Генезис. Том 2.

9 октября 1986 года. Нью-Йорк. База «Круга», жилая зона. Вечер. Эмма сидела на краю жёсткой койки и смотрела на свои руки. Они дрожали. Не от холода — в помещении было тепло, даже душно, воздух стоял спёртый, пахнущий пылью и железом, — а от усталости, которая скопилась где-то глубоко в костях и теперь выходила наружу мелкой, противной дрожью. Тренировка у Такера выжала их досуха, а после неё — иглы Патель, анализы, бесконечные вопросы. Артур, Макс и Дженни ещё держались. Лиза уснула прямо в коридоре, сидя на полу и привалившись спиной к стене, блокнот выпал из её пальцев и лежал раскрытым рядом. Саша ушла докладывать Такеру. Эмма не спала. Она не спала уже вторые сутки, если не считать короткого провала в автобусе, который сном назвать было нельзя — так, темнота без отдыха. Бессонница стала её постоянным спутником с тех пор, как они вошли в особняк «Генезис» почти год назад. Иногда ей казалось, что она разучилась закрывать глаза без того, чтобы не видеть лица, которые боялась забыть. Она потянулась к карману куртки, где лежала смятая пачка сигарет. Пальцы нащупали картон, уголок порвался, и крошка табака высыпалась на бедро. Она отдёрнула руку. — Нельзя, — сказала она себе вслух. — Ты бросила. — Кому ты врёшь? Она подняла голову. В дверном проёме стоял парень. Лет девятнадцать, может, двадцать. Светлые волосы растрёпаны, как будто он только что оторвался от подушки. Карие глаза смотрели на неё с любопытством, но без навязчивости — как смотрят на незнакомую кошку, которая забрела на крыльцо и пока не решила, оставаться ли. Одет он был в простую серую футболку с закатанными рукавами и армейские штаны с карманами на бёдрах. Руки в мозолях, пальцы длинные — то ли музыканта, то ли рабочего. На запястье красная нитка, такая же, как у неё. От него пахло мылом и чем-то тёплым, хлебным. — Я не вру, — сказала Эмма. — Я бросила. — Я не про сигареты. — Он кивнул на её руку, всё ещё застывшую у кармана. — Ты сказала себе «нельзя», как будто это поможет. Но ты же всё равно достанешь. Может, не сейчас. Может, через час. Но достанешь. — Ты психолог? — Нет. Просто наблюдательный. — Он улыбнулся, и улыбка у него была открытая, почти детская, только морщинки у глаз выдавали, что он старше, чем кажется. — Меня Лиам зовут. Лиам Кросс. Я тот агент, которого Саша отправила с тобой в Брукфилд. Эмма вспомнила: «Эмма возвращается в Брукфилд. С ней пойдёт один наш агент». Она ожидала кого-то вроде Такера — сурового, молчаливого, с лицом, высеченным из камня. Но этот парень выглядел так, будто только что вышел из студенческого кампуса с томиком стихов под мышкой. — Ты? — спросила она, не скрывая скепсиса. — Агент? — А что, не похож? — Ты похож на того, кто вчера сдавал экзамен по литературе. — Я сдавал его два года назад. Завалил, кстати. — Лиам прошёл в комнату, остановился у стола, взял с подноса остывший чайник. — Шекспир оказался скучнее, чем я думал. А вот Мильтон — ничего. «Потерянный рай». Читала? — Нет. — Зря. Очень жизненно. Про то, как всё проиграть, но не сломаться. — Он разлил чай по кружкам — уверенно, по-хозяйски, — и протянул одну Эмме. Кружка была тёплой и слегка щербатой. — Твои друзья скоро проснутся. Я принёс еду. Там, на кухне. Ничего особенного — тушёнка, хлеб, консервированные персики. Но горячее. Эмма взяла кружку. Чай был горьким, перезаваренным, но горячим. Она сделала глоток и почувствовала, как тепло расходится по груди, оттаивая что-то сжатое внутри. — Ты всегда такой... — она запнулась, подбирая слово, — ...заботливый? — Нет. Обычно я готовлю только для себя. Но вы выглядите так, будто вас пропустили через мясорубку. А Такер, я слышал, даже не покормил перед тренировкой. — Такер — садист. — Такер — профессионал. — Лиам присел на край соседней койки, откинулся к стене, и пружины жалобно скрипнули. — Он считает, что голодный новобранец быстрее учится. Не спорю, но я считаю, что голодный новобранец просто злой. А злой новобранец делает глупости. — Ты много о себе воображаешь. — Есть немного. Он снова улыбнулся, и Эмма поймала себя на том, что хочет улыбнуться в ответ. Это было странно. Она не улыбалась уже несколько недель — с тех пор, как они вышли из цирка и заплатили Шёпоту. Она вообще разучилась улыбаться, кажется, ещё в Брукфилде, когда поняла, что Джек не вернётся. В коридоре послышались шаги. Потом голос Макса — неразборчивый, но явно недовольный. Лиам прислушался. — Это тот парень с ножом? — Макс. Да. — Хороший парень. Нервный только. Я пытался с ним пошутить, а он чуть не достал нож. — Он всегда чуть не достаёт нож. — Я заметил. — Лиам помолчал. — А ты? Всегда чуть не достаёшь сигарету? Эмма опустила взгляд в кружку. Чай уже остывал, и на поверхности плавала чаинка. — Ты не понимаешь, — сказала она тише, чем собиралась. — Чего? — Ничего. Она встала, поставила кружку на стол и вышла из комнаты. Ей нужно было воздуха — того, что пахнет не казармой, не потом, не оружейной смазкой. Она прошла по коридору, мимо спящей Лизы, мимо двери, за которой Макс что-то втолковывал Артуру, и нашла железную дверь с надписью «Выход на лестницу». Толкнула. Петли заскрипели. Лестница вела на крышу. Эмма не знала, можно ли сюда, и ей было всё равно. Крыша оказалась плоской, залитой лунным светом. Внизу, за сетчатым ограждением, раскинулся Квинс — серые коробки складов, ржавые краны, редкие огни в окнах. Где-то далеко, за Ист-Ривер, горел неоном Манхэттен — чужой, недосягаемый, и его огни отражались в низких облаках. Эмма подошла к ограждению, опёрлась на холодные перила. Ветер трепал волосы, забирался под куртку, и по спине побежали мурашки. Холодно. Хорошо. Она достала из кармана пачку сигарет. Посмотрела на неё. Смятая, с оторванным уголком. Внутри — три последние сигареты. Она вытянула одну, сунула в рот. Не зажгла. — Ты так и будешь стоять с незажжённой? Она не обернулась. Шаги Лиама были тихими, но она их услышала — он ступал мягко, почти неслышно. — Я не просила компании. — Я в курсе. — Он встал рядом, на расстоянии вытянутой руки. — Но внизу душно, а здесь звёзды. — Ты всегда лезешь, куда не просят? — Только когда вижу человека, который стоит на крыше с незажжённой сигаретой. Это выглядит как крик о помощи. Только без крика. Эмма резко повернулась к нему. Сигарета дёрнулась в губах. — Я не кричу о помощи. Я вообще не кричу. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Ты можешь это понять? — Могу. — Он не отступил, не обиделся. Просто смотрел на неё своими карими глазами, и в них не было ни жалости, ни осуждения. Только спокойное внимание. — Я тоже так думал. Пока не понял, что покой — это не то, что мне нужно. — А что тебе нужно? — Не знаю. Может, кто-то, кто не даст мне стоять на крыше с незажжённой сигаретой. Эмма хотела ответить что-то резкое, но слова застряли в горле. Она смотрела на него — на его дурацкую улыбку, на руки в мозолях, на красную нитку на запястье — и чувствовала, как внутри что-то трескается. Не ломается — именно трескается, как корка льда, под которой оказывается живая вода. — У меня есть метка, — сказала она тихо. Она достала из-под рукава свою красную нитку, показала. — Видишь? Это не просто украшение. Это проклятие. Все, к кому я привязываюсь, гибнут. Лиам посмотрел на нитку. Потом на неё. — Можно? — Что — можно? Он не ответил. Просто взял её за руку — осторожно, как берут раненую птицу, — и поднёс нитку к свету. Его пальцы были тёплыми и шершавыми. — Красная, — сказал он. — Как у меня. — Он показал своё запястье. — Значит, мы с тобой в одной лодке. — Ты не понимаешь. Это серьёзно. — Я понимаю. — Его голос стал тише, серьёзнее. — Я тоже терял людей. Сестру. Она была младше меня на два года. Её забрал Пожиратель — один из тех, кого «Круг» до сих пор не может выследить. Я был рядом и ничего не смог сделать. — Он отпустил её руку, но не отошёл. — После этого я решил, что больше никогда ни к кому не привяжусь. Потому что терять — это самое страшное. — И что изменилось? — Ничего. — Он улыбнулся, но теперь улыбка была другой — грустной, надломленной. — Я всё ещё боюсь. Но я понял, что не привязываться — это не защита. Это просто другой способ умереть. Только медленнее. Ветер усилился. Эмма зябко повела плечами, но не ушла. Она смотрела на Лиама и видела в нём то, что не ожидала увидеть: не пустую браваду, не дежурное сочувствие, а настоящее, выстраданное понимание. Он не пытался её спасти. Он просто стоял рядом. — Ты ошибаешься на мой счёт, — сказала она. — Я не добрая. Я не милая. Я злая, циничная и курю. — Я заметил. — Я не умею доверять. Я разучилась. — Я тоже. — Тогда зачем ты здесь? Лиам помолчал. Потом протянул руку — ту, на которой была красная нитка. — Потому что ты показала мне свою нить. А я хочу показать тебе свою. Эмма смотрела на его ладонь. Мозолистая, тёплая, с линией жизни, которая прерывалась у запястья — как будто кто-то перечеркнул её ножом. — Ты делаешь глупость, — сказала она. — Знаю. — Ты даже не знаешь, во что ввязываешься. — Знаю. В историю, которая началась в Брукфилде и закончится чёрт знает где. В историю, в которой девочка с красной ниткой пытается бросить курить. В историю, которая, возможно, убьёт меня. — Он не опускал руки. — Но я почему-то хочу быть её частью. Эмма почувствовала, как в горле поднимается комок. Она сглотнула. Ей хотелось оттолкнуть его, сказать что-то колкое, уйти с крыши и запереться в комнате. Но вместо этого она медленно, как в тумане, размотала свою красную нитку с запястья. — Это метка, — повторила она шёпотом. — Если ты наденешь её, ты будешь связан со мной. С нами. С тем, что за нами охотится. Обратного пути не будет. — Я знаю. — Ты идиот. — Возможно. Он взял нитку из её рук — осторожно, как что-то драгоценное. И, глядя ей прямо в глаза, намотал на свой палец. Потом завязал узелок — маленький, тугой. — Значит, я буду исключением, — сказал он. Эмма смотрела на узелок. На нитку, которая теперь соединяла их, — буквально, физически, как те нити на картах Пожирателей, которые она видела в архиве. Связь, которую нельзя разорвать. — Ты не понимаешь, что ты сделал, — прошептала она. — Понимаю. — Он опустил руку, но не отошёл. — Я принял твоё проклятие. Теперь у нас одно на двоих. Она хотела заплакать. Или засмеяться. Или ударить его. Но вместо этого стояла и смотрела, как лунный свет падает на узелок, и чувствовала, как внутри распускается что-то, что она считала навсегда замёрзшим. — Ты потом пожалеешь, — сказала она. — Уже жалею. — Он улыбнулся. — Но я всё равно рад. Эмма не нашлась, что ответить. Она просто стояла рядом, на холодной крыше, под равнодушными звёздами, и слушала, как ветер поёт в проводах. Внизу, на базе, её ждали друзья, тренировки, Чикаго, война. Но здесь и сейчас был только этот момент — и Лиам, который взял её проклятие и назвал его исключением. Она не знала, что будет дальше. Не знала, выживет ли он, выживет ли она, выживет ли кто-то из них. Но впервые за долгое время Эмма не чувствовала себя одной. — Спасибо, — сказала она тихо. — За что? — За то, что не ушёл. Лиам ничего не ответил. Он просто стоял рядом, пока луна медленно ползла по небу, а город внизу жил своей ночной жизнью — шумный, равнодушный, но теперь почему-то менее чужой. Эмма не зажгла сигарету. Она так и держала её в пальцах, незажжённую, и думала, что, может быть, действительно бросит. Может быть, уже завтра. Может быть, через неделю. Но когда-нибудь точно. Когда они наконец спустились с крыши, Лиам проводил её до двери комнаты. Лиза и Дженни уже спали — одна на койке, свернувшись калачиком, другая прямо на полу, подложив под голову рюкзак. Эмма остановилась на пороге. — Лиам. — М? — Если ты погибнешь из-за меня, я тебя убью. Он усмехнулся. — Договорились. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Холодный линолеум приятно остужал затёкшие ноги. В руке она всё ещё сжимала незажжённую сигарету. Эмма посмотрела на неё — и раздавила в кулаке. Табак просыпался на пол серой трухой, и несколько крошек прилипло к ладони. — Хватит, — прошептала она себе. — Накурилась. И впервые за долгое время она почти поверила в то, что говорит.