Инвазия

       Двор он покинул последним. Все уже разошлись — унесли случившееся, как уносят сплетню: живо, вполголоса, спеша поделиться первым. Двор остался пустой, мокрый, в перекрещенных цепочках следов; солнце ушло за галерею, лужи потухли. Он прошёл мимо места, где она стояла, — просто мимо, оно лежало по дороге, — и по привычке, не глядя, щелчком отправил окурок в снег. Тот зашипел. Он посмотрел вниз. Талая каша там, где упал окурок, была ржавой — кровь разошлась в воде и стала ржавчиной, бурым ободом вокруг раскисшего пятна. Его окурок дымился ровно посередине. Он пошёл в замок. Не за ней — та мысль даже не оформилась в решение, просто ноги понесли прочь, к себе, вниз. Внутри всё было как всегда: пахло мокрым камнем и ужином, тянулись к залу, галдели, лестница переползла под ним со вздохом. Мир шёл дальше, ровно, буднично, будто ничего, — и это было почти оскорбительно, хотя он не смог бы сказать, за кого именно оскорбительно. В гостиной у камина сидели свои. Он опустился в кресло с краю, и разговор тёк мимо, и разговор был про двор. Про что же ещё. — …я тебе говорю, из глаз. Кровь из глаз, я сам видел. — Из носа бывает, эка невидаль. — Из глаз не бывает, дубина. Это порча какая-то. — Я бы к ней теперь на три метра не подошла, — сказала Пэнси, передёрнув плечами, и обняла себя за локти. — Улыбается, а у человека глаза кровью залило. Бр-р. — Тёмная она, эта Морвейн. Говорил же я. Нотт, развалившись в кресле, крутил в пальцах перо и глядел в потолок, где ходили зелёные тени. — Вот этого в таблице не было, — сказал он лениво, ни к кому. — Придётся переписывать правила, господа. Коэффициенты поплыли. Кто-то нервно хохотнул — короче, чем хотел. Разговор покатился дальше, обрастая: проклятия, тёмные семьи, кого и за что выгоняли из других школ, чья-то тётка знала случай. Огонь трещал. Голоса наслаивались, тёплые, уютные, страшные. Драко смотрел в огонь и молчал. Они говорили не о том человеке. Час назад она смеялась. По-настоящему, запрокинув голову, белая прядь на солнце, — над глупостью нелепого мальчишки. Через секунду она стояла с чужими руками, глядя на них так, будто ей их только что выдали, и не понимала, что натворила и натворила ли. А потом стояла одна в пустом кольце и смотрела, как от неё отходят — все, шаг за шагом, бочком. Они видели монстра. Он видел, как человек испугался самого себя. И между этими двумя картинками была вся ширина замка. Он сидел с одной стороны, вся гостиная — с другой, и моста не было. — Ты чего немой, Малфой? — Забини пихнул его локтем, лениво, между делом. — Ты ж с ней вечно цапался. Тебе виднее. Она правда двинутая? Драко поднялся из кресла. — Шумите, — сказал он. И ушёл к лестнице, унося на спине короткую паузу, которая случилась за спиной, и то, как Забини — он не видел, но знал — проводил его своим ленивым, всё замечающим взглядом. В спальне было тихо и пусто, все ещё внизу. Он снял мантию, бросил на кровать — мимо, соскользнула на пол, он не поднял. Взялся за рубашку. За верхнюю пуговицу, ту, что застёгивал всегда наглухо, весь год, первым движением утра и последним вечера. И пальцы вспомнили не своё движение. Её. Как она расстёгивала эту пуговицу в подземном коридоре — не спеша, глядя ему в лицо, как петля отпускала туго, неохотно. Как расстегнула вторую. Как её пальцы прошли по его горлу, снизу вверх, кольца холодом, и он сглотнул, и она нашла. Он замер на секунду, с пальцами на собственном вороте. Потом опустил руки ниже, к ремню. Пряжка под пальцами — а в дрожащем свете умывальни её руки были здесь же, на этом самом месте, она не спрашивала, никогда ничего не спрашивала, звякнуло на весь кафель. Потом стена, холод, влажно, тесно, её дыхание рваное у самого уха, металл под его ладонью там, где не ждал, её пальцы у него в волосах до боли — всё поднялось разом, целиком, живое, тёплое, со звуками и запахом, — и он стоял посреди пустой спальни с расстёгнутым ремнём и не мог шевельнуться. Он сказал ей «этого не было». А тело помнило всё. До последнего. До капли из крана, до вкуса её кожи, до того, как не отпустило потом, — и врать телу не получалось. Получалось только на словах, и то через раз. Он опустился на край кровати — как был, с расстёгнутым ремнём, в полурасстёгнутой рубашке, растрёпанный, никакой. Внизу гудела гостиная: далёкий смех, хлопнула дверь, кто-то протопал по лестнице мимо. Обычный вечер обычного замка, в котором сегодня у человека пошла кровь из глаз, а другой человек сидит в темноте и не может решить простейшую вещь. Раньше их было две. Хищница, с которой он воевал, — наглая, звенящая серебром, лезущая руками куда не звали. И девушка, которую он иногда заставал врасплох — в дыму за оранжереей, с запрокинутым горлом; в дрожащем свете умывальни, с закушенной губой. Он держал их порознь, в разных ящиках, аккуратно, как держал всё. С одной дрался. Другую хотел. И так можно было жить. Теперь ящики были сломаны. Та, что смеялась сегодня на солнце, живая, лёгкая, — и та, от которой пятился весь двор. Та, что вытирала кровь с лица мальчишки взглядом, полным ужаса, — и та, что положила огрызок ему на стол, как подпись. Это была одна и та же. Один человек, неделимый, весь. И этого человека он хотел. И этого человека он видел сегодня в пустом кольце. И разложить её обратно на две удобные половины — на ту, кого можно хотеть, и ту, кого правильно бояться, — было уже нельзя. Он сидел в темноте, не зажигая света. За окном, в чёрной толще, что-то медленно прошло и погасло. Наверху, над водой, над замком, капало с крыш — оттепель не унималась.