Генезис. Том 2.

5 октября 1986 года. Детройт. Фабрика «Форд-Парк», цех № 4. День. В цех они вошли через два часа после рассвета. Свет с улицы едва пробивался сквозь запылённые окна под потолком, ложился на бетон косыми бледными полосами. Воздух здесь был холодный и густой, пах ржавчиной, старым машинным маслом и чем-то сладковатым — тем самым, что теперь ассоциировалось только с одним. Лиза шла первой. За ней тянулась белая меловая линия — она выводила круги, подковы, пересекающиеся дуги на каждом третьем шагу, приседая на корточки прямо на ходу. Мел скрежетал по бетону, и звук этот разносился по пустому цеху гулким эхом. Каждый знак она рисовала медленно, с задержкой дыхания. Один неверный штрих — и защита лопнет, как мыльный пузырь. Бабушка Дженни говорила: «Рисунок должен дышать. Если линия дрогнула — стирай и начинай заново». Лиза не стирала. Рука шла ровно. Маркус шагал следом, нёс старые часы. Тяжёлые, с толстым выпуклым стеклом и ржавым корпусом, облезшим по краям. Внутри что-то тихо позвякивало — не тикало, а именно позвякивало, как будто шестерёнки цеплялись друг за друга в темноте. Он держал часы обеими руками, прижимая к животу, и от металла шёл холод, который пробирал даже через армейскую куртку. — Стой, — сказала Лиза, когда они дошли до середины цеха. Здесь потолок уходил выше, и колонны стояли реже. Она начертила последний круг — самый большой, метра три в диаметре, прямо в центре помещения. Белая линия замкнулась, и воздух вокруг сразу стал плотнее, словно на уши надавило. Лиза выпрямилась, встала на самой границе круга, подняла голову. — Дженни, ты в центр. Дженни молча кивнула и перешагнула белую черту. Под ногами хрустнула бетонная крошка. Артур, Макс и Эмма расположились по краям, за линиями. Лица у всех были серые от холода и недосыпа. Макс то и дело поправлял нож в кармане. Эмма сжимала в пальцах незажжённую сигарету, как талисман. Маркус встал рядом с Лизой, прижимая часы к груди. — Ты готов? — спросил Артур, глядя на Маркуса. — Нет. — Голос у того был глухой, с хрипотцой. — Но мать ждёт. Дженни вытащила из кармана маленький складной нож — Эмма одолжила. Рукоятка была тёплой от чужой ладони. Дженни сжала её и посмотрела на свою руку. Старый порез ещё не зажил, но кожа уже стянулась в тонкий розовый рубец. Она полоснёт рядом. — Начинаю. — Погоди. — Артур перешагнул через линию круга, подошёл к ней вплотную. — Ты уверена? — Уже нет. — Она коротко выдохнула, и этот выдох получился почти смешком. — Но назад не побегу. Он опустил взгляд на её ладонь. На старый порез, на свежий бинт, на красную нитку, которая сейчас пульсировала теплом. — Держись. — Держусь. Он вернулся за линию. Дженни подняла нож. Маркус шагнул вперёд — к самому краю круга, так что носки ботинок почти коснулись меловой черты. — Пустота! — крикнул он. Голос его дрожал, срывался, но эхо подхватило крик и понесло по цеху, дробя о стены. — Я пришёл договориться! Тишина. Густая, плотная, она навалилась на плечи и, казалось, вытянула из цеха все звуки — даже шаги, даже дыхание. А потом воздух начал нагреваться. Пошёл волнами, как над раскалённым асфальтом в самый зной. Сладковатый запах усилился и стал приторным, почти тошнотворным. Из дальней стены, из трещины в кирпичной кладке, начала сочиться серая тень. Она вытекала медленно, лениво, клубилась у пола, перетекала через ржавые рельсы и брошенные станки. Внутри неё, в глубине, проступали лица — размытые, как отражения в грязной воде. Те, чью память она высосала досуха. — Я отдам тебе свои воспоминания, — Маркус говорил громко, стараясь, чтобы голос не сорвался снова. — Год школьной жизни. Ты возьмёшь их и уйдёшь. Навсегда. Оставишь мою мать. Оставишь этот город. Пустота не отвечала. Она висела перед ними, переливаясь грязными оттенками серого, и от неё тянуло жаром. — Слышишь меня? — Слышу. Не голос. Вибрация. Воздух сам стал звуком, и звук этот шёл отовсюду сразу — от стен, от пола, от ржавых балок под потолком. Стены дрожали. Стекло в часах мелко задребезжало, и Маркус прижал их к себе крепче. — Твоя память не нужна мне. — Слова тянулись, как патока. — Твоя мать — не нужна. — А что тебе нужно? — Артур шагнул ближе к кругу. — Свежая кровь. — Пауза, и в этой паузе что-то заклокотало внутри тени. — Тёплая. С настроением. — Бери! — крикнула Дженни. Она полоснула ножом по ладони — резко, без замаха. Кровь брызнула на серый бетон, и капли задымились, как будто упали на раскалённую сковороду. Пустота дёрнулась. Метнулась к ней всей массой — и ударилась о невидимую стену. Белые линии круга вспыхнули холодным светом, мел засиял, как неоновая трубка. Тень отпрянула, зашипела — звук был похож на брызги воды на горячем масле. — Стоит, — выдохнула Лиза. — Круг держит. — Долго? — Макс уже выхватил нож и сжимал его побелевшими пальцами. — Минуту. Может, две. Дженни подняла порезанную руку. Кровь стекала по запястью, капала с пальцев, оставляла на бетоне тёмные, почти чёрные пятна. — Ты хотела крови — бери. Но сначала отпусти Маркуса и его мать. Пустота замерла. Она билась о границу круга — не рвалась, а именно билась, словно что-то огромное и невидимое упиралось в стекло. И в этой неподвижности было больше угрозы, чем в любом движении. — Кровь Бруксов, — прошептал воздух, и звук этот прошёл сквозь кости, отдался в зубах. — Старая. Сильная. Пахнет жертвой. — Я последняя. — Дженни не опускала руки. — Бери, пока я не передумала. Тень заколебалась. Медленно-медленно она вытянула нечто, похожее на руку — серую, зыбкую, без пальцев и без костей, один дым, — и коснулась головы Маркуса. Маркус застыл. Глаза его закатились, из носа потекла тонкая струйка крови, чёрная в полутьме. — Забирай, — прошептал он, и губы едва шевелились. Пустота начала тянуть из него светлую дымку. Она выходила из висков, из макушки, из полуоткрытого рта — тонкие, светящиеся нити, которые тут же втягивались в серую тень. Маркус отдавал год. Не самый важный, не самый счастливый, но живой. Лица одноклассников — прыщавые, смешливые. Имена учителей — миссис Харрис с родинкой на щеке, мистер Гэллоуэй, который вечно кашлял. Первая контрольная по математике, страх перед красной ручкой. Первая драка в раздевалке — разбитая губа и вкус крови во рту. Вкус школьного обеда — резиновые сосиски и жидкое пюре. Запах меловой доски и мокрой тряпки. Звонок на перемену — пронзительный, дребезжащий. Всё это плыло в воздухе и втягивалось в серую тень, исчезало навсегда. Маркус пошатнулся, но устоял. Эмма рванулась к нему и замерла у самой черты — не могла переступить. — Отпусти мать, — выдавил он сквозь зубы. Пустота снова коснулась его — уже мягче, почти невесомо. Дымка прекратилась. Тень отступила на шаг, и жар, который шёл от неё, начал спадать. — Принято. Слово упало, как камень в воду. Тишина сомкнулась. Пустота сжалась. Свернулась в серый клубок, уплотнилась, стала размером с кулак, потом — с грецкий орех. И втянулась в старые часы, которые Маркус прижимал к груди. Стекло часов щёлкнуло. Стрелки — обе, часовая и минутная, — дёрнулись и начали тикать. Ровно, монотонно, как сердцебиение в пустой груди. Цех опустел. Стал обычным. Холодным, тёмным, с запахом ржавчины и пыли. Сладковатый привкус ещё висел в воздухе, но уже выветривался с каждой секундой, уступая место обычной заводской сырости. Маркус рухнул на колени. Часы выпали из его рук и покатились по бетону. Эмма перешагнула линию — мел уже стёрся, защита упала, — подхватила его под мышки. — Живой? — спросила она, вглядываясь в его лицо. — Не знаю. — Он облизал губы, и язык оставил на них красный след от крови. — Кажется, да. Дженни зажала ладонь платком. Лицо у неё стало белое, как тот самый мел, глаза запали, но она стояла на ногах. — Вы как? — Артур подошёл, взял её за локоть. — Жива. — Она слабо улыбнулась одними губами. — Но больше никогда не буду донором. Лиза подняла с пола часы — осторожно, двумя пальцами, как ядовитую змею. Завернула в тряпку. Они тикали, размеренно и спокойно, и стекло больше не дребезжало. — Пустота внутри, — сказала она. — Молчит. — Надолго? — Макс убрал нож в карман, но руку не вынул. — Пока часы идут. — А если остановятся? — Тогда она выйдет снова. — Не остановятся. — Артур взял у Лизы свёрток, взвесил в руке. — Мы их спрячем. Там, где никто не найдёт. Маркус поднялся, опираясь на плечо Эммы. Его шатало, и колени подгибались, но он выпрямился. — Отдайте их мне. Я спрячу. Я должен. Это мой город. Моя фабрика. — Ты уверен? — Нет. — Он протянул руку. — Но мать ждёт. Эмма посмотрела на Артура. Тот кивнул. Часы перешли к Маркусу. Он прижал их к груди, как ребёнка. Они вышли из цеха. Снаружи было светло — солнце наконец пробило серую пелену, и лучи легли на ржавые ворота, на мокрый асфальт, на выбитые окна. Детройт казался чуть менее серым, чем вчера. Или это просто усталость меняла восприятие. — Ты как? — Лиза догнала Маркуса у ворот. — Я не помню, как звали мою первую учительницу. — Он смотрел прямо перед собой, на дорогу, уходящую в город. — Не помню, что я делал на прошлый Новый год. Не помню, как плавал в первый раз. Но маму помню. Она улыбается. — Ты справился. — Мы справились. Он опустил взгляд на свёрток в своих руках. — Спрячу в подвале. Под половицей. Никто не найдёт. — А ты сам найдёшь? — Каждый день буду спускаться и слушать. — Он постучал пальцем по стеклу, и стрелки на мгновение сбились с ритма, но тут же вернулись. — Если тикают — всё в порядке. Он развернулся и пошёл к своему дому, не оглядываясь. Фигура его быстро стала маленькой и серой на фоне серых домов. Группа осталась стоять у ворот. Лиза смотрела на белые круги на асфальте — они уже стирались, превращались в пыль под ветром. — Детройт мы закрыли, — сказал Артур. — Теперь Нью-Йорк. — Путь долгий. — А мы никуда не спешим. Эмма хотела возразить, но не стала. Вместо этого закурила наконец — долго, с наслаждением. Они пошли к мотелю собирать вещи. У Лизы в кармане остался кусок жёлтого мела. Она сунула туда же блокнот, карандаши, выцветшую фотографию кузнеца и кольцо с буквой «Б», которое Дженни нарисовала и вырезала из плотной бумаги. Всё это теперь было частью их сети. Часы тикали в руках Маркуса где-то там, в глубине серых кварталов. Детройт выдыхал. Лиза обернулась на фабрику. Окна чернели пустыми провалами, но ей показалось — или правда? — что за ними больше никто не стоит. Никто не смотрит. — Поехали, — сказала она. Они свернули за угол, и фабрика скрылась за ржавыми крышами. Город провожал их тишиной — той особенной, глубокой тишиной, какая бывает только после того, как что-то страшное наконец закончилось.