Генезис. Том 2.

14 октября 1986 года. Чикаго. Квартира Клэр. День. Изабель стояла на пороге, и вид у неё был такой, будто она не спала неделю, а питалась одним страхом. Дженни открыла дверь сама — Клэр посторонилась, поняв, что разговор предстоит семейный. Изабель переступила порог неуверенно, как зверёк, который впервые выбрался из норы и ещё не знает, не схватит ли его ястреб. Её тёмные волосы, вчера собранные в аккуратный пучок, теперь висели спутанными прядями. Под глазами залегли тени, губы были искусанными в кровь. Она куталась в серое пальто, слишком тонкое для октябрьского ветра, и прижимала к груди потрёпанную холщовую сумку. От пальто пахло сыростью и старой пылью — запахом особняка, который она принесла с собой. Дженни заметила её руки. Пальцы были расцарапаны — ногти оставили глубокие борозды на коже, и кое-где запеклась кровь. Это не было похоже на травму. Это было похоже на то, что делают люди, которым нужно почувствовать боль, чтобы не чувствовать ничего другого. — Проходи, — сказала Дженни тихо. Изабель вошла. Её глаза обежали комнату — диван, матрас, карты на столе, пистолет Саши, разобранный на части, — и задержались на Лизе. Та сидела у стены с блокнотом на коленях, и бумажное полотенце, прижатое к уху, уже пропиталось кровью. — Что с ней? — спросила Изабель. Голос у неё был хриплым, как будто она тоже не разговаривала несколько дней. — Маэстро, — сказала Лиза. — Дотянулся. — Он может. Он... — Изабель осеклась. — Можно мне воды? Макс молча налил стакан из графина на кухне и протянул ей. Она взяла стакан обеими руками, и Дженни увидела, как дрожат её пальцы. Вода плескалась через край, но Изабель не замечала. Она сделала глоток, другой, потом опустилась на стул, который пододвинул Артур, и закрыла глаза. — Я не могу долго, — сказала она. — Мать думает, что я в библиотеке. У меня час, может, полтора. — Ты пришла, — сказала Дженни. — Это уже много. Изабель открыла глаза и посмотрела на неё. В этом взгляде было что-то, что Дженни не ожидала увидеть: не просто страх, не просто отчаяние, а странная, почти невесомая надежда. Как будто Изабель годами ждала кого-то, кто войдёт в её дом и скажет: «Всё кончено», — и теперь, когда это произошло, она не могла поверить. — Ты не похожа на неё, — сказала Изабель. — На кого? — На свою мать. Я помню её. Она приезжала к нам, когда я была маленькой. Она была... тихая. Но в ней был стержень. Она не боялась смотреть матери в глаза. Ты тоже так делаешь. — Изабель помолчала. — Я всегда хотела быть такой. Но не смогла. — Ты сейчас здесь. Это важнее. Изабель покачала головой. Её пальцы сжали стакан. — Вы не понимаете. Мой отец... он был хорошим. — Слово «хорошим» она произнесла так, будто оно было на иностранном языке, который она учила в детстве, но забыла. — Он водил меня в парк. Рассказывал истории. У него был смех — громкий, как... как колокол. Мать тогда ещё не была такой. Или я просто не замечала. Она замолчала, глядя в стакан. Вода была прозрачной, но ей, казалось, виделось что-то другое. — Когда они купили театр, всё изменилось. Мать стала другой. Холодной. Она говорила, что это «возможность». Что Маэстро — не монстр, а партнёр. Что сила требует жертв. Отец не хотел. Он спорил с ней. Кричал. А потом... перестал. — Когда это случилось? — спросила Дженни. — Три года назад. После одного из представлений. Он пошёл в театр, чтобы остановить её, а вернулся... — Изабель прижала стакан ко лбу, как будто холод стекла мог унять боль. — Вернулся пустым. Сначала он просто сидел. Потом перестал есть сам. Потом перестал моргать. Сейчас он даже не смотрит на меня. Он не видит меня. Он не видит никого. Дженни опустилась на корточки перед ней. Она не касалась её — просто оказалась на том же уровне, чтобы их глаза встретились. — Твой отец ещё там. Где-то внутри. Я знаю, как это бывает. Джек — наш друг, — он тоже выглядит как пустая оболочка. Но иногда он говорит. Иногда он помнит. Он заперт, но не исчез. И твой отец тоже. Изабель всхлипнула. Слеза скатилась по её щеке и упала в стакан с водой — маленький круг разошёлся по поверхности. — Я не могу его спасти, — прошептала она. — Мы попробуем. Но сначала нужно остановить Маэстро. Изабель глубоко вздохнула, вытерла глаза рукавом и выпрямилась. Что-то в ней изменилось — как будто она приняла решение, которое откладывала годами. — Вот, — сказала она, доставая из сумки сложенные листы бумаги. — Это план театра. Я перерисовала его из отцовского кабинета. Он знал каждый угол. Думаю, он готовился... до того, как сломался. Артур взял листы, разложил на столе. Саша подошла ближе, вглядываясь в линии. План был подробным — коридоры, залы, гримёрные, машинное отделение. И, отдельно, тонкая красная линия, прочерченная от цокольного этажа до заднего входа в партер. — Подземный ход, — сказала Изабель, указывая на линию. — Его построили во время сухого закона для контрабанды спиртного. Мать думает, что о нём никто не знает, но отец записал его в своём дневнике. Он ведёт от старого угольного подвала на соседней улице прямо под сцену. Если вы пойдёте этим путём, Маэстро не заметит вас до последнего момента. — А что насчёт кулона? — спросила Дженни. — Ты упомянула его во дворе. Изабель снова запустила пальцы в сумку и достала маленький кожаный мешочек. Она не открывала его, просто держала на ладони. — Это не просто кулон. В нём — прах Маэстро. Точнее, его частица. Когда театр только построили, Маэстро дал первому Фэрфаксу этот кулон как знак сделки. Пока кулон цел, Сесилия может... не контролировать его, но влиять. Сдерживать. Если кулон уничтожить, связь разорвётся. Маэстро станет свободен, но Сесилия потеряет над ним власть. И тогда он будет уязвим. — Почему она до сих пор его не уничтожила? — спросила Саша. — Потому что без кулона Маэстро может обратить гнев на неё. Она боится этого. Она носит кулон постоянно. Даже спит с ним. — Значит, нужно снять его с неё. — Или разбить прямо на ней. — Изабель сжала мешочек. — Я пыталась. Однажды, ночью. Пробралась в её спальню. Но она проснулась. Сказала, что если я ещё раз попробую, я закончу как отец. Дженни взяла мешочек из её рук. Он был лёгким, но внутри что-то перекатывалось — как песчинка, только тяжелее. — Ты не закончишь как отец, — сказала она. — Мы не дадим. Изабель посмотрела на неё. В её глазах стояли слёзы, но она не отводила взгляда. — Кристиан, — сказала она. — Мой брат. Он хочет отдать себя Маэстро. Добровольно. Мать поощряет это. Она говорит, что это великая честь — стать частью коллекции. Но я знаю, что это такое. Я видела галерею. Это не честь. Это клетка. — Когда? — спросил Артур. — На представлении. Через три дня. Он собирается выйти на сцену и предложить себя. И мать позволит. — Мы не допустим. — Он не послушает. Он ненавидит меня. Ненавидит вас. Он думает, что сила Маэстро сделает его особенным. Он не понимает, что станет просто ещё одним портретом. Дженни вспомнила лицо Кристиана за ужином — улыбку, которая была больше похожа на оскал, и пальцы, опрокинувшие соусник на руку Макса. Он не был жертвой. Он был соучастником. Но и он был обречён. Как и все, кто входил в этот театр. — Мы попробуем его спасти, — сказала Дженни. — Но я не могу обещать. — Я знаю. — Изабель вытерла нос. — Я просто хочу, чтобы кто-то знал правду. О театре. О кулоне. О том, что случилось с моим отцом. Если со мной что-то случится, пусть это не исчезнет. — С тобой ничего не случится. — Ты не можешь этого знать. — Могу, — сказала Дженни. — Потому что теперь ты с нами. Изабель посмотрела на неё долгим взглядом. Потом её лицо сморщилось, и она беззвучно заплакала — не так, как плачут на публику, а так, как плачут люди, которые слишком долго держали всё внутри и наконец дали себе разрешение. Дженни придвинулась ближе и обняла её. Неуклюже, крепко, как обнимают младшую сестру, которую не видели сто лет. Изабель уткнулась лицом в её плечо и разрыдалась. Её спина вздрагивала, пальцы вцепились в куртку Дженни, и она больше не пыталась сдерживаться. От её волос пахло шампунем с лавандой — тем же, что и в особняке, — и Дженни почувствовала, как чужая боль перетекает в неё. Лиза, сидевшая у стены, отложила блокнот. Макс отвернулся к окну, чтобы не смущать. Артур и Саша молчали. В комнате было тихо — только всхлипы и дыхание. — Я боялась, что ты не придёшь, — прошептала Изабель, не поднимая лица. — Я пришла. — Я думала, что я одна. Что я последняя. — Ты не одна. — Дженни погладила её по голове, и пряди волос прилипли к мокрым щекам. — И не последняя. Бруксы не сдаются. Изабель отстранилась, вытерла лицо ладонями. Кожа на щеках покраснела, но глаза стали яснее — как будто слёзы смыли с них какую-то плёнку. — Вот, — сказала она, развязывая мешочек и доставая кулон. Это был небольшой медальон из тёмного металла, с выгравированной буквой «Ф». — Я украла его. Подменила. Мать носит пустышку. Я не знала, зачем мне это. Просто... чувствовала, что так надо. Дженни взяла медальон. Он был холодным, и от него шёл слабый, едва уловимый запах — тот самый, сладковатый. Запах Маэстро. Металл казался липким на ощупь, хотя пальцы оставались сухими. — Ты очень смелая, — сказала она. — Я не смелая. Я просто устала бояться. — Это одно и то же. Изабель слабо улыбнулась — впервые за всё время. — Мне нужно идти. Если мать заметит пропажу раньше времени... — Иди. Мы справимся. Изабель встала, взяла свою сумку. У двери она обернулась. — Дженни. Если ты увидишь моего отца... если ты сможешь... скажи ему, что я его помню. Даже если он не помнит меня. — Скажу. Изабель кивнула и вышла. Дверь закрылась с мягким щелчком. В комнате повисла тишина. Дженни сидела на полу, сжимая в руке холодный медальон с буквой «Ф». В нём была частица праха Маэстро — кусочек монстра, который держал её семью в страхе три поколения. И теперь он был у неё. — Это шанс, — сказала Саша, нарушая молчание. — Если мы уничтожим кулон до представления, Маэстро будет дезориентирован. — Но он всё равно будет силён, — сказал Артур. — Кулон — это сдерживающий фактор. Без него он может стать ещё опаснее. — Значит, мы должны нанести удар быстро. Сразу после того, как кулон будет уничтожен. — Кинжал выдержит? — спросил Макс. Артур достал кинжал из рюкзака. Лезвие всё ещё было смазанным, и от него поднимался слабый парок. Но гравировка, кажется, стала чуть чётче — как будто металл медленно залечивал рану. — Выдержит, — сказал он. — Должен. Дженни поднялась с пола, положила медальон на стол. — У нас есть план театра, подземный ход и кулон. Через два дня — представление. Мы должны быть готовы. — Будем, — сказала Лиза. Она уже снова рисовала в блокноте — на этот раз схему театра, с красной линией подземного хода, которую она переносила с плана Изабель на свою карту. — Я начерчу круги. Везде, где смогу. Макс поправил бинт на руке. — А я позабочусь, чтобы Кристиан больше никого не обжёг. Дженни посмотрела на них — на свою странную, собранную из обломков семью, — и почувствовала, как внутри разливается тепло. Не горячее, не обжигающее. Ровное. Спокойное. Как огонь в камине, который наконец разгорелся. — Мы справимся, — сказала она. — Все вместе. И впервые за этот день она почти поверила в это.