Мой Король

Наконец, спустя столько лет, Локи смог прийти к ней. К Иде. Он бесчисленное количество раз представлял этот момент. Думал, что скажет, как попросит прощения, как объяснит всё, что так долго носил в себе. Но теперь, стоя перед её могилой, он вдруг понял, что все слова исчезли. Он просто не знал, с чего начать. Могила Иды была усыпана яркими цветами. Было заметно, что за ней ухаживали постоянно — бережно из года в год, оберегая его от сорняков и запустения. Он не поклонился. Не опустился на колени сразу. Он застыл, чувствуя, как дрожь пробегает по его исполинскому телу. Сначала он просто смотрел на простой, серый надгробный камень, возвышавшийся среди вековых, молчаливых деревьев. "Ида". Не королева, не правительница, не чужеземка. Просто женщина, которая была единственной, кто видел в чудовище своего сына. — Наконец-то… я здесь,- голос прозвучал непривычно пусто, словно принадлежал не ему,а кому-то другому, кто годами шептал эти слова в тишине ледяных земель. В это же время с севера потянул холодный, тяжёлый ветер, пахнущий хвоей и морем. На Эльбафе издревле его называли дыханием предков. Этот ветер пронизывал до костей, но Локи даже не вздрогнул. — Поздно, да… — хрипло произнес он в пустоту. Он попытался опуститься на колено, но израненное тело мгновенно отозвалось острой болью. Локи глубоко вдохнул, сжимая зубы так, что челюсти заныли.Опираясь здоровой левой рукой о сырую землю, он медленно опустился перед надгробием. — Я… должен был прийти раньше, —тихо, ломающимся голосом выдавил великан, и в этом признании слышалось столько горечи, что даже ветер, казалось, на мгновение затих. Она не ответила. И эта безмолвная тишина била больнее любого клинка. Локи медленно выдохнул, и облако пара смешалось с серым туманом. В этом выдохе была не только скорбь, но и глухая злость на самого себя — за те годы, что он провел в пустоте, за каждое мгновение, когда его гордость была важнее этого простого желания: просто стоять рядом с ней. Ему было невыносимо тяжело предстать перед ней таким — покалеченным, потерявшим всё былое величие, израненным своими же ошибками. Но здесь, у её могилы, маска пала. Ему больше не нужно было притворяться сильным, не нужно было быть тем самым «чудовищем», которого все боялись. — Я всё думал… что успею. Что потом. Что после, — пальцы великана коснулись сырой земли у самого основания могилы. — Ты всегда говорила, что я слишком упрямый. Он ненадолго замолчал. — Похоже... ты была права. На губах мелькнула короткая, сухая усмешка. В ней не было ни капли радости — лишь признание своего поражения перед временем. — Я не знаю, как это делают правильно, — прошептал он, и в этом признании он вдруг показался самому себе тем маленьким мальчиком, который когда-то давно искал у неё защиты. Он тяжело сглотнул, борясь с подступающим комом. Слова давались ему невыносимо тяжело. — Ты забрала меня, когда я был совсем маленьким дураком. Я тогда ненавидел весь мир. И тебя в особенности. Локи прикрыл глаза, и перед внутренним взором мелькнули обрывки тех далёких, полузабытых дней. — Я не понимал, зачем ты это делаешь. Всё ждал подвоха. Мне казалось, ты используешь меня. Что тебе просто хотелось стать королевой... и до меня тебе никогда не было дела. Его голос дрогнул и почти исчез в шелесте вековых деревьев. — Но подвоха не было. Что-то горячее подступило к глазам. Он попытался сдержать это привычным усилием воли — так, как делал всегда, шесть лет в цепях, двадцать лет в ненависти. Он привык сжимать зубы, пока те не начинали ныть, привык не чувствовать ничего, кроме жажды мести. Не получилось. Первая слеза неожиданно сорвалась с его щеки и упала на холодный камень. Локи смотрел на неё почти с удивлением. Словно никогда раньше не видел собственных слёз. Затем он медленно, тяжело опустил голову, пряча лицо в ладонях. — Мама... Одно слово. Единственное, которое он так и не успел произнести при её жизни. Оно вырвалось само — хрипло, надломленно, совсем не так, как он когда-то представлял. И вместе с ним прорвало плотину. Наружу хлынуло всё, что он годами старательно утрамбовывал в себе: годы злобы, годы цепей, годы бесконечного, удушающего одиночества, которое он привык называть гордостью. Он больше не был великим изгнанником, он не был принцем Эльбафа и не был «чудовищем». Он был просто сыном, который наконец-то дошёл до того единственного места, где его не судили. Ветер не утих. Деревья продолжали шуметь. Но почему-то казалось — она слышит. Он осторожно прислонился лбом к надгробию, словно пытался через холодный камень стать хоть немного ближе к матери. — Прости меня. Ветер пронёсся между цветами, принеся с собой терпкий аромат трав. Локи болезненно зашипел, будто этот запах вскрыл давно затянувшуюся рану, и сильнее прижался лбом надгробию. — Прости... что меня не было рядом, — слова давались с трудом, захлебываясь в невыплаканном за долгие годы горе. Пальцы дрогнули. Он попытался поднять руки, неловко очерчивая гранит, будто стремился обнять этот камень. Будто пытался заглушить то самое удушающее чувство одиночества, о котором с такой яростью кричал ему темноволосый мальчишка. — Прости, что не смог защитить тебя. Прости, что позволил ненависти стать важнее всего, чему ты пыталась меня научить. Каждое новое слово давалось тяжелее предыдущего, вырываясь из груди с мясом. — Я говорил себе, что делаю это ради отца. Ради Эльбафа. Ради справедливости... Он горько усмехнулся. — Но правда в том... Локи замолчал. Воздух вокруг застыл, словно сама природа ждала этого признания. Ему казалось, что если он произнесет это вслух, то окончательно признает себя проигравшим. И эта мысль причиняла боль, острее которой он не знал даже в самые страшные дни — Я просто не хотел отпускать вас,- выдохнул он. Тишина. В этой тишине не было осуждения, не было упреков — только ледяная пустота, которая наконец-то перестала быть его врагом. Она стала зеркалом, в котором он впервые увидел себя настоящего. «Если бы я перестал ненавидеть… тогда пришлось бы признать, что вас уже нет». Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. — Ты заслуживала сына лучше меня, — слова шли с невыносимым трудом, будто он тащил их со дна какой-то очень глубокой, тёмной и ледяной воды. — Ты давала мне тепло, а я отталкивал тебя. Ты звала меня домой, а я уходил в ночь и не возвращался по несколько дней. Ты смотрела на меня с такой… — он запнулся, — …с такой надеждой. А я делал вид, что не замечаю. Потому что не знал, что с этим делать. Потому что боялся. Ветер словно мягкими руками бережно тронул его волосы. — Я боялся, что если позволю себе любить тебя — ты тоже уйдёшь. Как уходило всё остальное. И я специально держал тебя на расстоянии. Чтобы не было больно. Голос стал совсем тихим, едва различимым в шуме крон. — Больно всё равно. Оказывается, так ещё больнее. Он продолжал держать руку на камне. Как будто это могло что-то передать через холодный серый камень и годы молчания. — Ты заслуживала лучшего сына. Ты заслуживала чтобы я однажды просто пришёл домой, сел рядом и сказал тебе... сказал то что говорят матерям. Он закрыл глаза. — Я любил тебя. Я просто не умел. Прости меня за это больше всего. Он не сразу понял, что сказал это вслух. Слова упали в тишину и исчезли, не встретив ответа. Локи медленно опустил голову. Плечи дрогнули. И впервые за долгие годы слёзы не были болью — скорее освобождением. Ветер мягко прошёл сквозь деревья, касаясь его лица, словно кто-то невидимый рядом наконец отпустил его. И в этой тишине больше не было только утраты. Было что-то ещё. Такое лёгкое и живое. Наступила долгая тишина. Только ветер, только вековые деревья и серый гранит под его ладонью. И всё же почему-то Локи казалось, что он больше не ощущается таким безжизненным, как раньше. Великан поднял воспалённый взгляд на серое небо Эльбафа. — Но я устал, мама. Очень устал. Устал злиться. Устал жить прошлым. Устал каждый день просыпаться с мыслью о мести. Его плечи словно стали легче после этих слов. Локи продолжал держаться ладонью холодного камня. — Я не могу вернуть прошлое. Не могу вернуть тебя. Не могу вернуть отца. Но я попробую жить дальше. Так, чтобы однажды встретить вас без стыда. И тогда на лице великана появилась слабая улыбка. — Тогда я расскажу вам историю не о мести, а о жизни, которую всё-таки смог прожить. Локи ещё несколько секунд смотрел на камень перед собой. Ему казалось, что если он отвернётся сейчас, то последние минуты просто исчезнут. Словно он снова опоздает, снова не успеет сказать что-то важное. В груди было непривычно пусто — не больно, а именно пусто. Будто он столько лет нёс на плечах огромный валун и уже забыл, каково это — стоять без него. Где-то вдалеке, напоминая о настоящем, глухо шумело море. Опираясь на колено, Локи медленно поднялся в полный рост. И только тогда почувствовал ещё чьё-то присутствие. Он вытер лицо одним резким движением — почти сердито, по старой привычке скрывать любую уязвимость. Между вековыми деревьями, в нескольких шагах от могилы, неподвижно стоял Хайрудин. Локи нахмурилсяю, его голос снова приобрёл привычные царственные ноты: - Давно здесь стоишь? — Достаточно, — глухо отозвался Хайрудин. — Подслушивать нехорошо. — А разговаривать с мёртвыми нормально? Локи фыркнул. На мгновение между ними стало почти как раньше. Почти. Но секундная вспышка старого соперничества быстро угасла, и тяжёлая тишина вернулась на кладбище. Хайрудин подошёл ближе к могиле. Некоторое время оба молчали. — Она скучала по тебе, — негромко произнёс Хайрудин. Слова ударили наотмашь. Локи резко развернулся к нему всем телом — Не смей говорить так, будто знаешь. — Знаю. — Нет, не знаешь. — Знаю. В груди Локи закипела ярость, ему почти хотелось закричать. Потому что если Хайрудин сейчас прав… тогда все эти года были ещё хуже, бессмысленнее, чем он только что признал перед камнем. В голосе Хайрудина не было привычного раздражения или желания уколоть. Только глубокая, вековая усталость. — Каждый праздник она оставляла место рядом с собой , — тихо сказал он, глядя на цветы у надгробия. — Каждый раз надеялась, что ты придёшь. Каждый раз говорила, что, может быть, в этом году ты всё-таки решишься. Локи судорожно выдохнул и отвёл взгляд в сторону леса. — Даже после того, как ты начал меня ненавидеть, — добавил Хайрудин. — Я не ненавидел тебя. — Врёшь. Локи горько, сломлено улыбнулся. Плечи его поникли. — Ладно. Ненавидел. — Я тоже тебя недолюбливал. Ты был заносчивым засранцем. — А ты слишком правильным. — До сих пор такой. — До сих пор бесишь. Неожиданно оба тихо усмехнулись. Совсем недолго, едва слышно, разбивая накопившееся между ними многолетнее напряжение. Затем Хайрудин снова повернул голову к могиле Иды. — Знаешь…— он помолчал, подбирая слова. — Раньше я думал, что ты просто сбежал от семьи. Что тебе наплевать. Локи ничего не ответил, лишь сильнее вслушивался в шёпот ветра. — А потом понял. Ты потерял её так же, как и я. Локи медленно перевёл на него взгляд. Впервые за долгие годы между ними не было ни злости, ни желания что-то доказывать. Только правда. — Мы оба были детьми, Локи. Просто переживали это по-разному. Локи долго смотрел на серый камень, прежде чем тихо произнести: — Ты всегда был её любимчиком. Хайрудин рассмеялся — открыто, по-настоящему, без капли прежней злости. — Вот уж нет. Она постоянно о тебе говорила. — Потому что я приносил проблемы, — упрямо буркнул Локи. — Потому что ты был её сыном. Локи почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось. — Почему ты пришёл? Хайрудин пожал плечами. — Потому что ты мой младший брат. Локи замер. Эти слова прозвучали настолько просто и обыденно, что на секунду ему показалось, будто он ослышался. За столько лет в цепях и изгнании он привык слышать в свой адрес совсем другие слова: «Чудовище». «Убийца». «Проклятие Эльбафа». Но не это. Не «брат». Он по привычке хотел ответить язвительно. Хотел горько рассмеяться или просто отвернуться и уйти. Но не смог. Потому что впервые за долгие годы осознал одну очень простую вещь. Как бы сильно они ни враждовали, как бы далеко ни разошлись их дороги в Новом Мире — они всё ещё стояли у одного надгробия. И всё ещё одинаково сильно скучали по одной и той же матери. — Брат, да? — хрипло переспросил Локи, глядя Хайрудину прямо в глаза. — Да. — После всего? — После всего. — Даже если я… уплыву с Соломенной Шляпой? Хайрудин посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, в котором больше не осталось места старым обидам. А потом тепло улыбнулся: — Особенно если уйдёшь. Локи удивлённо посмотрел на него. — Почему? — Потому что ты наконец начнёшь жить для себя. Да и... мама бы хотела, чтобы ты наконец перестал жить одной местью. Локи удивлённо посмотрел на него. Эти простые, лишённые пафоса слова названого брата окончательно пробили его последнюю защиту. На губах бывшего принца впервые за долгие годы появилась слабая, но по-настоящему живая, облегчённая улыбка. Он ничего не ответил. Да и слова больше были не нужны. Локи просто протянул свою руку (пришлось наклониться), и Хайрудин крепко, до хруста в запястьях, перехватил её в традиционном великанском рукопожатии. Это был их безмолвный договор. Их примирение после всего пережитого ада.