Искусство драки.

            Хорошему вкусу место за обеденным столом, а не в канаве, поэтому Харрис, не обретя и толику совести за годы общения с альтер-эго, во время драки неизменно возвращается к первозданному оружию, данному ему матушкой-природой, — зубам.       Лололошка давно должен был признать, что ощущение чужих клыков — на минуточку, острых, как у пантеры, — на коже отнюдь не из самых приятных. Порой ему мерещится, что Джон, иной раз слепо вгоняя челюсти куда придется, впрыскивает в его кровь паралитический яд, точно гадюка. Породистый же вроде. Только почему-то токсин, который должен убивать, работает иначе — как стрела купидона, заставляя Лололошку исходиться уже не стонами боли, а сладостной мукой.

***

            — Больно? — вкрадчиво спрашивает Джон, прижимая запятнанную тряпку и кровоточащее естество к разбитой губе. Пятью минутами ранее в глазах гения, горящих альковой сукровицей, Ло видел «точно-точно», просьбу её почесать.             — Тебе дело какое? Больной, — ставит диагноз Лололошка, который, впрочем, старался лишний раз не лезть в чужие медицинские книжки. — Кто вообще в драке кусается?             — Это чистое любопытство. Я старался, чтобы тебе было больно. И кусается, милый, в драке тот, кто хочет победить: у тебя преимущество в силе, у меня — в отсутствии морали. Я считаю, что всё запредельно честно.             — Честно было бы предупредить, что ты бешеный. Сказал бы: «Лололошенька, я сейчас вцеплюсь тебе в руку зубами, как собака». Ради приличия хотя бы. Где твои манеры, Джон?             — «Лололошенька»… Тьфу, у тебя гипогликемия; сахара в крови не хватает? Да скажи я так, у меня от приторности развилась бы инсулинорезистентность! Мне гликемическая кома не нужна.       Из уст Лололошки выскакивает нелепый смешок, перекошенный от боли, вызванной специфической стадией бешенства у альтер-эго и его кусачими замашками. Видеть, как человек дважды образованный кидается на него с разинутой пастью, словно плешивая собака, а после цитирует учебники научным языком, тешило самолюбие довольственнее, чем если бы Джон сейчас признался ему в любви. В действительности Дейвисон и не врал — от чисто гипотетического признания очевиднейшей искры между ними Харрисом Ло бы просто растерялся, прежде чем мозг успел бы достучаться до эго.       Изобилие абсурда рядом с Джоном Дейви Харрисом настолько было присуще каждой выходке этого человека, что у всякого, кто выдерживал гения дольше секунды не сорвавшись, автоматически начинали вырабатываться в организме антитела к сарказму. Джон, между прочим, опасен для поджелудочной.             — Сказав ты это раньше, я бы тебя придушил. Ты царапался, как кошка, — хмыкает Ло. — У тебя под ногтями моя кровь, кстати.             — Сувенир, — откликается тот, разглядывая свои пальцы, действительно испачканные. — Противно. Но буду хранить в память о том, как ты меня чуть не убил. Иду против своих устойчивых моральных принципов ради тебя. Благородно, не правда ли?             — Не отбирай у меня единственное качество, из-за которого ты меня продолжаешь донимать и до сей поры. И я вообще тебя пальцем не тронул, ты сам налетел три раза.             — Потому что ты стоял и смотрел, как я злюсь. Это провокация!       Опоздав с ответной желчью, Дейвисон неожиданно дергается: зрение даёт осечку, а кожа у виска натягивается, едва боль в плече успевает вспорхнуть огненной птицей и взмыть куда-то в район шеи.             — Ты мне, часом, сухожилия не перекусил? — Реальность вокруг смазывается, и Ло поспешно урезает её до тонких полос, по-глупому щурясь. — У тебя кусачки, между прочим, как зубцы капкана!             — Для разрыва сухожилий у человеческой челюсти маловато сжимающего усилия — твоя симпапусная анатомия вне опасности. На твоём месте я бы больше переживал за сохранность моей эмали.       Но Лололошка не слушает, ногтями корябая налившийся иссиня-бледным укус. От этого плечо заходится судорогой, и, чтобы не завопить троекратным матом, приходится рвано задержать дыхание собственной агонией, накопившейся в нервных окончаниях, — она, точно вязкая субстанция в легких, перекрывает кислород подернутой дымкой и наотмашь бьет по ребрам сталью.       Джон застывает на месте, едва взгляд выцепляет побледневшее от боли лицо копии. Внутри почему-то начинает алеть чувство вины, стуча по стенкам сердца неопределенным ритмом, следствием чего становится его изумление на лице. Сдуру язык, приученный к развязному образу жизни, необдуманно затыкает угрызения совести первым выуженным из разума предложением:             — Хотя, стало быть, я слишком сильно отстаиваю попытки достучаться до твоего здравого смысла через тактильный контакт. Прости. Дейвисон замирает, позабыв о боли — на удивление, даже не ввиду своей амнезии, — которая, словом, еще не миновала. Просто притупилась от шоковой терапии.             — Ты извинился? — с осмотрительным скепсисом щурится он.             — Нет, — тотчас парирует Джон, едва ли не перебивая чужие слова. Румянец угодливо ползет по его щекам.             — Я слышал.             — Тебе показалось. Уши давно чистил?             — Джон извинился… — Лололошка растягивает слова с явным удовольствием. — Как ты теперь будешь смотреть в глаза своим принципам?             — Как ты теперь будешь смотреть в глаза людям со своей искусанной рукой?             — С гордостью. — Оказывается, Лололошка перенял намного больше джоновского, чем надлежит людям, ненавидящим друг друга. Поразительно, но теперь Харрис понимает, почему иной раз его обходят за три километра. — Буду рассказывать, что подрался с диким зверем… Лисом с бешенством, например. Тебе очень идет эта кличка.             — А тебе очень идет имя «законченная бестолочь с козлиными хромосомами, родившаяся в результате ошибочной репликации ДНК», но я же не пишу это тебе на лбу и не сажаю тебя в будку на цепь учить алфавит, — скалится ученый, демонстративно фыркая. Вселенная — сука с ужасным чувством юмора, раз решила, что Джону и так сполна не хватало факта о собственном споре с человеком, который выглядит как его отражение, поэтому решила заставить перенять Дейвисона ещё и привычку зубатиться в ответ. — Спешу напомнить: от бешеного лиса ты бы сейчас получал сорок уколов в брюшную полость, а от меня получишь разве что лекцию о том, как опасно для твоего и без того дефицитного ментального здоровья стоять ко мне ближе, чем на радиус поражения челюстей.       Джон подается вперед, наглядно клацая зубами в паре сантиметров от лица мироходца. Тот же, уже прирученный поведением Харриса, даже не вздрагивает; просто встаёт и направляется к выходу:             — Ладно-ладно, я понял, уже ухожу.             — Придешь завтра? — доносится в спину.             — Зачем? — оборачивается Ло.             — Царапины обработать. У тебя на скуле, кажется, грязь. Занесешь инфекцию — будет некрасиво. На меня ещё свалишь, что получил сепсис от моих приемов.       Лололошка стоит с пару минут в проходе. Взгляд непроизвольно теплеет — знает, что Джон так выражает свою заботу, пускай и завуалированно.             — Приду. Только если опять укусишь, мне придется применить меры немного другого искусывания уже по отношению к тебе.       И всё же драки — тоже своего рода интим. Только в сексе экстазом все заканчивается; здесь же с него всё и начинается: ты сначала ловишь ослепляющую вспышку в голове, а уже потом, ведомый ею, ломаешь кости.