На кухне твёрдые ножи

Если сразу после улицы, замерзнув как следует и вдоволь навалявшись в сугробах, выпить чаю горячего — даже немного пьянеешь. Вот они и смеются, наперебой болтают, как пьяные: Олег с алыми пятнами румянца на скулах, растрепанные Янка, Нюрыч, и Димка-Лукич, которому за шиворот напихали сосулек так щедро, что пришлось переодеваться в сухую рубашку (которую он хитроумно прихватил с собою заранее). Егору тоже напихали, но у него черный свитер — единственный, поэтому сушится прямо на нем. Знал бы, выходил бы на снежный бой с голым торсом, аки древний берсерк. — …А еще Игги Поп употребляет крепчайший бурбон и даже не морщится! — порождает Лукич новый факт. Почему и откуда Игги Поп — большая загадка, на проигрывателе создают тепло и уют свежие «Нойбаутен» с безумным конем на обложке, а Игги Поп как-то к слову пришелся. Но спор разгорелся нешуточный. — Тю-ю, — тянет сквозь зубы Олег. — Бурбон это что, он бы нашего одеколона попробовал. Нюрыч напевает хриплым голосом про Алена Делона, и все смеются (вышло прямо лучше оригинала, тоскливей). — Также Игги Поп может отжаться не менее сорока раз подряд и даже не запыхаться! Олег тут же допивает чай, показывая рукой, мол, обождите минутку, — и заряженный энергией грузинского листа, ложится плашмя на крохотный кусочек пола между книжным шкафом и столиком. И начинает с уханьем отжиматься. Он явно сегодня в ударе. Кудрявая челка то появляется над заварочным чайником, то, весело махнув, исчезает. — А на одной руке можешь? — подначивает Янка. — Могу… Но в задаче… этого не было, — пыхтит Манагер. Егор смеется вместе со всеми, протирает очки — а потом случайно останавливает взгляд на Янке. Она улыбается, но с оттенком… Егор не знает, как это назвать. Он вообще не очень понимает в последнее время логику людских настроений, а здесь — особенно и обоюдно. Наверно, этот блеск в глазах сродни нездоровому азарту — этакий отсвет костра, который еще полыхнет. Затем будут надуманная перепалка, трехдневная лежка лицом в стену и стремительный как бегство отъезд. Но пока она дразнит Манагера, мечтательно подпуская, может, он вообще бы отжимался без рук?.. Нюрыч считает, сбивается после тридцати и хочет, чтобы он начал снова. Олег примерно сопит, а Димка играет с котом на коленях, судя по лицу, придумав еще несколько убедительных фактов про Игги. — Всё! — наконец объявляет Олег, и ударив в ладоши перед собой, звучно шлепается на живот. — Ровно сорок! — Ну держись, Игги Поп, — покачав головой, мстительно цедит Лукич. Когда Олег вылезает из щели и падает на кресло, его встречают аплодисментами. Он не посрамил честь Союза, и получает в награду от Янки последний «каракум», развернутый, но еще не надкусанный. — И… мне попить бы… — просит герой пресекающимся раненым голосом. Нюрыч берется за чайник, но он как назло пуст и сух. — Яночка, свет, — просит Димка. — Поставь нам водички. — Чего?.. — щурится она, хотя явно слышала. — Посуетись по-женски, ну. — Почему это я? — продолжает она, выпрямляясь. — Ты ближе сидишь. — Нет. Ты ближе. (Они сидят на углу дивана и на табуретке на абсолютно одинаковом расстоянии от двери). Егор с Нюрычем переглядываются: началось. — Яна! Будь ласка, ну всё уже пересохло… — Сам сходи, может, обратно рассохнется. Они разыгрывают это каждый раз, когда компания выпивает первый чайник за вечер. С минимальными вариациями. Можно сказать, ритуал, их традиция малого народа. — Янка!.. — Нет! Что я вам, рыжая, что ли? Улыбнувшись, Нюрыч уже встает, но Егор забирает у нее чайник и сам идет на кухню. Давно пора было, если честно. За окном черно. Пока кипятится вода, он стоит, опершись бедром на край стола, и смотрит в декабрьскую темноту. Свитер почти высох, но от вошедшего куда-то вглубь костей холода Егора знобит. Возвращение чайника встречают с радостью едва не погибших от жажды в пустыне. — О, кипяточек! — потирает руки Лукич. — Вот, Яныч, а могла бы ты спасти нас, твоих лучших друзей! Ценой своей, можно сказать, жизни Егор добыл эту целебную влагу… Она закатывает глаза и крутит пальцем у виска, но всё же говорит Егору: — Спасибо. Манагер тоже что-то скрипит засушенным горлом. Нюрыч споро и ловко разливает всем по чашкам заварку, а Егор добавляет кипятку. — Вот, еще чучуть, — кивает Димка. — Итак, на чем мы… А, также известно, что Игги Батькович Поп — половой гигант и преуспел на поприще буржуазного секса. Манагер, только-только оживший от чая, но еще не вернувший обычную речивость, одними глазами показывает — всё как про него. — А ещё у Игги Попа огромные яйца, — вдруг изрекает Лукич самым серьезным тоном. Нюрыч прыскает, а Егор, признаться, даже давится чаем. Какие, однако, аспекты бытия… Но это цветочки, потому что Лукич продолжает: — Они не только огромные, но и луженые. То есть, ему хоть бы что: хоть ты их ногами пинай, хоть… — его чуть косящий блуждающий взгляд замирает на чайнике, — кипятком обливай — ему всё нипочем. Вот такой он, Игги наш Батькович Поп. И смотрит победно, мол, а на такое что скажешь? Но Олегу-то и правда — что, он по жизни театр абсурда и карнавальная культура в одном интеллигентном лице. И он говорит: — А у меня, может, тоже луженые яйца. И сам смотрит на Лукича: партизаны не сдаются, ватова-этова. Я вам ещё и не такое скажу. — Ты это серьезно сейчас? — спрашивает Янка, доливая себе кипятку. — Ну да, — приосанившись, Манагер гладит себя почему-то у ворота майки. — Абсолютно. — То есть, ты хочешь сказать, — продолжает она, — что ты круче Игги Попа? — Ну, это как посмотреть, — сразу пускается в философию Олег, но быстро вспоминает о роли: — В смысле да, конечно. Мы же решили. — Правда? — уточняет Янка, откладывая ложку на стол. — Да… Ааа, бля!.. Он взлетает с кресла как кот от резкого жеста, но большая красивая струя кипятка из Янкиной чашки всё же достигает цели. Видимо, совсем они не луженые. Егор видит, словно в замедленной съемке, как вода растягивается прозрачной медузой, парит и разбивается о ткань темных джинсов Олега в районе ширинки. А потом время принимает обычную скорость, и возвращается звук. Манагер со спинки кресла орет неразличимым потоком ругательств, хлопая себя по раздвинутым ляжкам. Нюрыч испуганно молчит, прижав красивую руку ко рту. Лукич, поначалу замерев, быстро отмирает обратно и отчитывает Янку, тормоша её: — Ты совсем того? Голову надо иметь! Ой, дурная… А она, глядя на Олега серьезно и прямо, как ребенок, говорит: — Получается, соврал. И пожимает плечами. Егора захлестывает невидимой горячей волной, будто это его кипятком окатили, да не по ленинским местам, а в лицо. Буркнув что-то, он боком вываливается из комнаты, задев рычащего Манагера и опомнившуюся, захлопотавшую Нюрыча. Ватные ноги несут его в ванную, которая скорее всего сейчас будет нужна. Чужая боль, гибрид мужской солидарности и богатой фантазии, горит ожогом на теле. Егор плюхается на чугунный ледяной бортик, и согнувшись пополам, утыкается в колени лицом. Закрывает голову руками и тихо стонет сквозь зубы. Как же она прекрасна. Это невыносимо.