Пробуждение от Иллюзии

***

— Да куда, блин, я должен вернуться!? Кто меня ждёт!? Да без разницы! Я без тебя никуда не пойду! Я люблю тебя! Парень быстро подошёл к Лиф и схватил её за плечо, но она скинула его руку и, выставив руки перед собой, толкнула парня со всей силой. Он не устоял на ногах и упал, сильно ударившись головой о землю —Лиф, нет! Не смей, прошу! Не делай эт.. Слова Ди не были услышаны, а слова девушки прозвучали как гром среди ясного неба: — Если нет меня — значит, и любви нашей нет.

***

Ночь была густой, как смола, и тяжелой, как камень, придавленный к груди. Ди резко подскочил на кровати, хватая ртом воздух, словно утопающий, выныривающий из бездонной пучины. Все внутри сжалось в тугой, болезненный узел, который, казалось, грозил разорвать его изнутри. Дрожащей рукой он нащупал на тумбочке привычную прохладу таблеток и бутылку с водой. Несколько штук проскользнули в пересохшее горло, обжигая, но принося лишь мимолетное, призрачное облегчение. Дозировка, давно ставшая привычной, теперь лишь слегка приглушала бурю, бушующую в его душе. Упав головой на подушку, Ди уставился в потолок. Там, в непроглядной темноте, он пытался разглядеть что-то, что могло бы отвлечь его от навязчивых воспоминаний. Но потолок был лишь белым, безликим холстом, на котором разворачивались картины прошлого, яркие и болезненные, как незаживающие раны. Почти два года. Два года с той ужасной ночи, когда мир Ди раскололся на осколки, оставив после себя лишь пепел и пустоту. Два года после того, как его братья, его сестра, его одноклассники – все, кто составлял его мир, его смех, его будущее – исчезли в одно мгновение. И среди них… среди них была она. Та, которую он любил. Та, которой он так и не смог сказать. Его пальцы непроизвольно сжались в кулак, вспоминая её лицо, её смех, её глаза, в которых отражалось солнце. Он помнил её так отчетливо, словно она стояла рядом, но прикоснуться к ней было невозможно. Она была призраком, сотканным из воспоминаний и сожалений. Реабилитация шла медленно, мучительно. Недели сменялись месяцами, месяцы – годами. Физические раны затягивались, оставляя лишь бледные шрамы, но раны душевные кровоточили, не зная покоя. Ночные кошмары были его постоянными спутниками, жестокими театральными постановками, где он снова и снова переживал тот роковой момент. А редкие, но от этого не менее пугающие галлюцинации, подкрадывались незаметно, искажая реальность, заставляя его видеть её силуэт в тени, слышать её голос в шелесте ветра. Каждый день был борьбой. Борьбой с самим собой, с болью, с чувством вины, которое разъедало его изнутри. Он вспоминал её слова, сказанные в тот последний, страшный сон: «Если нет меня – значит, и любви нашей нет». Эти слова, как острые осколки стекла, впивались в его сердце, напоминая о невысказанном, о несбывшемся. Он хотел кричать, хотел доказать ей, что это не так, что его любовь была настоящей, всепоглощающей. Но кричать было некому. Он вспоминал, как в том сне он упал, ударившись головой о землю. Это было так реально, так болезненно. И сейчас, лежа в своей постели, он чувствовал фантомную боль, отголосок того падения, которое стало символом его падения в бездну отчаяния. Ди закрыл глаза, пытаясь унять дрожь. Он знал, что завтра будет новый день. Новый день, который придется прожить. Новый день, который придется бороться. Но в глубине души, под слоем боли и тоски, теплилась крошечная, почти незаметная искра надежды. Надежды на то, что когда-нибудь, возможно, он сможет найти в себе силы жить дальше. Жить не только воспоминаниями, но и ради тех, кого он потерял.

***

Утро, словно нехотя, пробивалось сквозь плотные шторы, разгоняя остатки ночной тьмы. Но вместе с рассветом не пришло облегчение. Тяжесть прошедшего дня, словно невидимый плащ, окутывала Ди, делая каждый вдох болезненным. С трудом поднявшись с постели, он механически совершил привычные утренние ритуалы, чувствуя себя чужим в собственном теле. Спуск на кухню сопровождался приглушенным гулом голосов, который лишь усиливал ощущение отчужденности. Взгляд на дополнительные пальто, развешанные в прихожей, подсказал – сегодня они не одни. Войдя на кухню, Ди почувствовал легкий укол тепла, когда увидел знакомые лица. — Дядя Чес, Тётя Лидия. Доброе утро, как вы? Шатен, заметив его, улыбнулся и помахал рукой. — И тебе привет, малой. Мы в норме, ты как? — Просто прекрасно, — пробормотал Ди, опускаясь на свободный стул. Едва он успел это сделать, как перед ним появилась тарелка с омлетом. — Приятного аппетита, сынок, — произнес Глэм с привычной, но теперь кажущейся немного натянутой улыбкой, и сел рядом с женой. Вики, отпив глоток кофе, посмотрела на сына. — Ты как, Ди? Всё в порядке? — Я же говорю, мам, лучше не бывает, — уже с ноткой раздражения ответил парень, принимаясь за еду, не поднимая глаз. Взрослые переглянулись, и, не настаивая, присоединились к завтраку. С того дня, как Рон и Эйв ушли, Чес и Лидия стали частыми гостями в доме Глэма. Это было их общее убежище, место, где они могли вместе переживать боль утраты. И для Глэма с Вики это тоже было легче. Общая трагедия, словно невидимая нить, еще сильнее связала их, заставляя жить дальше, ради друг друга и ради Ди – единственного ребенка, оставшегося от двух семей. Мама и папа. Тетя и дядя. Ди любил их, без сомнения. Но в то же время, он отчаянно желал не видеть их. Внешность матери каждый раз была болезненным напоминанием о младшем брате, Хэви. Те же рыжие волосы, яркие зеленые глаза, почти такая же улыбка, россыпь веснушек… Отец и Лидия – полное отражение Рона и Эйвери. Оба блондины с голубыми глазами. В их чертах лица Ди улавливал те же черты, что принадлежали Рону и Эйв. Чес… Чес был единственным, кто не вызывал таких острых ассоциаций. Так уж сложилось, что гены рода Швагенвагенсов взяли верх, и из всех детей только Хэв отличался цветом волос. Остальные были блондинами. Но порой, даже в улыбке Чеса, Ди ловил отголоски той самой улыбки, которая принадлежала Рону – вечно задорному и веселому. Снова вспомнив братьев и сестру, Ди почувствовал, как его руки начинают дрожать. Он тут же сжал их в кулаки, пытаясь скрыть эту дрожь. Не хватало еще, чтобы отец это заметил. Хотя тот сейчас был полностью поглощен разговором с Чесом… Кажется , они обсуждали школу и Ди. Парень тряхнул головой, отгоняя навязчивые мысли и непонятный шум в ушах. Он внимательно посмотрел на отца. — Это, как сказал врач, будет неплохим шагом для реализации. Только надо, чтобы Ди согласился. — На что я должен согласиться? — встрял Ди, не дав мужчине закончить. Взгляды всех присутствующих тут же обратились к нему, полные беспокойства. Глэм откашлялся. — Ди, я… Я недавно разговаривал с твоим врачом, и он сказал, что у тебя отличные результаты в реабилитации. Ты большой молодец, но теперь требуется новый шаг и… — И для этого я должен вернуться в школу, верно? — закончил младший блондин, с призрением глядя на отца. — Если так, то я сразу говорю – я никогда туда не вернусь. Даже не проси. — Ди, но так тоже нельзя, — начала Лидия, — У тебя выпускной класс, и ты должен его окончить именно в школе, чтобы сдать экзамены. — Тётя Лидия, экзамены я сдам и без посещения школы, уж поверьте. Я не вернусь в школу. — Но Ди… — тихо начал Глэм, но Ди резко встал, отодвинув тарелку. — Я всё сказал. Спасибо всем за завтрак. Я у себя. Парень быстрыми шагами направился к выходу из кухни и вскоре скрылся из виду. Затем последовал оглушительный хлопок двери, заставивший вздрогнуть всех присутствующих.

***

В своей комнате Ди упал на кровать, закрыв лицо руками. Воздух казался густым и тяжелым, наполненным невысказанными словами и невыплаканными слезами. Каждый предмет в комнате, каждая тень на стене, казалось, шептали ему о прошлом, о тех, кого больше нет. Он чувствовал себя потерянным в лабиринте воспоминаний, где каждый поворот вел к новой волне боли. Он вспоминал смех Рона, его заразительный оптимизм, который мог развеять любую тучу. Вспоминал тихую мудрость Эйвери, ее способность видеть красоту в мелочах. Вспоминал беззаботные дни, когда мир казался простым и понятным, когда будущее было лишь светлой перспективой, а не тяжелым бременем. Теперь же будущее казалось серым и пустым. Школа, которую он когда-то любил, стала символом всего, что он потерял. Возвращение туда означало бы столкновение с реальностью, с пустотой, которая образовалась после ухода его братьев и сестры. Это было бы как попытка вернуться в прошлое, которое уже никогда не вернется. Он знал, что его семья пытается помочь, пытается найти способ вернуть его к жизни. Но они не понимали. Они не могли понять глубину его боли, тяжесть его утраты. Они видели лишь внешние проявления, а не внутреннюю пустоту, которая разрасталась в нем с каждым днем. Ди закрыл глаза, пытаясь найти утешение в темноте. Но даже там, в тишине своей комнаты, эхо прошлого звучало слишком громко. Оно напоминало ему о том, что он потерял, и о том, что он никогда не сможет вернуть. И эта мысль, словно острый осколок льда, пронзала его сердце, оставляя после себя лишь холодную, всепоглощающую тоску. —Как отец не понимает?..– шепот, едва слышный, вырвался из его груди, сопровождаемый тихим всхлипом. Слезы, словно непрошеные гости, жгли глаза, затуманивая и без того серый мир. —Я не могу туда вернуться… А если кто-то вспомнит меня и будет о чем-то спрашивать? Или еще что? Нет! Я не хочу и не могу туда вернуться… Каждое слово было пропитано болью, отголоском той страшной аварии, которая вырвала из его жизни нечто бесценное, оставив лишь зияющую пустоту. Больница, психолог – все это было лишь попыткой залатать трещины, но душа оставалась расколотой. Десятый класс, проведенный в изоляции, стал для него убежищем, стеной, отделяющей от мира, который теперь казался враждебным и пугающим. И теперь, когда отец настаивал на возвращении, эта стена начинала рушиться, обнажая старые раны. —Но тебе придётся. Голос, спокойный, но твердый, прозвучал со стороны двери. Ди вздрогнул, поднимаясь на кровати. В дверном проеме стоял Чес, его дядя, с выражением, которое Ди не мог до конца расшифровать – смесь сочувствия и решимости. —Кмх… Ты что-то сказал, дядя Чес? – голос Ди был хриплым, словно он долго не говорил. Он снова вытер слезы, пытаясь придать себе хоть какую-то видимость спокойствия. —Да, я сказал, что ты должен вернуться в школу, как бы тебе этого не хотелось. —Нет, вы… Вы не понимаете…– Ди снова почувствовал, как подступает волна отчаяния. —Ох, ошибаешься.– Чес вошел в комнату, закрыв за собой дверь. Он сел на кровать рядом с Ди, его рука мягко легла на колено племянника. Тепло его прикосновения было слабым утешением, но оно было. —Ди, возможно отец когда-то рассказывал о том, как мы с ним в молодости играли в своей собственной музыкальной группе, а? – начал Чес, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, словно он видел прошлое. —Ну да, было дело… А это тут причём? – Ди с недоумением смотрел на дядю. —А при том… Очень давно мы должны были играть на разогреве у одной группы и у нас была репетиция. А перед ней мне сообщили, что моей матери не стало…– Чес на мгновение замолчал,затем его голос стал тише. —Так что я точно понимаю, кого тебе, но… Знаешь что? —Что…? – Ди тихо спросил, чувствуя, как в груди зарождается что-то похожее на надежду. —Брат, сестра… Это всё хорошо и они действительно ближе к тебе, как никто другой, но… Мама… Ну или отец… Это те, кто дал тебе ту жизнь, которой ты живёшь, и поэтому это отдельный вид боли… – Чес снова сделал паузу, собираясь с мыслями. —Но я с ней справился и, как видишь, живу дальше… А теперь, когда я потерял и обоих детей, и одного племянника… Я снова чувствую себя тем потерянным подростком, как и тогда… Но я справляюсь. И ты справишься, ясно? Слова Чеса были как бальзам на израненную душу Ди, но страх все еще сковывал его. Он чувствовал себя маленьким и беспомощным, как тот подросток, которым был когда-то Чес. —Я не думаю, что смогу… А… В итоге вы тогда выступили…?– спросил Ди, его голос дрожал от неуверенности. —Пф, конечно же нет…»– Чес горько усмехнулся. —Я был не в состоянии и теперь об этом очень сильно жалею. Я подвел всю группу и твоего отца в том числе, но он все равно остался со мной и помог. И тебе он пытается помочь, по этому прими это. Глэм не желает тебе зла, это я знаю точно. В его словах звучала не только боль утраты, но и глубокая, непоколебимая любовь. Любовь дяди, который, пережив свои потери, находил в себе силы утешать племянника. Чес встал, его взгляд задержался на лице Ди еще на мгновение, прежде чем он вышел из комнаты, оставив после себя лишь эхо своих слов и тихий шелест пыли, танцующей в лучах солнца. Ди остался один, но теперь в его одиночестве звучала не только тоска, но и робкая надежда.

***

Кабинет Глэма всегда казался ему местом, где время застыло в янтаре. Здесь, среди стройных рядов кубков и пожелтевших от времени грамот, воздух был пропитан запахом старой бумаги, пыли и едва уловимым ароматом парфюма, который уже давно выветрился из дома. Единственным источником света была настольная лампа, отбрасывающая длинные, ломаные тени на стены. В этом полумраке Глэм чувствовал себя призраком в собственном доме. Он перебирал бумаги, но буквы расплывались перед глазами, превращаясь в бессмысленные чернильные пятна. Его взгляд то и дело соскальзывал на фотографию, стоявшую вплотную к лампе. Стекло рамки бликовало, скрывая детали, но он помнил каждый миллиметр этого снимка. Четверо. Они были целым миром, который теперь рассыпался на острые осколки. Ди на фото выглядел почти счастливым — редкий, почти невозможный момент, запечатленный на пленку. Глэм судорожно вдохнул, чувствуя, как в груди разрастается холодная, колючая пустота. Он закрыл лицо ладонями, пальцы дрожали. Тишина в доме была оглушительной, она давила на уши, словно толща воды. Он пытался сдержать слезы, которые жгли глаза, но они всё равно прорывались, оставляя горячие дорожки на бледных щеках. Внезапный стук в дверь прозвучал как выстрел в пустом зале. Глэм вздрогнул, резко выпрямился и, смахнув остатки влаги с лица, нацепил привычную маску невозмутимости. Его голос, когда он разрешил войти, прозвучал глухо, с легкой хрипотцой. Дверь тихо скрипнула. В проеме показалась знакомая фигура. Ди выглядел непривычно потерянным, его плечи были слегка опущены, а в глазах, обычно холодных и отстраненных, читалась неприкрытая тревога. — Пап..? Можно? — голос сына был тихим, почти неуверенным. — Ди? Да, конечно, заходи, — Глэм сложил руки в замок, стараясь скрыть их дрожь. Ди прошел в кабинет, его шаги по паркету казались слишком громкими. Он опустился на стул напротив отца, и наступила тишина. Она не была уютной — она была тяжелой, наполненной невысказанными словами и общим горем, которое они делили на двоих, но каждый — по-своему. Ди долго смотрел в пол, сжимая пальцы в кулаки. Его голос, когда он наконец заговорил, был сухим и хриплым, словно он не пользовался им целую вечность. — Пап... Я подумал тут, да и дядя Чес помог... В общем... Давай попробуем насчет школы... Глэм замер. На мгновение ему показалось, что он ослышался. Смысл слов доходил до сознания медленно, как будто сквозь густой туман. Он поднял глаза на сына, и в этом взгляде было столько боли и внезапной, робкой надежды, что Ди отвел взгляд. Глэм слабо улыбнулся — это была вымученная, печальная улыбка, но в ней промелькнуло что-то живое. — Ди... Ты молодец... — он сглотнул ком в горле. — Я завтра же позвоню директору. — Хорошо... — коротко ответил Ди. Он поднялся так же бесшумно, как и вошел. Глэм проводил его взглядом, чувствуя, как в кабинете стало чуть светлее, хотя лампа всё так же тускло освещала лишь край стола. Дверь закрылась, оставив Глэма наедине с тишиной, но теперь эта тишина казалась не такой пустой. Он снова посмотрел на фотографию, и на этот раз, глядя на улыбающегося Ди, он позволил себе выдохнуть.