Тени прошлого

Сумерки сгущались над Петербургом, окутывая Невский проспект дымкой тумана, когда Дмитрий Разумихин поднимался по скрипучей лестнице дома. Голова гудела от бессонных ночей, проведённых в тревожном ожидании, но он упрямо тащил в руках узел с бельём и лекарствами, купленными на последние деньги. Квартира Раскольникова встретила его тишиной. Сени, заваленные тряпьём и бутылками, пропахли затхлостью и чем-то кислым — болезнью, что ли, — но он не задержался. Дверь в комнату была приоткрыта. Родион лежал на кровати — бледный, исхудавший, с впалыми щеками и тёмными кругами под глазами. Он метался во сне, бормотал что-то невнятное, и Разумихин сразу понял: жар. — Что ж ты, братец, — прошептал он, опуская узел на стол и приближаясь к кровати. — Как же ты, а? Раскольников не ответил — или не услышал. Его губы шевелились, складываясь в слова, которых Дмитрий не мог разобрать. На лбу выступила испарина, рубашка промокла насквозь, и Разумихин, поморщившись, принялся за дело. Он действовал быстро, деловито — так, как умел только он. Снял с Раскольникова мокрую рубашку, заменил её чистой из узла, подоткнул одеяло. Потом достал пузырёк с настойкой, капнул в рюмку, разбавил водой. Осторожно приподнял голову друга. — Пей, Родька. Пей, родимый. Тот послушно глотнул, дёрнулся, закашлялся. Но лекарство подействовало — через минуту дыхание стало ровнее, тело перестало так судорожно вздрагивать. Разумихин выдохнул. — Ну вот, — сказал он сам себе. — Вот так, брат. Лучше будет. Он уселся на стул рядом с кроватью — единственный стул во всей комнате, скрипучий, с продавленным сиденьем — и принялся ждать. Часы тянулись. Свеча, пристроенная на подоконнике, оплывала, бросая неровные тени на стены. Разумихин то и дело подходил к Раскольникову, поправлял одеяло, касался лба — проверял температуру, — и каждый раз убеждался, что жар держится. К двум часам ночи он сдался и решил действовать решительнее. Тряпки, смоченные в уксусе, на лоб. Ещё лекарства — он помнил, что в аптеке ему что-то советовали. Вода, обязательно вода — больному нужно пить. Он нашёл кувшин в углу, проверил — вода была свежая, не застоявшаяся. Хоть что-то хорошее. Разумихин налил в чашку, принёс ложку — одну из двух, что стояли в стакане на подоконнике. — Давай, — он снова приподнял Раскольникова. — Пей маленькими глотками. Не спеши. Раскольников послушно пил. Его карие глаза, мутные от бреда, на мгновение сфокусировались на лице Разумихина. — Ты... — голос был хриплый, неузнаваемый. — Ты пришёл? — Я, — кивнул Дмитрий. — Я здесь, Родя. Спи. Раскольников закрыл глаза. И снова погрузился в тот странный, тяжёлый сон, что сковал его уже вторые сутки. Разумихин не спал. Он сидел на скрипучем стуле, обхватив себя руками, и слушал. Раскольников метался. Сначала метался тихо — только вздохи, сдавленные стоны, шепот. Но к трём часам началось настоящее. — Нет... — голос был напряжённый, надломленный. — Нет, не надо... Дмитрий подался вперёд. — Родька? Ты слышишь меня? Раскольников не слышал. Его тело выгнулось, руки вцепились в одеяло, глаза закатились. — Я... я сделал это... — бормотал он. — Я должен был... должен был... — Что? — Разумихин схватил его за плечо. — Что ты должен был, Родька? Проснись! Но тот не просыпался. Наоборот — ушёл глубже в тот жуткий мир, где его держало. — Лицо... — шептал Раскольников. — Глаза... Они смотрят... Они всё знают... У Разумихина похолодело внутри. Он не понимал, о чём речь, — не понимал и боялся спросить. Что-то было не так. Что-то скрывалось за этими метаниями, за этой горячкой, — что-то большее, чем обычная болезнь. Он посмотрел на спящего. На впалые щёки, на тёмные тени под глазами, на судорожно сжимающиеся кулаки. Родька всегда был странным — замкнутым, нелюдимым, гордым до безумия. Но чтоб так... — Кто тебя довёл? — прошептал Дмитрий. — Что с тобой сделали, братец? Ответа не было. Только бред.