Palimpsest of Lost Names

После церемонии комната казалась слишком маленькой. Рена сидела на подушках у окна и слушала, как дом постепенно засыпает: где-то далеко скрипнули створки, прошел прислуга, затихли шаги. Все вернулось на свои места, будто ничего и не происходило. Здесь, в ее комнате, порядок был таким же строгим, как в главном зале, но иным по смыслу. Книги стояли по росту, одежда была аккуратно сложена, на столике лежала раскрытая тетрадь с правилами этикета. Единственный беспорядок — в голове. За окном ночь стерла сад и ограду, оставив только темное стекло. Дверь бесшумно отворилась, пропуская в этот стерильный мирок фигуру старшего брата. Сюдзи вошел с преувеличенно важным видом. Лицо его искажала маска томной скуки, которую он так любил надевать для родителей. Увидев сестру, он мгновенно сбросил ее: на губах появилась живая, чуть насмешливая улыбка. — О, моя юная сестра, — провозгласил он, опускаясь на циновку напротив. — Чьи поклоны сегодня, без сомнения, затмили собой блеск позолоты в зале. Я едва не всплакнул от умиления. Рена надула губы и отвернулась. Утренняя насмешка все еще саднила, как заноза. — А ты стоял так, будто вот-вот умрешь со скуки. — Потому что так оно и было, дорогая, так оно и было, — легко отозвался он. — Но ты, должно быть, была на седьмом небе от счастья, получив тот кивок от нашей драгоценной матери. Он передразнил бесстрастное, едва заметное движение головы Танэ, и Рене стало одновременно смешно и обидно. Сюдзи всегда умел разглядеть самое сокровенное. Она хотела сердиться, но детское обожание, которое она питала к старшему брату, было сильнее любой обиды. Для нее он не был наследником Цусима. Он был Сюдзи — самым умным, самым интересным человеком в ее мире, единственным, кто приносил с собой ветер извне, из-за стен этого идеального, душного дома. Он потянулся к полке и достал книгу в потрепанном переплете — сборник западных сказок, их общую тайну. — Что выберем сегодня? — спросил он, листая страницы. — Очередную историю о принцах и принцессах, запертых в башнях? Или нечто более… освобождающее? Рена придвинулась ближе, забыв про уколы обиды. В этот момент комната переставала быть просто комнатой. Она становилась крепостью. Они устроились поудобнее, склонившись над книгой. Сюдзи не просто читал — он разыгрывал спектакль для одного, самого главного зрителя, меняя голоса для разных персонажей, растягивал слова, добавлял паузы, так что даже знакомая история начинала звучать по-новому: таинственно и волнующе. Рена слушала, затаив дыхание, забыв о расписании, уроках и требовательном взгляде матери. Здесь, в круге света от лампы, существовали только они и мир, придуманный кем-то далеким и свободным. Вдруг дверь в комнату бесшумно приоткрылась, прервав Сюдзи на самом интересном месте. В проеме возникла фигура их старой няни. Ее доброе, испещренное морщинами лицо выражало мягкую, но непреклонную озабоченность. — Сюдзи-сама, уже очень поздно, — негромко произнесла она. — Вы знаете правила. Ваша сестра должна отдыхать. Рена инстинктивно вжалась в подушки, предчувствуя неприятный разговор и неизбежный приказ немедленно расходиться. Но Сюдзи даже не дрогнул. Он медленно поднял глаза от книги. На его лице не было ни раздражения, ни дерзости — только спокойное, почтительное внимание. — Вы абсолютно правы, — голос звучал ровно и искренне. — Прошу прощения, что мы вас побеспокоили. Я как раз заканчиваю эту главу. Он поднял книгу, демонстрируя корешок. — Я обещаю, как только поставлю точку в этом эпизоде, сразу же отправлюсь в свою комнату. Вы же знаете, я всегда стараюсь доводить начатое до конца. Не хотелось бы оставлять сестру с неоконченной историей на ночь. Это было бы неправильно. Он смотрел на нее с легкой улыбкой, апеллируя к чувству долга и вере в его ответственность. Няня замялась. Его безупречный тон и железная логика обезоружили ее. Она посмотрела на Рену, потом снова на Сюдзи, и черты смягчились. — Ну… хорошо, — наконец уступила она. — Но только одну главу. И потом сразу спать. Бросив на них последний, полный материнской заботы взгляд, она так же тихо, как и появилась, закрыла дверь. Рена выдохнула, словно только что всплыла из-под воды, и уставилась на брата с смесью безграничного восхищения и легкого ужаса. — Ты… ты просто… Маска учтивости мгновенно испарилась с его лица, сменившись знакомой язвительной усмешкой. — Что? Просто использовал их же оружие против них самих, — пожал он плечами, снова раскрывая книгу. — Они хотят, чтобы я был ответственным. Я стал ответственнее некуда. Ну так вот… где мы там остановились? — Палец скользнул по строке. — Ах, да… герой как раз собирался сбежать из несправедливого заключения. Он дочитал главу до конца, но голос уже был другим, без прежней театральности, ровным и приглушенным. Сюдзи больше не гримасничал и не строил из себя рассказчика. В мягком свете лампы его лицо казалось внезапно повзрослевшим: черты заострились, а в глазах притаилась тень, которую Рена раньше не замечала. Он уставился в темный прямоугольник окна, за которым спал весь мир. — Скучно, — тихо произнес он, и это слово прозвучало тяжелее любого жалобного стона. — До тошноты скучно. Все эти поклоны, эти бесконечные цифры в отцовских отчетах, их взгляды… Они смотрят на нас, как на породистых щенков на выставке: правильный прикус, блестящая шерсть, послушный нрав. Рена редко видела его таким. Обычно Сюдзи с удивительной легкостью становился именно тем человеком, которого от него ожидали увидеть. Для родителей он был образцовым наследником рода. Для прислуги — неизменно вежливым молодым господином, одинаково внимательным ко всем, кто жил и служил в доме. Для преподавателей — блестящим учеником, схватывавшим знания быстрее остальных. Почти блестящим. Единственным его неизменным поражением оставалась каллиграфия. Над почерком Сюдзи бились годами, и Рена до сих пор не могла понять, правда ли он писал так ужасно или нарочно выводил иероглифы криво, лишь бы не казаться слишком совершенным. В конце концов родители просто добавили каллиграфию к числу его обязательных занятий. Отец с холодным раздражением говорил, что почерк наследника Цусима похож не на руку аристократа, а на след паука, которого обмакнули в тушь и пустили беспорядочно бегать по бумаге. Сам Сюдзи неизменно соглашался, кивал с самым искренним видом и уже на следующем уроке писал ничуть не лучше. А рядом с ней он будто наконец позволял себе быть просто старшим братом: язвительным, смешливым, бесконечно любопытным и полным жизни. Остальные, казалось, никогда не замечали этой перемены, принимая каждую из его ролей за настоящего Сюдзи. Но Рена давно перестала верить, что существует только один. Она не могла объяснить почему, однако чувствовала: брат прячет внутри себя гораздо больше, чем позволяет увидеть кому бы то ни было. Рена не ответила, только крепче сжала край одеяла, боясь разрушить этот хрупкий момент. Обычно после подобных слов Сюдзи усмехался, превращая все в очередную шутку. Но сейчас улыбка так и не появилась. Его взгляд оставался прикован к темному окну, будто ответ на мучившие его мысли находился где-то за черным стеклом. — Ты сегодня спросила взглядом, можно ли не верить в эту сказку, — он медленно повернул голову к ней. Взгляд был непривычно прямым и серьезным. — Так вот послушай и запомни. Все, что ты видела сегодня в зале — не жизнь. Это декорации. Кукольный театр для взрослых, забывших, что они сами куклы. Он сделал паузу, давая ей вникнуть в сказанные слова. — Настоящая жизнь там, за этими стенами. Она может быть грязной, опасной, несправедливой. В ней нет всех этих поклонов, ритуалов и расписанных по минутам занятий. Зато в ней можно дышать полной грудью, даже если этот воздух будет пахнуть дымом и морем, а не полированными поверхностями. Никогда, слышишь, никогда не забывай этого. Он не пытался сгладить тяжесть своих слов. Вместо улыбки или подмигивания Сюдзи коснулся пальцем виска, а затем медленно и почти торжественно ее лба. — Держи это здесь. Не отпускай. Его рука опустилась и накрыла ее ладонь. Пальцы крепко сжали ее на одно короткое, горячее мгновение. Большой палец скользнул по крошечной родинке на внутренней стороне ее безымянного пальца. У него была такая же, зеркальная, на левой руке. Знак, который никто, кроме них, не видел и не понимал. Потом он отпустил руку сестры, словно обжегшись, и тень снова легла на лицо, делая его нечитаемым. — Мне пора, — он внезапно поднялся. — Спокойной ночи, сестренка. Рена осталась одна. Она провела пальцами по тому месту на лбу, куда он ткнул. Оно будто бы слегка горело. Комната, еще несколько минут назад бывшая такой уютной, внезапно показалась ей огромной и пустой. Идеальный порядок на полках, аккуратно сложенные вещи — все это теперь выглядело бутафорией, картонной декорацией, о которой он говорил. Она потушила лампу. Тьма поглотила комнату. Рена прислушалась к тишине. Раньше она давила, теперь же в ней звучало что-то новое — тревожное и волнующее. У нее был секрет. Уже не просто детская шалость, а знание, переданное ей как драгоценность. Знание о том, что за этими стенами существует другой мир. И у нее был проводник в него. Она повернулась на бок, вглядываясь в темноту за стеклом. Безлунное окно, отражало лишь смутные очертания комнаты. Рена закрыла глаза, и под веками возник образ распахнутой двери в конце длинного коридора. Где-то в той темноте, за пределами дома, он уже был свободен. А она теперь знала, что дверь существует. И этого пока было достаточно.