Комфортная зона отчуждения

«В мире нет никакой мистики. Есть лишь физика, биология и хищники, которые научились носить человеческую одежду».

Цитата Офелии Блэквуд

Биологический будильник человека — это чертовски несовершенный механизм, зависимый от уровня кортизола и мелатонина. Мой личный процессор дал сбой ровно в семь утра, когда резкий луч лондонского солнца пробился сквозь жалюзи и ударил мне прямо в левый глаз. Я глухо застонала, натягивая одеяло до самого носа. Вставать не хотелось физически. Моё тело требовало ещё как минимум два часа глубокой фазы сна, но расписание на факультете естественных наук UCL было беспощадно. Кое-как отлепив голову от подушки, я сползла с кровати. Минута у раковины помогла вернуть когнитивные функции в норму. Ледяная вода, привычный мятный вкус зубной пасты — чистая автоматика. Глядя на своё отражение в зеркале, я лениво отметила, что синие глаза после вчерашнего ночного марафона за картами генома выглядят слегка потускневшими, а иссиня-чёрные волосы запутались так, будто по ним пробежало стадо диких копытных. Впрочем, плевать. Расчёска решила проблему за пару секунд, а на уход за кожей у меня не было ни времени, ни интереса. Мода и бьюти-тренды — это пустая трата ресурсов. Я натянула свою любимую, застиранную серую худи на пару размеров больше нужного, простые тёмные джинсы и вышла из комнаты, ведомая исключительно обонятельным рецептором. Из кухни пахло жареным беконом и крепким кофе. — О, проснулась наша гроза палеонтологов! — сказал папа, сидевший за столом в очках и с ворохом архивных выписок, весело подмигнул маме. Он работал судебным архивариусом и обладал потрясающим умом, который, к моему глубокому сожалению, часто тратил на абсолютно дурацкие шутки. — Дорогая, посмотри на неё. Наша дочь так усердно изучает эволюцию, что сама скоро превратится в ископаемое, если не начнёт улыбаться хотя бы по утрам. Мама — тихая, умная женщина, заведующая университетской библиотекой — заливисто расхохоталась, отставляя сковородку. — Ну ладно тебе, Артур, не дразни ребёнка, — мягко сказала она, подходя к папе со спины и целуя его в макушку. Папа тут же перехватил её за талию, притягивая к себе, и что-то тихо зашептал ей на ухо, отчего мама снова смущённо порозовела. Я шумно вздохнула, усаживаясь на стул, и демонстративно закатила глаза. «Боже, они женаты уже больше двадцати лет, а ведут себя так, будто у них до сих пор первое свидание. Эта сахарная человеческая приторность и избыток окситоцина в их крови с утра пораньше всегда немного раздражали мою рациональную натуру.» — Ваша биохимия слишком активна для такого раннего часа, — пробурчала я, пододвигая к себе тарелку с яичницей и тостами. Кофе, слава науке, был налит — горький, чёрный и без капли сахара. Настоящее топливо для мозга. Я неторопливо жевала бекон, мысленно прокручивая структуру ДНК высших хищников, которую нам предстояло разбирать на лабораторной. Мысли текли плавно, пока взгляд случайно не упал на круглые настенные часы над холодильником. Стрелки показывали 08:32. Лекция профессора Грина начиналась ровно в девять. С учётом лондонских пробок на линии метро и времени на то, чтобы дойти до кампуса, вероятность успеть вовремя стремительно падала до нуля. — Ну, опоздаю и опоздаю. Подумаешь, — абсолютно спокойно, мертвецким голосом констатировала я факт, даже не ускоряя темп пережёвывания тоста. Профессор Грин, конечно, зануда, но ради его лекции я не собиралась устраивать панику и нарушать свой внутренний гомеостаз. Шлёп! Лёгкий, но весьма ощутимый подзатыльник от мамы застал меня врасплох. Не успела я возмутиться, как мама ловко схватила со стола недоеденный бутерброд с ветчиной и сыром, буквально всунула его мне в рот и развернула меня лицом к выходу. — Ещё чего! На занятия — шагом марш! Опоздаешь — Грин опять мне в библиотеке будет жаловаться, что его лучшая студентка игнорирует дисциплину. Бегом, Оффи! — скомандовала мама, наводя порядок в прихожей и уже протягивая мне мой рюкзак. Папа на заднем плане тихо посмеивался, возвращаясь к своим архивным бумагам. Даже не успев проглотить кусок тоста, я судорожно нацепила кроссовки, схватила рюкзак и буквально вылетела за дверь под мамино каноничное: «Куртку застегни, на улице промозгло!». Я бежала вниз по лестнице, на ходу запихивая бутерброд в рот и сердясь на то, что из-за этой суматохи мой пульс подскочил до ста двадцати ударов в минуту. Моя железобетонная зона отчуждения дала трещину прямо на пороге собственного дома. За порогом меня ждал серый, туманный Лондон. Лондонский туман в половине девятого утра — это не романтичная дымка с открыток, а влажная, промерзлая жижа, которая намертво забивается в легкие и превращает волосы в мочалку. Я летела по тротуару, практически втиснув голову в плечи, и мысленно проклинала этот город со всем его хваленым величием. «Зачем строить лучшие университеты мира там, где половину года ты чувствуешь себя как внутри сырого погреба?» — думала про себя я. Кроссовки отвратительно чавкали по влажной брусчатке. Перехожие — размытые серые силуэты под зонтами — расступались передо мной, как перед пулей. Хотя, скорее всего, они просто пугались моего вида. На ходу застегивать куртку, держать тяжелый рюкзак, чтобы он не бил по спине, и параллельно пытаться не задохнуться — задача со звездочкой. А, и вишенка на торте: у меня во рту все еще был мамин бутерброд. Я откусила огромный кусок, едва не прикусив язык, когда нога скользнула на мокром листе. Сыр показался мне резиновым, а ветчина — слишком соленой, но мой организм сейчас отчаянно нуждался в углеводах, поэтому я жевала так, словно от этого зависела моя жизнь. В принципе, почти так и было. Если я не успею на пересадку на линии Метрополитен, Грин закроет дверь аудитории прямо перед моим носом. Он ненавидел опоздания даже на тридцать секунд. «Давай, Офелия, шевели ногами. Эволюция не для того дала твоим предкам прямохождение, чтобы ты опозорилась перед занудой-профессором», — подгоняла я сама себя, проталкиваясь сквозь толпу у входа на станцию. Запах сырого подземелья, железнодорожного масла и сотен мокрых пальто ударил в нос. Я проскочила через турникет, чуть не сбив какого-то джентльмена в безупречной шляпе, и помчалась вниз по эскалатору, перескакивая через две ступеньки. Бутерброд наконец исчез в желудке, оставив после себя легкую изжогу и острое желание выпить литр воды. Поезд подъехал как раз в тот момент, когда я вылетела на платформу. Двери открылись, и я буквально ввалилась в вагон, тяжело дыша и держась за поручень так, словно это был спасательный круг. Рядом стояла девушка в стильном тренче, с идеальным макияжем и стаканчиком латте. Она посмотрела на мои растрепанные иссиня-черные волосы, на безразмерную мокрую худи и дикий взгляд синих глаз. Посмотрела — и аккуратно отодвинулась на шаг. Мне было глубоко плевать. Главное — поезд тронулся, и у меня появилось ровно одиннадцать минут, чтобы мой пульс опустился ниже критической отметки, а мозг перестал паниковать. Когда вагоны наконец выплюнули меня на станции возле кампуса UCL, Лондон встретил меня еще более плотным туманом. Я выскочила на улицу, закинула рюкзак на одно плечо и снова побежала. Часы на главном корпусе университета безжалостно приближались к девяти. Старинные кирпичные стены, которые обычно казались мне величественными, сейчас выглядели как полоса препятствий. Я влетела в нужный корпус, залетела на третий этаж, перепрыгивая ступеньки, и уперлась руками в колени перед дверью лаборатории эволюционной генетики. Часы на телефоне показали 08:59. Я дернула ручку двери, завалилась внутрь и… замерла. Вся моя железобетонная, выстраданная бегом зона отчуждения снова треснула, но уже не из-за мамы. Мои легкие горели, словно после марафона, а сердце бухало где-то в районе горла. Аудитория №304 на факультете естественных наук UCL встретила меня привычной стерильной прохолодой. Это был огромный, полукруглый амфитеатральный зал с высоким потолком и длинными рядами столов из темного дерева. В воздухе стоял стойкий, резкий запах антисептиков, формалина и мела — смесь, которая обычно мгновенно приводила мой мозг в рабочее состояние. На каждом столе стояли громоздкие электронные микроскопы, штативы с пробирками и закрытые боксы для биологических образцов, которые мягко гудели, поддерживая нужную температуру. Слава эволюции, профессора Грина за преподавательской кафедрой еще не было. Но почти все места на верхних ярусах уже были заняты. Я быстро окинула взглядом студентов, сидевших в зале. Моих друзей здесь, конечно, не было — Марк сейчас скучал на философии, Коннор размахивал кисточкой на раскопках, Кэндзи писал очередной код, а близняшки Аль-Мактум, скорее всего, еще только пили третью чашку кофе в своей роскошной квартире. На моем потоке эволюционной генетики учились совсем другие люди, и большинство из них вызывали у меня стойкое желание закрыться в герметичном боксе. Впереди, на первом ряду, как обычно, сидела «элита» нашего курса — аккуратные парни и девушки в отглаженных рубашках и фирменных университетских джемперах. Они уже разложили свои дорогие планшеты и идеально белые блокноты, готовясь записывать каждое слово преподавателя. Они пахли дорогим парфюмом, самоуверенностью и желанием получить гранты Клана Лоуренс. Рядом с ними кучковались типичные ботаны-зазубники, которые от страха перед Грином судорожно перелистывали страницы толстых учебников по молекулярной биологии. Когда я, тяжело дыша, прошла вдоль рядов, несколько человек подняли головы. Старосты курса, две девушки в безупречных блейзерах, окинули взглядом мою мокрую серую худи оверсайз, растрепанные черные волосы и кроссовки в грязи. Одна из них презрительно фыркнула и что-то шепнула другой. Для них я была чудачкой без чувства стиля, которая не умеет пользоваться расческой. Мне было глубоко плевать на их оценочные суждения: согласно результатам первого тестирования, мой IQ превышал их общий показатель на добрых сорок единиц. Я начала подниматься по ступенькам на самый верхний, полупустой ярус — мою любимую зону отчуждения, где можно было спокойно спрятаться от человеческой суеты. Студенты вокруг тихо шептались, и до моих ушей донеслись обрывки разговоров: — …ты слышал про частные леса на севере? Говорят, там снова нашли изуродованные тела косуль. Полиция говорит, бешеные собаки, но мой отец видел фото… — Да ну, это же закрытые угодья Лоуренсов. Кто туда вообще сунется? Они охраняют территорию лучше, чем МИ-6… Я достала из рюкзака свой потрепанный рабочий блокнот и села на самый крайний стул у окна. Слухи о волках и Лоуренсах разрастались в Лондоне как раковая опухоль, и это начинало откровенно раздражать мой рациональный разум. Люди готовы поверить в любую чушь, лишь бы не признавать, что природа иногда просто бывает жестокой. Вдруг громкие разговоры в аудитории мгновенно стихли. Дверь внизу снова открылась, и в зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как гудят микроскопы. *** Два часа лекции профессора Грина пролетели для меня как одно мгновение. Пока остальные студенты судорожно записывали каждое слово, засыпая над блокнотами, я с головой погрузилась в графики сравнительного анализа репликации ДНК палеолитических хищников. В этих сухих цифрах и генетических маркерах было свое, особое совершенство, где всё подчинялось строгой логике. — …Таким образом, эволюционная адаптация видов всегда идет по пути наименьшего сопротивления для сохранения энергетического баланса, — Грин выключил проектор и аккуратно сложил свои бумаги. — На сегодня всё. По аудитории прокатился облегченный вздох. Студенты начали громко сворачивать планшеты и громыхать стульями. Я тоже потянулась к рюкзаку, собираясь как можно скорее вернуться в свою уютную комнату. — Подождите, еще минуту внимания! — Профессор постучал ручкой по кафедре, призывая зал к порядку. — Для закрепления материала к следующей лекции вы подготовите сравнительные таблицы мутаций. Но это мелочи. Главное — через месяц вас ждет защита большого курсового проекта по эволюционной мимикрии. Работа масштабная, поэтому я уже разделил вас на команды. Список на доске. Желаю удачи. По залу прокатилась волна недовольного гула. «Работа в командах? Серьезно? Эволюция зачем-то создала меня интроветом, но университетская система настойчиво пыталась это исправить. Для меня коллективный труд всегда был настоящим кошмаром, где приходилось делить оценку с людьми, чей интеллектуальный уровень едва превышал уровень развития амебы.» — думала я. Я закинула рюкзак на плечо и спустилась по ступенькам к выходу, попутно бросив взгляд на распечатанный список команд, вокруг которого уже сгрудились однокурсники. — Офелия, о боже, мы в одной группе! — ко мне подскочила староста курса, та самая девушка в безупречном блейзере, которая утром так презрительно смотрела на мою мокрую худи. Сейчас на её лице была фальшивая, приторная улыбка. — Ты ведь поможешь нам с генетическим моделированием? Мы распределим задачи, ты сделаешь аналитику, а мы подготовим презентацию, идет? Я холодно посмотрела на неё, даже не замедляя шаг. — Презентация — это лишь красивая обертка для тех, кто не способен понять суть формул, — сухо отрезала я, проходя мимо неё. — Я сделаю свою часть работы. Ваша мне не интересна. Главное — не создавайте лишнего шума и не мешайте мне работать в лаборатории. Староста обиженно замолчала, а её подруга что-то злобно прошептала ей вслед. Моя зона отчуждения снова выстроила железобетонную стену вокруг меня. Мне было абсолютно всё равно, что они обо мне думают. Я вышла из корпуса университета на свежий воздух. Осталось только добраться домой, где меня уже ждали Кэндзи, Коннор, Марк и близняшки Аль-Мактум. Наш вечер обещал быть уютным, и я надеялась, что хотя бы сегодня обойдется без глупых разговоров о тупых темах