Where the Lake Never Freezes

Сделав глубокий вдох, он произнёс: — Тодороки. На лице Изуку застыло удивление, рот невольно приоткрылся в немом вопросе “что ты сейчас сказал?”. Удивление сменилось напряжением: брови нахмурились, рука потянулась к подбородку, словно он о чем-то размышляет. В этом напряжении словно бы и проскальзывала паника, но не злость. «Кто этот человек? Вражеский шпион? Нет, не похож. Шпион с фамилией короля — вряд ли. Шпион не стал бы раскрывать такую фамилию. Один из сыновей Короля? Насколько мне известно, они старше нас с Каччаном, а Шото похож на нашего ровесника. Или просто выглядит молодо? Тодороки… Какова вероятность, что…» — размышлял Изуку про себя, и все же спросил вслух: — Ты внебрачный сын короля или что-то вроде того? — Я… Что? — спустя будто бы вечность ответил Шото, переваривая вопрос Мидории. Изуку отнюдь не казался Шото глупым парнем. И, в целом, вопрос имел смысл, но все же застал его врасплох. Это было хорошее предположение, которое также означало, что травник не знал или забыл о четвертом ребенке короля Тодороки. Значит, он может манипулировать правдой с этого момента, как захочет: ответить да, признаться, что он четвёртый ребенок, или же сказать, что он дальний родственник. Все варианты были довольно неплохими, учитывая, что он не заметил в вопросе собеседника ни капли раздражения, лишь некое любопытство и осторожность. Размышляя, как лучше поступить: сказать правду или же частичную правду, Шото упустил момент для своевременного ответа и был прерван громким хлопком двери. — Какого хрена, половинчатый?! — крик разошелся по всей хижине. Пальцы охотника, испачканные в крови (видимо, животного) и земле, вцепились в чистую рубашку Тодороки, притягивая к себе. Опасно сузившиеся алые глаза требовали ответа здесь и сейчас, явно не принимая каких-либо отговорок и недосказанности. — Я не понимаю твой вопрос, Бакуго, — спокойным тоном произнес Шото, а хватка на его рубашке усилилась, заставляя встать на носочки. — Я спрашиваю, какого хрена ты на самом деле здесь забыл, пропавший принц Тодороки Шото?! Слова разрезали тишину комнаты, и стало слышно лишь тяжелое, почти рычащее дыхание блондина. Разноцветный взгляд встретился с алым, и только учащенное сердцебиение, ощущающееся где-то в горле, выдавало внутреннее напряжение. «А этот варвар, видимо, легенду помнит… Только вот откуда? Он вряд ли намного старше меня. Может, личные счеты? Не стоило его недооценивать», — мелькнуло в голове Шото. Он сглотнул ком в горле и ответил прямо и честно: — Я сбежал. Меня не будут искать, если ты переживаешь об этом. Точно не здесь. Бакуго с силой оттолкнул его, отпуская воротник, и вытер руки о свой красный плащ с меховым воротником, словно стирая грязь после прикосновения к “принцу”. Шото неосознанно сделал почти то же самое: поправил воротник рубашки, теперь уже заляпанной кровью и грязью с рук блондина после охоты, про себя вздохнув: «Только ведь чистую надел…» Кацуки уже открыл рот, чтобы ответить колкостью или снова задать вопрос, но был перебит Изуку: — Что значит “пропавший”? Каччан, ты что-то знаешь о нем? — Конечно, я, блять, знаю о нем, — он кинул свирепый взгляд на зеленоволосого, затем снова перевел его на “половинчатого”: — Но я бы хотел услышать объяснение получше, чем просто “я сбежал”. — У меня его… Нет, — только и ответил Тодороки, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Он поднял с пола полотенце, упавшее с его плеч, и сжал в руке. Внезапно пол под ногами стал очень интересным. — Я просто… Хотел узнать, как живут люди за пределами дворца. Если для вас проблематично мое присутствие, я пойму. Простите, что не сказал сразу. Горечь в его голосе затронула что-то в обоих парнях. После слов “хотел узнать, как живут люди” даже Бакуго словно немного остыл, хотя он все еще был недоволен ответом: вопросов в его голове стало только больше. Дело было даже не в самой формулировке, а в том, с каким отчаянием она была произнесена, что само по себе контрастировало со сложившимся образом довольно безразличного Шото. Мир не остановился, птицы продолжали петь свою песню, наполняя тишину, повисшую между ними. Первым нашел что сказать Изуку: — Если ты четвертый сын короля, почему о тебе никто никогда не говорил? Я слышал о троих детях, и везде так пишут… Что значит “пропавший”? — Мидория перевел взгляд на блондина, так как именно из его уст прозвучало это слово. Он ждал объяснения хотя бы от одного из них. — Значит, что я… — Ребят, мы с Бакуго такого оленя завалили! — оглушительно громко заявил Киришима из прохода в хижину. Заметив напряженную обстановку, затем знакомого цвета пятна на одежде Шото, он добавил: — А вы чего такие хмурые? Бакубро, ты когда успел с гостем подраться? — Заткнись, Дерьмоволосый, — процедил сквозь зубы блондин. Прежняя злость мгновенно вернулась к нему, напоминая всем о сложившейся ситуации. — Ну, давай! Рассказывай, что там у тебя, ваше высочество, — последнее он произнес ядовитым, пренебрежительным тоном, максимально давая понять свое отношение ко всему этому. Шото вздохнул, переводя взгляд с Киришимы на Мидорию, будто намеренно игнорируя почти красного от злости, как его сережки, охотника. Рассказать все от и до, поведать краткую историю, не упоминая проклятие, или же ограничиться пересказом своего плана на этот год, который может быть для него последним? — Ваше высочество? — переспросил красноволосый, обращая вопрос скорее к Бакуго, чем к тому, кому на самом деле принадлежит это обращение. Разноцветный взгляд снова встретился с алым, который больше всего желал получить ответы. — Я четвертый сын семьи Тодороки… — начал Шото. — Оху… Вот это да! Ай! — воскликнул человек-дракон, за что получил подзатыльник от Бакуго, который уже устал от того, что принц никак не договорит свою историю. — …И я сбежал. — Я думал, у Энджи Тодороки трое фефей… — не успевший договорить рот Киришимы был зажат рукой блондина. Тодороки воспринимал эти жесты как “продолжай говорить”. — За мной не придут сюда, потому что королевства враждуют, так что в каком-то смысле и я, и вы в безопасности. Поэтому я пошел именно в Мусутафу. Не только поэтому. Мне было интересно своими глазами увидеть “варваров” и узнать, действительно ли они такие, какими их описывал отец и брат. — Ну как? Действительно “они” такие? — губы охотника исказились в ухмылке, больше напоминающей оскал дикого зверя. Он стал медленно приближаться к Шото, как охотник, загоняющий добычу в ловушку. — Нет. Пока что я так не думаю. Вы кажетесь добрыми, — он посмотрел на Изуку и Киришиму, обращая эти слова им, затем перевел взгляд на блондина, который стоял почти вплотную к нему, заставляя чувствовать запах животной крови, смешанный с хвоей. — Кроме тебя. Ты вполне похож. Лицо Шото не выражало ни одной эмоции, которая бы дала понять, что он имеет в виду. Или хотя бы оправдала бы его резкое, по мнению остальных, замечание. Но Бакуго это лишь раззадорило, а ухмылка стала шире. Он поднял ладонь, в которой плясали маленькие искры. — Не слишком ли ты высокого о себе мнения, принцесса? — Стоп! Хватит! — вмешался Изуку и уперся рукой в грудь блондина. — Никакой магии в доме, Каччан! — О, это твоя магия? Искорки? — с неподдельным интересом спросил Тодороки, отчего у Бакуго, кажется, задергался глаз, а ладони произвели первый небольшой, предупреждающий взрыв. — Деку, отойди, я ему сейчас вторую половину лица разукрашу… — Каччан!!! — Мидория уже буквально втиснулся между ними, пытаясь предотвратить драку, которую ну очень хотел начать его друг. — О, взрывы. Понятно. Тебе… Подходит, — заключил Тодороки. — Шото! — в отчаянии взвыл зеленоволосый. — Я не особо понимаю, что происходит, — вмешался Эйджиро, — но, ребят, пойдемте поедим, а? На сытый желудок приходят более умные мысли! Поедим жареного мяска и разберемся, что делать дальше. — В твою тупую башку они даже на сытый желудок не придут, — огрызнулся Бакуго, но все же отступил. — Пусть Деку разбирается. Раз папаша принцессы сюда не сунется, мне плевать, что там с ним. Лишь бы под ногами не мешался, — он резко развернулся, задев Изуку плащом, и тяжелой, уверенной походкой направился к выходу. — Стой, Бакуго. Откуда ты знаешь про меня? Охотник остановился. В ладонях заиграли искры, плечи заметно напряглись: то ли от вопроса Шото, то ли от того, что он больше ни секунды не хотел находиться с ним в одном помещении, а его задерживают. А может, все вместе. — Не твое дело, двумордый, — бросил он через плечо, и, хлопнув дверью, скрылся на улице. — Надеюсь, ты останешься, — Киришима широко улыбнулся, словно подбадривая Тодороки, и, кивнув ему, оставил парней наедине, поспешив за другом. На некоторое время в комнате повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Мидория медленно прошел в центр гостиной, сел на скамейку и, опершись локтями в колени, сложил голову на руки, сцепленные в замок. Он молча смотрел куда-то перед собой минуту, но по ощущениям для Шото, который так и застыл, прислонившись к стене, прошли все десять. — Сядь, пожалуйста, — пугающе спокойным тоном произнес Изуку. Когда Тодороки сел рядом, он продолжил, переводя взгляд на него: — Есть еще что-то, что нам стоило бы знать, оставляя тебя жить с нами? Есть еще какие-то секреты? — в голосе не было обиды или злости, казалось, что он действительно просто интересуется, что ему важно знать это, чтобы принять какое-то решение, которое на него взвалили два других сожителя. Шото задумчиво разглядывал перчатку, пытаясь понять, относится ли эта тайна к тому, что стоило бы знать ребятам. За эти одиннадцать лет он в совершенстве овладел контролем над эмоциями, чтобы ненароком не повторилось то, что произошло с его матерью. И сейчас его было действительно трудно вывести из себя: осталось очень мало вещей, которые вызывали бы у него негативные и какие-либо другие чувства. Но и гарантировать, что проклятие не вырвется наружу, он тоже не мог. — Я думаю, что нет, — Тодороки сделал паузу. — То есть… Нет чего-то, что могло бы повлиять на… Вас. Прости за это все. — Не нужно, — Изуку махнул рукой. — Ты, по крайней мере, не соврал. Хотя мог бы. И, наверное, должен был, но… — его губы дрогнули в легкой улыбке. — Но ты не стал. — Я доверился тебе. Мидория коротко кивнул. Их доверие друг к другу было взаимным, пусть они и познакомились с утра. Что-то — интуиция, шестое чувство или вроде того — заставляло чувствовать себя в безопасности. — Оставайся, пока не заживет нога. Но все же, что ты вообще планировал делать в городе, не зная ничего ни о людях, ни об обычаях, и я уже не говорю о жилье. У тебя просто сумка с вещами, как я понял… Для странника ты совсем не подготовлен. Конечно, травник хотел спросить гораздо больше. Задать более точные вопросы. «Почему он сбежал? Почему его существование скрывали? Сбежал ли он навсегда, или это подростковый бунт?» Но в то же время ему казалось, что ответы на эти вопросы будут значить гораздо больше, чем он может понять. Или что за этими ответами кроется нечто большее, чем он сможет принять. Гетерохром же облегченно выдохнул после слова “оставайся”. — Я взял достаточно денег, чтобы купить то, что мне может понадобиться. Или снять жилье на первое время. А потом… не знаю. Я не был уверен, как далеко зайду, так что у меня не было данных, из которых я мог что-то спланировать. Шото пожал плечами. В его голосе совсем не было неуверенности потерявшегося ребенка, которым он, по сути, являлся, чему не мог не удивляться Мидория. Хотя в их мире не редкость, когда по исполнении пятнадцати дети съезжают от родителей, или же спустя полгода идут на государственную службу, это казалось совершенно другой ситуацией. Здесь не было, на кого положиться и куда вернуться. Так это выглядело со стороны. — Надеюсь ты найдешь свой путь, Т…Тодороки, — только и смог сказать зеленоволосый в качестве поддержки. — Обращайся ко мне просто «Шото», пожалуйста. — Да, конечно! Извини, Ш-шото, — на веснушчатом лице расплылась смущённая улыбка. На душе у обоих стало гораздо легче. Изуку был рад, что не придётся гостя, или же нового друга, звать по фамилии короля вражеского государства, а Тодороки почувствовал себя комфортнее от того, что с ним не фамильярничают. Они проговорили на совершенно разные темы еще час или два. Изуку, будучи наверняка одним из самых любопытных людей на свете, задавал все вопросы, которые только приходили в голову, но обходил стороной темы, касающиеся причин побега или же королевской тайны, и таких личных, как шрам на левой стороне лица юноши. Одним из первых его вопросов был про то, какой магией обладает принц. Изумрудные глаза расширились от удивления, когда тот признался, что унаследовал магию от обоих родителей — и огонь от отца, и лед от матери. После этого Тодороки еще минут двадцать описывал особенности магии его сестры и братьев, пока травник все записывал в свою тетрадь, заверив, что эти записи не увидит даже Каччан. Однако демонстрировать свою силу огня принц отказался, ссылаясь на плохой контроль над ним. Лед он пообещал показать, когда они будут на открытой местности, так как тоже недостаточно хорошо им владеет и боится испортить скромное имущество ребят. Также Мидория узнал, когда день рождения Шото: оказывается, он был младше него и его друзей примерно на полгода. Это немного успокаивало. Значит, парню не придется врать про свой возраст в городе, а врать юноша, судя по всему, умел скверно или не умел вовсе. Но это все равно не имело значения, так как у него не было никакого удостоверения личности. Эту проблему они тоже обсудили и пришли к выводу, что Каччан, используя свои связи в городе, попробует сделать ему правдоподобный паспорт за эту неделю. С фальшивой фамилией, разумеется. Осталось только попросить об этом (убедить в необходимости) самого Каччана. Когда они вышли на улицу, солнце уже садилось за горизонт, окрашивая небо в оранжевые и розовые тона. С началом весны день стал длиннее, но в чаще леса оно все равно скрывалось за верхушками деревьев раньше, чем в городе. В центре поляны перед хижиной, где земля была выложена камнем, Бакуго и Киришима развели костер, чтобы приготовить оленя, пойманного днем. Пока ребята беззаботно болтали в доме, охотники уже освежевали добычу, поделив мясо на части для продажи на рынке и для себя. Изуку присел на бревно с высеченным сиденьем напротив точно такого же, где сидели двое других друзей, и похлопал рядом с собой, приглашая Шото сесть рядом. Он присел, вытянув больную ногу перед собой, а левую руку положил между колен. Это было не столько попыткой скрыть или спрятать, сколько проявлением привычки. Он завороженно смотрел в центр костра, где пламя было ярче всего. Глаза немного слезились, стали мелькать темные пятна, заставляя проморгаться. На улице уже было достаточно прохладно, но костер приятно согревал и обдавал жаром лицо. При таком освещении его шрам на лице выделялся гораздо сильнее, приобретая явные очертания, а глаза же, наоборот, стали одного глубокого темного цвета. Красноволосый, ярко улыбаясь, протянул гостю шампур с поджаренным мясом. — Ты когда-нибудь ел оленя, приготовленного на костре? — Нет. Я не помню, чтобы пробовал оленину,— Шото взял шампур левой рукой и задумчиво покрутил его перед собой, осматривая кусочки мяса с неровными краями. — Ты не снимаешь ее, даже когда ешь? — вдруг спросил Бакуго и кивнул на перчатку. — Снимаю. — Тогда что же, ты неделю собираешься стесняться? — он фыркнул. Изуку не оглашал свое решение, но, видимо, Бакуго и без того знал, что “разноцветную зверушку” тот захочет оставить в любом случае. — Да, бро, если у тебя там меньше или больше пяти пальцев, мы не будем смеяться, ты не подумай, — улыбка Киришимы вынуждала расслабиться. — А шрамы — это мужественно! Вон, Бакуго светит шрамами на сиськах и не стесняется! — Завались, Дерьмоволосый! — Бакуго ткнул его шампуром в бок, но тот не оставил ни царапины, и блондин недовольно фыркнул. — Не всем же быть такими же твердолобыми идиотами, как ты. И это грудные мышцы, а не сиськи, придурок. Только сейчас Тодороки заметил, что у охотника, на самом деле, множество шрамов на груди и животе. Один из них, особенно глубокий, шёл наискосок через кубики пресса и заканчивался чуть ниже пупка. У человека-дракона, напротив, шрамов не было совсем, кроме одного, едва заметного, на веке. Очевидно, его кожа была прочнее человеческой, даже если не учитывать участки, покрытые красной чешуёй. — Это не шрам. И у меня пять пальцев. — Тогда не сиди как придурок, — фыркнул Кацуки и яростно откусил кусочек мяса прямо с шампура. — Каччан, так нельзя! — вмешался Изуку. — Шото, если тебе некомфортно, ты можешь не снимать! — Все в порядке, Мидория. Полагаю, с моей стороны будет неприлично есть, не снимая. — Полагает он…— буркнул блондин и замер, когда перчатка была снята. Левая рука гетерохрома была покрыта чем-то иссиня-черным, похожим на окаменевшую лаву. Ее поверхность была будто шероховатой, а края не были ровными, как у шрама, будто она ползла вверх по руке, но внезапно остановилась, замерев на запястье и, может, даже чуть выше — рукав рубашки не позволял разглядеть. На кончиках пальцев было образовано подобие когтей, но недлинных, напоминающих края рассеченного камня. При движении сквозь трещины в ней едва виднелась бледная кожа, и это выглядело так, словно скверна была живой и дышала через эти отверстия. Она не блестела в свете огня, а, напротив, будто поглощала свет, тем самым показывая, что она является воплощением чего-то тёмного — тёмной магии. Повисла неловкая тишина, прерываемая потрескиванием костра. Никто не решался прокомментировать увиденное, да и подходящих слов как будто бы не находилось… Тодороки, последовав примеру Бакуго, откусил мясо, но сделав это более… Элегантно и аккуратно. Оно было очень горячим, что заставило замереть с куском во рту, дожидаясь, пока он остынет. — Ого, бро, это не больно? — первым нарушил тишину Киришима. Ему пришлось подождать, пока его высочество прожует, чтобы получить ответ, ведь с набитым ртом принцы не разговаривают. — Не больно что? — Ну, эта твоя… Штука на руке. Она болит? — Нет, — сухо ответил Шото, явно не желая продолжать эту тему. Бакуго не мог отвести взгляд. Он уже видел шрамы, но это было совсем, совсем другое. «Проклятие», — слово засело у него в голове. Вид не пугал — скорее вызывал злость на того, кто это сделал и вопросы «кто, зачем, почему, для чего?» Но ни один из них он не решился бы задать вслух. Точно не сейчас. Да и не его это дело. А вот Мидория с его пытливым умом изнывал от желания расспросить, все узнать, дотронуться, может даже провести пару экспериментов… Он также, в отличие от их простодушного друга, догадался, что это “нечто” имело какую-то связь с темной магией. «И совершенно точно, — думал он, — имеет связь с королевскими делами. Месть или, может, заговор? Из-за этого принц “пропал”?» — Шото, ты, конечно, можешь не рассказывать… — полушепотом произнес травник. — Но, если это влияет на твое здоровье, я бы хотел знать, — он неловко застыл, держа в руках шампур, так и не попробовав ужин. В его целях не было лезть тому в душу, не сейчас, но он бы хотел быть готовым, если что-то случится с его гостем. — Это… Она… Скверна — так её называли маги во дворце — влияет на мое настроение и наоборот. Она распространяется, если оно негативное. И это запускает цепную реакцию: если я расстроен, то она растет и я становлюсь злым, и чем больше она растет, тем еще злее становлюсь, пока не… — он замолчал, подбирая слова. Изуку замер, вслушиваясь в каждое слово, а Бакуго невольно забыл жевать и просто сидел с набитым ртом. Только Киришима, испытывающий слабость ко всему мясному, еле слышно чавкал, но этого никто даже не замечал. Блондин не замечал этого первые секунд десять тишины, оставленной Шото, после чего не выдержал и с силой пихнул локтем красноволосого в бок, чтобы тот перестал чавкать. — …Пока меня не успокоят, — выдохнул Шото. Если и были более подходящие слова, то он их не вспомнил. — И… — Мидория чуть прокашлялся, возвращая голос. — Как тебя успокоить? — Я хорошо контролирую эмоции. Можешь не переживать об этом. Шото безразлично пожал плечами. Его тон был полон ледяного спокойствия, словно с ним никогда ничего плохого и не происходило, и это не у него рука покрыта проклятием, реагирующим на эмоции. Но именно поэтому его тон был таким, и это автоматически добавляло правдоподобности его словам. Он уже потянулся зубами к мясу, но в итоге клацнул ими с пустым ртом, так как его прервал неугомонный травник, по всей видимости, с синдромом спасателя: — Но всё же… Если я как-то смогу помочь, я бы хотел знать, как. — Последний раз я сорвался в детстве. Тогда меня просто долго обнимала сестра. Большего я не помню. Он помнил. Просто не хотел говорить, в этом не было необходимости. *** В тот день скверна покрыла почти всю левую сторону тела — тяжелая, как камень, она выглядела как демоническая броня, захватившая в свои объятия маленького мальчика. Он кричал так, что потом неделю не мог говорить. — Мамочка! Верни мне её! Ей холодно, она ведь умрет! — Шото, тише, тише… — голос Фуюми эхом отдавался в голове, пока ее ледяные пальцы гладили по волосам. Сестра крепко обнимала брата, который рыдал перед ледяной статуей своей матери. Не было слов, которые могли бы его утешить. Тогда не было ничего, что могло бы объяснить маленькому Шото, почему так произошло. Для него все случилось потому, что тот долго плакал, а маме пришлось снимать проклятие силой. И в этом тоже был виноват он, потому что не смог сдержаться. Потому что не понимал, что с ним происходит. Он не помнил, что шептала сестра, прижимая его к груди, когда лед покрыл всю комнату, сдерживая жар от левой стороны мальчика. Не помнил, как обжигал сестру своим пламенем, выходящим из-под контроля. И не помнил, как именно скверна начала отступать — словно зверь, которого приручили. Шото всегда помнил лишь цену своим эмоциям, которая стояла перед ним вечно молодой, закованной в лед мамой. *** — Ох… — выдохнул Изуку. Его щеки покрылись легким румянцем: было это из-за жара огня или от мыслей об “исцеляющих” объятиях — кто знает. — То есть, — начал Бакуго, проглотив мясо, — тебя обнять надо, если ты расстроишься? — он говорил это с легкой насмешкой, которая вряд ли была услышана адресатом вопроса. — Наверное? — в голосе Шото был скорее вопрос, чем утверждение. — Не уверен, поможет ли это так же спустя десять лет. Кацуки пытался переварить всю полученную им за короткий срок информацию. Итак, скверна растет от негативных эмоций, и ее рост пропорционально усиливает эти эмоции; чтобы избавиться от роста, необходимо усмирить эмоции; чтобы усмирить эмоции, надо успокоить (обнять?) его. И эта скверна уже с ним по меньшей мере десять лет, значит, он не испытывал негативные (а другие?) эмоции столько же времени. Это многое объясняло из поведения принца: его некую отчужденность, безразличие к нападкам блондина: начиная с кинжала, приставленного к лицу в ловушке, и заканчивая угрозой раскрасить лицо в хижине. «Или у него нет инстинкта самосохранения, или же он сам по себе холодный, как лёд. Но вероятнее второе», — заключил Бакуго у себя в голове. — И за эти десять лет она не пошла дальше? Ты, типа, вообще ничего не чувствовал все это время? — блондину, который буквально жил эмоциями, не давал покоя этот вопрос. Про себя он подумал, что в первый же день полностью покрылся бы этой хренью. — Чувствовал. Просто избегал негативных мыслей, — ровно ответил Тодороки. Ему не нравился этот допрос во время ужина, но он понимал: чтобы с ними жить неделю, парни должны узнать о нем и в том числе о его тайне чуть больше. «Доверие — это то, что в первую очередь располагает к тебе людей», — Шото вспомнил слова сестры. И он надеялся, что своей честностью сможет заслужить это доверие. — Это очень мужественно, бро! — воскликнул Киришима, поднимая сжатый кулак в знак поддержки и ободрения. После слов красноволосого все вопросы исчезли, если они и были в головах парней. Бакуго не отличался сентиментальностью и особенно не был склонен к жалости, он не любил слабаков и нытиков. Но в словах гетерохрома не чувствовалось желание получить какую-то поддержку, и блондин, как и его друг, не мог не проникнуться уважением к принцу. Для него важную роль в жизни играла дисциплина, в то время как Тодороки большую часть жизни только и делал, что контролировал себя, а это и есть высшая степень самодисциплины, в понимании Бакуго. Изуку же для себя решил, что в более приватной обстановке еще расспросит о природе этой самой “скверны”. Ему не давал покоя вопрос о том, почему она осталась на руке, если эмоции были под контролем так долго; и менее важный, но все же интересующий: связана ли она как-то со шрамом на лице, который тоже был слева, как и проклятие. Это определенно должно было иметь какую-то связь, иначе как еще у принца мог появиться такого рода шрам? Ребята сидели в относительной тишине, прерываемой редкими шорохами, доносящимися из чащи леса. Где-то вдали ухала сова. Солнце уже скрылось, уступая небо яркой луне. Разноцветный взгляд устремился к ночному небосклону, усыпанному звездами. Здесь, в глуши, где единственным источником света были тлеющие угли и луна, они казались гораздо ярче, чем из окна его комнаты в замке. Они выглядели больше, значительнее. Шото подумал, что хочет видеть это каждый следующий день, пока у него есть время. Он не считал дни и не знал, сколько их у него осталось, и что будет потом — тоже. Впервые для него важнее было здесь и сейчас. Киришима лениво ворошил угли пустым шампуром, а Изуку ушел куда-то в свои мысли. Шото уже запомнил этот взгляд, устремленный в одну точку — парень словно перемещался куда-то, где раскладывал мысли по полочкам. Бакуго вдруг резко поднялся и, не глядя на Шото, бросил: — Завтра покажу тебе, как делать ловушки. Не хочу, чтобы ты падал в них, как слепой котенок. У меня и без тебя дел полно. Начнем с той, которую ты сломал. — Я не планировал больше падать, — парировал Тодороки. — Кто тебя знает, принцесса, — Бакуго воткнул шампур в землю и направился в сторону дома. — Разбужу на рассвете. Киришима перегнулся через тлеющие угли и с заговорщической улыбкой прошептал Тодороки: — Кажется, ты ему понравился, — на что в ответ получил лишь недоумевающий взгляд на безэмоциональном лице, а Изуку тихонько хихикнул. Прежде, чем хлопнула дверь хижины, можно было расслышать негромкое ворчание охотника: «Ничего подобного, Дерьмоволосый!» Мидория доел последний кусок с шампура и воткнул его рядом с оставленным Бакуго. Он подтянул колени к груди и положил голову на скрещенные руки. — Если Каччан тебя будет будить, то советую лечь сейчас. Он, и правда, встает с первыми лучами солнца. Поэтому и ложится так рано. — О, вот как… — выдохнул Шото. — Никогда не любил ранние подъемы, — он встал, повторив за Изуку действие с шампуром, и, сделав благодарный поклон Киришиме, произнёс: — Мясо было очень вкусным. Спасибо. Доброй ночи, – последнее он сказал уже обоим парням и отправился вслед за Кацуки. Тодороки переоделся в ночнушку: простые хлопковые штаны и мужская сорочка на шнуровке в районе груди. В хижине приятно пахло вечерней свежестью и, кажется, тимьяном; он не был уверен, что пахнет именно им или что правильно его назвал, но от Изуку пахло точно также, когда они сидели у костра — настолько сильно, что дым от костра не перебивал травяной аромат. Бакуго, видимо, уже спал, потому что сверху не было слышно ни единого шороха. Ребята у костра если и говорили, то настолько тихо, чтобы было невозможно расслышать. Тишину прерывали лишь цикады, и поначалу они казались оглушительно громкими, но вскоре стали белым шумом. Лежать на футоне было непривычно жестко в сравнении с его мягкой и большой кроватью в замке. Парень долго проворочался, прежде чем понял, что оптимальнее всего будет лежать на спине, потому что в любой другой позе в кости что-то словно впивалось. Он никогда не считал себя неженкой, но и сравнивать было не с чем. И все же это было лучше ямы, в которой он провалялся неизвестно сколько времени. Возможно, лежать было неудобно как раз после синяков, которые оставила ловушка. Однако усталость взяла свое, слишком давно Шото нормально не спал, и день был крайне насыщенным. Он уснул с мыслями о том, что завтра вечером снова увидит звезды на бескрайнем небе.