Не плачет

— Ты будешь плакать, если я рассеюсь? Джакс нависает над Гэнгл тенью, заслоняя тусклый свет лампы её комнаты. Одной рукой прижимает к стене, а второй держит маску комедии, периодически опасно подкидывая. Гэнгл же молчит — поперёк горла встал тошнотворный ком из чистого ужаса, не дающий произнести и слова. Он вечно образуется, стоит взгляду Джакса упасть на неё. Та на грани какой-то паники бегает глазами по окружению в поисках выхода из ситуации. Не находит. Никогда не находила, ведь её критическое мышление отключается каждый раз, как Джакс смотрит на неё с лёгким прищуром. — Отвечай, — рука Джакса крепче стискивается на ленточках Гэнгл, заставляя её пискнуть. В голове всего одна мысль: унизительно. Как же унизительно и гнусно от самой себя за то, что она даже не пытается дать отпор. Потому что бессмысленно. Потому что она немощная и совершенно бесхребетная. Потому что боится Джакса до тремора в коленях. Выученная беспомощность, синдром жертвы, виктимность... Так оно называется? Пусть называется как угодно, Гэнгл плевать, она всё равно не имеет права на своё мнение. В этой комнате оно есть только у одного человека и Гэнгл им точно не является. Этот человек непонятным тоном — не угрожающим, но и не доброжелательным — продолжает бессмысленный допрос на пустом месте. — ты будешь? Вопрос нелепый, тупой — Гэнгл не понимает, зачем Джакс его вообще задаёт. Как-будто бы ему есть дело. С каких пор того волнует, будет ли оплакивать его персону очередная груша для битья? Ну, может, это почешет и без того завышенный до небес Джаксов эгоцентризм... В любом случае, Гэнгл осознаёт свой ответ. Нет. Она не будет. Клянётся, что не прольёт ни слезинки по нему — почему должна? Гэнгл ненавидит Джакса ровно столько же, сколько боится. Делает это жгуче и пылающе, до бессильной дрожи, злых слёз и криков в подушку по ночам. Всей своей душой и отсутствующим в её цифровой модельке сердцем. Она в курсе, что всем тут в цирке тяжело и каждый справляется с их ситуацией как умеет, однако не может ничего с собой поделать. Трудно по иначе относиться к тому, кто превратил её жизнь в ад. Ещё труднее будет испытывать жалость и искренне скорбить. Невозможно даже. Вот только Гэнгл сомневается, что Джакс желает услышать именно это. Никто подобного не желает, оно ножом режет даже самых стойких. Поэтому она тихо, едва слышно произносит предположительно единственный правильный вариант: — Да. Буду. Тишина. По лицу Джакса отчего-то сразу расплывается широкая улыбка — неестественная, почти пугающая. Он молчит. Очень долго молчит. Лишь рассматривает Гэнгл так, словно она какой-то неопознанный объект и ей от этого становится ещё более некомфортно, хотя казалось бы, куда уж более. Хочется спросить, что происходит, но Гэнгл предпочитает не нарываться. Поступить как обычно: забиться в угол и не отсвечивать, подождать... Чего-то. Ожидание. Всё её жалкое существование — пассивное ожидание чего-то. Хорошего или плохого. Господи, и вправду сплошное ожидание личности, добровольно засевшей в позиции жертвы... Как же ей отвратительно. А Джакс резко заносит руку вверх и с размаху швыряет маску об пол. Та с оглушающим звоном фарфора разлетается на десятки осколков по всему помещению. Гэнгл, глядя на горсть ошмётков у своих ног, несколько по тупому моргает. Не успевает понять, что она сделала не так и за что это было, как Джакс швыряет её в груду колящих обломков и наваливается сверху, придавливая своим весом к полу(не то, чтобы он был тяжёлым — просто Гэнгл была ленточкой). Заводит руку за спину и достаёт из пространственного кармана... Массивные, железные, заточенные ножницы. — Джакс, нет! — глаза Гэнгл тут же расширяются и она принимается нещадно извиваться, безуспешно стараясь выбраться из под него. Выглядит это... Ненамеренно показушно. Сопротивление слабое, еле ощущается. Хватка становится жёстче и Джакс издевательски чикает «орудием» прямо перед чужим лицом, вызывая новый поток слёз. Та начинает умолять надрывными всхлипами. — нет, нет, пожалуйста!.. Джакс... Джакс, что бы я ни сделала, прости меня! Прости, прости, прости, не надо!.. Джакс остаётся абсолютно равнодушным ко всем её мольбам. Невозмутимо берёт одну из лент задыхающейся от рыданий Гэнгл и вытягивает между лезвий ножниц. Не защёлкивает их, смотрит на реакцию. А она в свою очередь однозначна — паника. Лёгкие отказываются дышать, голова кружится, округа двоится, от страха желчь поднимается выше к глотке. Гэнгл из последних сил хрипит дрожащим, сорванным криками голосом: — Джакс, умоляю, не надо... — Знаешь, почему я это делаю? — Джакс с усмешкой наклоняет голову в бок и по-прежнему не совершает никаких движений ножницами. Гэнгл из-за собственной истерики не в состоянии ответить ничего, да и не знает она. Не знает, чем заслужила все эти годы мучений и с чего он с самого её появления испытывает к ней такое сильное презрение. Джакс нагибается к ней чуть ближе и негромко посмеивается. — Потому что мы оба понимаем, что ты не будешь. Лезвия ножниц складываются с оглушающим чиком и Гэнгл вопит. *** Джакс был прав. Конечно он был прав, он всегда прав, иначе и быть не может. Гэнгл и вправду не плачет, стоя у палатки рассеявшегося Джакса. Ей его не жалко, нисколечки — он получил то, что заслужил. То, о чём она ранее грезила днями напролёт. Гэнгл не плачет. Слёзы сами текут. Это не одно и то же, что рыдать. Рыдания — это нестерпимая внутренняя боль, скрежет в груди, тоска и горечь. А слёзы... Слёзы это просто неприятное жжение в глазах, мерзкая влага на щеках и солёный привкус на губах. Они выливаются бесконтрольно, случайно, без согласия. По кошмарной ошибке и сбое в системе. Наверное, когда Цифровой Цирк после удаления Кейна поломало на пиксели, внутри большинства его узников тоже что-то сломалось — случился глюк, баг, глитч. Иначе Гэнгл не может объяснить собственные всхлипы и факт рассеивания Джакса. Действительно лишь кошмарный лаг... И Гэнгл не плачет — боже, нет, она не плачет!