсолютная глупость. Но, не задумавшись ни на секунду, Каллиграф обхватил Портного за талию точно в момент, когда они должны были упасть. Обхватил – и замер. Портной смотрел на него снизу вверх, неустойчиво повиснув в руках. Его пепельно-синие волосы были откинуты назад, открывая мягкие черты уже заметно порозовевшего лица, очки покосились, отражая влажный блеск голубых глаз. Он выглядел недоумённым, и Каллиграф зажмурился, готовясь отпустить, извиниться и сбежать наверх, чтобы обдумать всё это. Он не успел, потому что Портной вдруг засмеялся. Он редко это делал. Если делал – то надолго, но обычно забавные вещи заставляли его просто расплакаться чуть иначе. Сейчас же он хохотал, откинув голову и вцепившись в плечи Каллиграфа, порой вздрагивая в его руках, не в силах сдержать смех. – Ты... Ты чего? Не больно? Портной попытался ответить, но, взглянув товарищу в глаза, только сильнее захихикал, прижимаясь к нему и почти сползая на пол. Он смеялся до головокружения, до икоты, и успокоился только тогда, когда Каллиграф, чуть осмелев, обнял его покрепче. – П-прости... Мы ведь... Мы могли так легко разойтись! Зал такой большой, а мы тут... Как подростки, честное слово! Каллиграф с усилием моргнул, не в состоянии оторвать взгляд. Портной смеялся редко, но это всегда словно смягчало его черты ещё больше, как солнце, заливающее и без того красивый луг. Раскрасневшийся, тёплый, с очками, повисшими на одном ухе, он сейчас казался совершенно нежным на ощупь. – Ты такой милый... – ляпнул Каллиграф слегка невпопад и прикусил язык. – Это было признание? – Портной надел очки обратно, уже не стесняясь. – Да. Я давно хотел сказать, но как-то и случая не представлялось, и вообще... – Я тоже. Иди сюда, глупый ты. И именно в этот момент Каллиграф, кажется, понял, что он зря так боялся подобрать не то слово. Никто в этой таверне не был идеален. Они были просто людьми, собравшимися в одном здании, потерявшими память, имя, всё, кроме дела всей жизни. Но даже так порой можно обрести что-то новое.