Куриное барокко

Иногда, когда Коулу становилось особенно одиноко и гадко от самого себя, он вспоминал каникулы, которые проводил у дедушки, когда был мальчишкой. Тогда всё вокруг казалось проще, теплее и почему-то немного загадочнее. Летний дождь стекал по листьям и капал с кончика носа. Пахло свежей листвой, выжженным на солнце шифером, раскалённым к полудню так, что босые ступни горели, когда он забирался на крышу. А потом — осенними кострами, дымом от сожжённой ботвы, печёной на углях тыквой и перебродившим компотом, который он однажды осушил залпом и потом долго не мог объяснить взрослым, почему мир вдруг стал таким смешным. По вечерам дед выходил на крыльцо с деревянной трубкой. Неторопливо раскуривал её, вытягивал уставшие ноги и молчал ровно столько, сколько требовалось табаку, чтобы разгореться как следует. Потом дым прятал его лицо. Он тоже был особенный — терпкий, чуть сладковатый, с едва заметной горечью. И только тогда дед начинал рассказывать истории, которые звучали совершенно серьёзно. О деревьях, перебегающих с места на место, пока никто не смотрит. О русалке в реке, щекотавшей пятки мальчишкам, вздумавшим купаться без разрешения. О старом пне в лесу, под которым спрятана дверь в подземный мир. Дед никогда не улыбался в конце этих рассказов, будто сам не был до конца уверен, где заканчиваются байки и начинается правда. Солнце медленно уходило за горизонт. В курятнике сонно переговаривались дедовы пеструшки, устраиваясь на насестах. В такие вечера казалось, что лето останется навсегда. Как и дед — с его байками, трубкой и морщинистым лицом, которое всегда выглядело так, словно оно уже давно всё про всех знает. С возрастом Коул приезжал к деду всё реже. Сначала появились дела. Потом друзья. Потом работа. Потом причины, которые звучали достаточно убедительно, чтобы не садиться в поезд до долины. Магия никуда не исчезла. Просто однажды он перестал её замечать. И, кажется, примерно тогда же потерялся сам. Любопытный мальчишка, бегавший босиком между грядками и готовый поверить в любое чудо, незаметно превратился в человека, который носил в себе слишком много вещей. Вину. Усталость. Разочарование. Их становилось всё больше, и в какой-то момент Коул поймал себя на мысли, что складывать их уже некуда. Они просто оставались внутри, занимая то место, где когда-то помещалось что-то хорошее. Магия тоже изменилась. Вместо запаха дедового пирога — дешёвый алкоголь. Вместо вечерних историй — щепотка марихуаны, раскуренная по кругу. Вместо тепла — случайный секс с теми, чьи имена забывались быстрее, чем наступало утро. Во взрослой жизни Коул удивительно быстро стал человеком, которого когда-то презирал. Жизнь вообще любит подобные шутки. Сначала заставляет громче всех осуждать чужие ошибки, а потом ждёт, когда ты повторишь их одну за другой. Иногда, уже под утро, он лежал в темноте и смотрел в потолок. В такие минуты вспоминалось дедушкин старый дом, запах нагретого солнцем дерева, мерный шелест клёнов. И тогда ему казалось, что тот мальчишка всё ещё жив. Не исчез совсем. Просто забился куда-то очень глубоко и молчал, пока взрослый Коул день за днём старательно учился быть несчастным. А потом наступил день, который ничем не отличался от десятков предыдущих. Коул лежал на полу своей квартиры, медленно проваливаясь в очередную интоксикацию. Голова раскалывалась. Скула ныла тупой, привычной болью — кажется, кто-то опять его ударил. Когда именно и за что, он уже не помнил. Да и какая, в сущности, разница? Последнее время новые синяки появлялись быстрее, чем успевали сойти старые. И вдруг среди этого мутного шума появилась одна-единственная ясная мысль. Хватит. Она возникла так неожиданно и прозвучала так спокойно, что у Коула защипало глаза. Не от боли и даже не от жалости к себе. Просто впервые за долгое время внутри стало тихо. Он нащупал на столе дедушкино письмо. Дрожащими пальцами снова развернул пожелтевший лист. Наверное, жизнь не так уж часто предлагает человеку второй шанс. И было бы по-настоящему глупо отказаться от него только потому, что уже слишком привык быть несчастным. — Снова упал с лестницы? — устало спросила мать, разглядывая его разбитое лицо, когда он пришел к ней этим же утром. В её голосе уже не осталось ни тревоги, ни раздражения. Только усталость человека, который слишком много разочаровывался. — Нет. — Коул покачал головой. — Меня избили. Вчера. Или позавчера. Не помню. Мать закрыла глаза и медленно выдохнула. Потом молча отступила в сторону, освобождая проход. Коул остался стоять на пороге. — Денег не дам, — сказала она прежде, чем он успел открыть рот. — Нет. Сегодня не за этим. Мне нужны ключи от дедушкиной фермы. *** Он приехал сюда почти ни на что не надеясь. Скорее всего, думал, что просто доживёт остаток своих дней на старой ферме. Медленно сгниёт вместе с покосившимся домом, который слишком долго простоял без хозяина. Эта мысль не пугала его. Наоборот, казалась на удивление спокойной. После смерти деда ферму пытались продать, но желающих так и не нашлось. Кому нужен участок в такой глуши, где поезд проходит всего пару раз в неделю? Потерянное место. Абсолютно никому не нужное. И от этого — совершенно волшебное. Всё заросло. Покосилось. Осело. Старые курятники прогнили снизу, а дом потемнел так сильно, будто за эти годы успел состариться вместе с памятью о деде. Дикий виноград облепил стены, затянул окна и почти целиком спрятал его от чужих глаз. Первые дни Коул работал без особого энтузиазма. Просто делал то, что было перед ним. Срывал со стен упрямые лозы, выдёргивал сорняки, ковырял лопатой иссохшую землю, больше похожую на старую глину. К вечеру ломило спину, руки покрывались новыми мозолями, а участок почти не менялся. Казалось, стоит отвернуться на минуту — и сорняки снова займут своё место. Потом он наткнулся на дедов табак. Тот никуда не исчез. Наоборот, разросся по всему участку как сорняк. Листья были огромными, плотными, уже вызревшими. Коул осторожно срезал их и первым делом развесил в старом пыльном сарае — точно так же, как когда-то делал дед. Сам того не заметив, он улыбнулся. А потом случилось что-то странное. Работа перестала быть наказанием. Она незаметно заполнила дни, вытеснив всё остальное. Просыпаясь по утрам, Коул уже думал не о том, чем бы заглушить очередной день, а о том, какой кусок участка успеет расчистить до вечера. Он и сам не заметил, как втянулся. К собственному удивлению, Коул впервые за много лет почувствовал себя живым. Он уже почти забыл, каково это. Работа начиналась с рассветом и заканчивалась только тогда, когда темнота делала лопату невидимой. Днём он наскоро готовил что-нибудь съедобное, ночью проваливался в короткий, тревожный сон, а утром всё начиналось заново. Однажды он остановился посреди двора и огляделся. Здесь наконец-то можно было жить. Легче не стало – работы впереди всё ещё хватило бы на целую жизнь. Но самое тяжёлое осталось позади. Или, по крайней мере, впервые за долгое время ему так показалось. Когда стало ясно, что ферма не развалится до следующего утра, Коул позволил себе целый день ничего не чинить. Он просто пошёл в город. Маленький. Затерявшийся между холмами и лесом, словно кто-то случайно забыл отметить его на карте. После мегаполиса всё здесь казалось слишком зелёным. Деревья росли не там, где им разрешили, а там, где сами решили. Дома стояли на почтительном расстоянии друг от друга. Никто никуда не торопился. Даже время здесь, кажется, двигалось медленнее. Больше всего его удивило небо. Он видел его целиком. В городе его разрезали стеклянные коробки высоток, а по ночам оно растворялось в грязно-оранжевом свете фонарей. Звёзды существовали скорее в памяти. Здесь всё было иначе. Небо висело низко, прозрачное до невозможности. Если смотреть на него слишком долго, внутри просыпалось странное чувство — не страх даже, а что-то очень похожее. Казалось, оно однажды опустится ещё ниже и накроет собой весь городок. Зато звёзд было столько, что считать их не имело никакого смысла. Коулу это нравилось. И люди здесь были... настоящими. Без городской привычки оставлять между собой лишний метр вежливого равнодушия. Кто-то смутно помнил его ещё мальчишкой. Кто-то, услышав фамилию, сразу начинал рассказывать о деде. О том, как он помогал чинить крыши. Одалживал инструменты. Мог провозиться полдня с чужим забором, а потом отказаться даже от бутылки сидра в благодарность. Коул слушал и постепенно понимал, что знает собственного деда гораздо хуже, чем ему всегда казалось. В местную жизнь Коул врос почти незаметно. Сначала здоровался с соседями. Потом начал задерживаться на площади чуть дольше, чем было нужно. Иногда помогал разгрузить телегу или придерживал кому-нибудь дверь. Никто не расспрашивал, откуда у него синяки и почему он выглядел так, словно не спал несколько ночей подряд. Здесь вообще не любили лезть в чужую жизнь без приглашения. Но и равнодушными не были. На него смотрели не с жалостью и не с осуждением, словно уже заранее верили, что однажды у него всё получится. Поначалу это казалось странным. Потом — непривычным. А однажды Коул поймал себя на мысли, что начинает верить вместе с ними. Ритм долины оказался удивительно упрямым. Утро начиналось с грядок. День заканчивался усталостью, после которой хотелось только поесть и уснуть. Времени на сожаления почти не оставалось. Это было похоже на одну из дедушкиных сказок – ту самую, где над проклятой долиной годами висела тьма, пока однажды первые лучи солнца не начали медленно, почти нехотя, пробиваться сквозь неё. До тошноты поэтично. Коулу нравилось. Он разбил несколько грядок и посадил свои первые саженцы. Странно, но за них он переживал куда сильнее, чем когда-либо переживал за самого себя. По вечерам он заходил в салун. Заказывал тыквенный ликёр, настоявшийся ещё с прошлой осени. Тот был густым, сладким и таким пряным, что после первого глотка невольно хотелось зажмуриться. Там же, в салуне, он неожиданно понял ещё одну вещь – иногда люди нужны не для того, чтобы забыться. Иногда достаточно просто сидеть рядом. Слушать чужой смех. Обрывки разговоров. Звон кружек. И чувствовать, как внутри медленно оттаивает что-то, чему он уже почти перестал искать название. Был там и один человек. Почти каждый вечер он занимал один и тот же столик у окна, пил янтарный эль и что-то сосредоточенно писал на измятых листках бумаги. Иногда зачеркивал написанное, иногда подолгу смотрел в окно. Коул не знал его имени. Знал только, что он живёт в маленьком доме у моря. И почему-то был уверен, что его волосы пахнут морской солью и ветром. Это была глупая мысль. Но почему-то именно она заставляла Коула украдкой смотреть в его сторону чуть дольше, чем следовало. Он решил, что однажды обязательно подойдёт и поздоровается. Не сейчас. Когда-нибудь потом, когда перестанет стыдиться человека, которым был ещё совсем недавно. Но, как и всё остальное в жизни Коула, ничего не могло идти настолько хорошо. Жизнь вообще обладала странным чувством юмора. Можно было сколько угодно пытаться исправить прошлое, собирать себя по кусочкам и клясться, что теперь всё будет иначе. Но иногда она всё равно упрямо возвращала тебя туда, откуда ты пытался выбраться. И, как оказалось, в жизни Коула не было места для долгих прогулок по берегу моря рядом с красивым писателем из салуна. Не было разговоров под шум волн и случайных прикосновений, от которых внутри становится теплее. Были только грязь под ногтями и запах дешёвого алкоголя. — Пялишься, — сообщил кто-то рядом. Коул повернул голову. Он знал этого человека. Видел его почти каждый вечер, но никогда не разговаривал. Тот был из тех людей, которые скорее плюнут в протянутую руку, чем пожмут её. Не потому, что ненавидят тебя лично. Просто, кажется, давно забыли, зачем вообще нужно быть вежливым. Он был высоким, но сутулился так сильно, будто на плечах действительно лежало что-то тяжёлое. Может быть, годы. Может быть, собственные ошибки. Может быть, просто плохое настроение. Лицо осунувшееся, трёхдневная щетина, в руке — кружка пива, наполовину пустая. Или наполовину полная. Коул никогда не понимал, зачем люди вообще спорят об этом. — Что? — спросил он, медленно оглядывая незнакомца. — Пялишься на писаку, — пояснил тот. Он сделал глоток пива и кивнул в сторону окна. — Каждый вечер сидишь тут и думаешь, что никто не замечает. А у тебя уже почти слюна капает. Коул нахмурился. — Серьёзно? — Серьёзно. — Мужчина пожал плечами. — Выглядит отвратительно. Коул несколько секунд молчал, пытаясь понять, что вообще можно на это ответить. Оправдываться? Смешно. Сказать, что этому пьяному человеку просто показалось? Ещё хуже. Он уже знал, чем обычно заканчиваются подобные разговоры. Сначала несколько неприятных слов. Потом кто-то повышает голос. Потом кто-то решает доказать свою правоту кулаками. А утром Коул снова будет рассматривать новые синяки в зеркале и пытаться вспомнить, за что именно получил. Поэтому он просто выдохнул. — И что? Мужчина медленно повернул к нему голову. — И что? — повторил он с таким выражением, будто эти два слова лично его оскорбили. Он подвинулся ближе и с грохотом поставил кружку на стол. — А то, что у нас здесь нормальное сообщество. Понимаешь? Нормальное. У нас нет таких, как ты. И не надо. Коул ничего не ответил. Мужчина продолжил: — У меня скоро крестница подрастёт. Начнёт задавать вопросы. А я не хочу потом объяснять ей, почему некоторые мужики сидят и пялятся на других мужиков, как... Он замолчал, подбирая слово. Коул смотрел на него и думал только об одном – этот человек явно пришёл сюда не поговорить. Возможно, ему просто не хватило выпивки. Возможно, ему не хватало причины сорваться. А возможно, некоторые люди настолько привыкли воевать с собственной жизнью, что начинают искать противника в каждом, кто оказывается рядом. Коул не хотел драться. Во-первых, он почти всегда проигрывал. Во-вторых, впервые за долгое время ему было здесь спокойно. И он не хотел отдавать это спокойствие первому встречному человеку с дешёвым пивом и плохим характером. — А как ты объясняешь ей свой постоянный запах перегара? — тихо спросил он. Он понял, что ошибся, ещё до того, как договорил. Но было поздно. Последнее, что Коул успел запомнить, — движение руки. Потом раздался звон разбитого стекла. Кружка ударилась о его голову, и мир на мгновение стал белым. Осколки посыпались на пол вместе с каплями пива. Коул рухнул вниз, инстинктивно закрываясь руками, чувствуя, как по лицу стекает тёплая кровь из рассечённого лба. — Господи, Шейн... — раздался чей-то напуганный голос. — Что на тебя нашло? Коул не сразу понял, что происходит. Звуки доносились будто из-под воды. Чьи-то шаги, встревоженные голоса, движение стульев. Он лежал на полу и смотрел на людей через расплывающуюся картину, в которой всё выглядело немного неправильным. Слишком яркий свет, слишком громкие голоса, слишком много лиц, склонённых над ним. Но они были здесь. Никто не прошёл мимо, никто не сделал вид, что ничего не случилось. Коул почему-то заметил это первым. А потом увидел его – того самого писателя. Человека, на которого он украдкой смотрел почти каждый вечер и чьё имя до сих пор не знал. Вот только сейчас тот был не за столиком у окна. Сейчас он сидел рядом с Коулом на грязном полу салуна и смотрел на него с настоящей тревогой. — Держи, — тихо сказал он. Его голос оказался совсем не таким, каким Коул почему-то его представлял. Теплее. Он прижал к его рассечённому лбу платок и накрыл его ладонь своей рукой, помогая прижать посильнее. — Крепче. Вот так. Сейчас позовём Харви. Потом были швы и несколько таблеток, которые местный врач вручил ему без особых церемоний. Харви даже не стал спрашивать, хочет ли Коул их принимать. Просто запрокинул ему голову, открыл рот и отправил таблетки внутрь, как будто имел дело не со взрослым человеком, а с котом. Коул не сопротивлялся. Почему-то после того, как боль отступила, а адреналин перестал гудеть в крови, ему хотелось только одного — спать. И ещё никогда больше не встречаться с человеком, который решил расколоть ему голову кружкой. Шейн. Кажется, так его звали. Хотя после вчерашнего вечера Коул не был уверен, что правильно запомнил хоть что-нибудь. Но, к сожалению, жизнь снова решила пошутить. Встретиться с Шейном ему пришлось гораздо раньше, чем хотелось. Уже следующим утром. Коул решил, что вполне заслужил выходной. Голова тяжело пульсировала, под повязкой неприятно тянули швы, а мир периодически напоминал ему, что вчерашний вечер был не самым разумным способом знакомиться с новым обществом. Он никого не ждал. Более того, впервые за долгое время очень хотел, чтобы никто не приходил. Но именно тогда в дверь постучали. Коул замер. Некоторые люди появляются в твоей жизни слишком вовремя, чтобы это можно было назвать совпадением. На пороге стоял Шейн. Тот самый. Коул почувствовал, как всё внутри неприятно сжалось. Первым желанием было просто закрыть дверь, и он уже почти это сделал, но Шейн успел выставить руку. — Мне тоже это не нравится, — сказал он устало. Выглядел он так, будто эта встреча была наказанием, которое он сам себе назначил. — Но я пришёл извиниться. Коул молча смотрел на него. Шейн вздохнул. — Харви сказал, что вызовет шерифа, если я не исправлю ситуацию. — Он явно ненавидел каждое свое слово. — А потом всё местное сообщество решило, что я должен как-то... отработать вину. Так что просто скажи, что нужно сделать на ферме. Я помогу. А потом уйду. Коул несколько секунд смотрел на него. — Ничего. —  сказал слишком быстро, слишком резко. — Проваливай. И можешь всем сказать, что я тебя простил. Что мы поговорили, пожали руки, может быть, даже по-братски обнялись. Шейн поморщился и опустил взгляд на свои ботинки. Казалось, он понятия не имел, куда ещё смотреть. На Коула — слишком неприятно. В сторону — слишком похоже на попытку сбежать. Через несколько секунд он упрямо покачал головой. — Нет. — голос был тихим. — Я был пьян. Я сорвался. Но это всё равно сделал я. Он ненадолго замолчал, подбирая слова. — И я должен хотя бы показать своей крестнице, что взрослые люди отвечают за свои поступки. Коул почти рассмеялся. Хотелось закрыть дверь. Хотелось схватить что-нибудь тяжёлое. Например, грабли — и хотя бы для вида заставить этого человека почувствовать себя так же плохо, как он заставил его вчера. Очень зрелое решение. Очень в духе старого Коула. Старый Коул бы уже нашёл причину для драки. Потом получил бы ещё один синяк. Потом снова проснулся бы с ощущением, что мир его ненавидит. Но он приехал сюда именно для того, чтобы перестать быть этим человеком. Поэтому он просто выдохнул. — В северной части я хотел посадить тыквы, — сказал он наконец. Шейн поднял взгляд. — Дед говорил, что они любят дерьмо. Так что надо будет раскидать там навоз и перегнившую траву. Он посмотрел в сторону участка, оценивая масштабы. — Ещё можно заменить несколько досок в курятнике. Там всё сгнило. Шейн молча кивнул. Без благодарности, без лишних слов. Просто развернулся и ушёл. Через несколько минут из сарая донёсся первый грохот. Коул стоял у двери и слушал, как старая ферма снова наполняется шумом. Странное дело – ещё вчера это был человек, который разбил ему голову. А сегодня этот же человек чинил его курятник. Жизнь, как обычно, умела выбирать самые нелепые способы что-то исправить. Оставаться на ферме не хотелось. Не потому, что там было плохо. Скорее наоборот. Просто Коул пока не был готов снова сталкиваться с Шейном, его молчаливой помощью и этим странным ощущением, что люди вокруг действительно пытаются сделать что-то хорошее. Поэтому он решил, что лучшего времени не будет. Через несколько минут он уже шёл по дороге к морю. Таким, каким был – с растрёпанными волосами, с повязкой на голове, с разбитой самооценкой. Человеком, который всё ещё не до конца верил, что заслуживает чего-то хорошего. Но он пришёл. Иногда этого было достаточно. Домик у моря стоял почти так же, как он представлял. Его деревянные стены выцвели от солнца и пропитались солью. Коул остановился у двери. Постучал. Когда дверь открыли, Коул вдруг почувствовал себя так, будто снова стал тем мальчишкой, который не знает, что сказать взрослым. — Я не поблагодарил, — тихо произнёс он. — За вчерашнее. Спасибо… Он протянул руку. — И... я Коул. Мы, кажется, так и не познакомились. На лице писателя появилась улыбка. Настоящая, без любопытства, без жалости. В его волосах запуталась маленькая соломинка. Коул не знал почему, но эта деталь показалась ему неожиданно очаровательной. — Эллиот, — сказал он и пожал его руку. — Всегда пожалуйста. Платок, кстати, можешь оставить себе. — Небольшая пауза. — Рад, что тебе лучше. Когда Коул вернулся на ферму, уже вечерело. Небо медленно темнело, становилось глубоким, синим, и первые звёзды осторожно появлялись одна за другой. Немного неловкие, тусклые. Но настоящие. После дня у моря голова наконец перестала болеть. Мысли стали легче, словно кто-то ненадолго перестал перемешивать их в голове ложкой. На коже остался запах соли, а где-то глубоко в памяти — шум волн. Завтра он посадит тыквы. К осени они вырастут, и он запечёт их на углях, как когда-то в детстве. Впереди была целая жизнь. Странная, трудная, местами пугающая. Но, возможно, не такая уж плохая. Коул уже почти представил будущую бахчу. Вот только вместо неё обнаружился Шейн. Он лежал неподалёку от дома прямо на земле. Настолько неподвижно, что первые несколько секунд Коул всерьёз задумался, не стоит ли уже искать лопату. — Эй. — Он осторожно ткнул его ботинком в бок. — Ты там не сдох? Шейн что-то пробормотал себе под нос и даже не открыл глаз, просто продолжил спать. Коул тяжело вздохнул. На секунду появилась мысль оставить всё как есть. Пусть лежит. Может, комары выпьют из него хотя бы часть его отвратительного характера. Комары в этом году выдались особенно злобными. Но он всё-таки присел рядом и снова потряс его за плечо. Шейн недовольно застонал, накрыл лицо рукой и всем своим видом показал, что происходящее его совершенно не касается. — Вставай, пьянь, — устало сказал Коул. — Тебя до утра съедят. Поднять его удалось далеко не с первой попытки. Шейн ворчал, цеплялся ботинками за землю, а потом вдруг снова обмяк, словно внутри кто-то разом перерезал все нитки. — Да твою же... — Коул едва удержал его. — Шейн, ебись ты в три погибели, ну постой ты хотя бы секунду. В ответ донеслось что-то невнятное. Возможно, ругательство. Возможно, просьба оставить его в покое. Разобрать было невозможно. Со второй попытки Коулу всё-таки удалось поставить его на ноги. Шейн стоял, покачиваясь, ссутулившись и явно не понимая, где находится. На рубашке расползлись зелёные пятна от травы, к штанам прилипли сухие веточки. Выглядел он так, будто проиграл эту драку с огородом. По лестнице Шейн поднялся с большим трудом. На последней ступеньке он почти победил гравитацию, но стоило ему переступить порог дома, как всё-таки проиграл. Тяжело рухнул на пол, больно ударившись локтями о старые доски. — Ох... — выдохнул он. Попытался подняться – не получилось. Через несколько секунд Шейн снова лежал на полу и, кажется, уже спал. По крайней мере, Коул на это надеялся. Он не собирался устраивать ему уютный ночлег и заботиться о человеке, который вчера раскроил ему голову. Просто не хотелось утром обнаружить возле собственной фермы замёрзшее тело и потом объяснять кому-нибудь в городе, почему его сосед умер у него под кустом. Пусть проспится, утром уйдёт. И, если повезёт, больше никогда не появится. Коул нашёл старое одеяло и бросил его сверху. Шейн зашевелился под ним, поморщился и снова попытался подняться. — Ну и нахрена ты меня сюда притащил? — донёсся из-под одеяла его хриплый сонный голос. — Комары бы тебя сожрали, — пожал плечами Коул. Он сходил на кухню, налил воды и протянул ему стакан. — Или ты бы замёрз до утра. А вообще, что ты делал под кустом? Ты должен был быть в северной части участка. Шейн молча взял стакан, руки у него заметно дрожали. Он выпил всё сразу, шумно выдохнул и только потом посмотрел на Коула. В его взгляде каким-то невероятным образом всё ещё помещалось презрение. — Хотел обоссать твои кусты роз, — сообщил он. — Чтобы ты потом каждый день наслаждался их ароматом. Повисла тишина. — Это не розы, — автоматически сказал Коул. — Это шиповник. Шейн задумался. — Жаль. Стакан выпал из его рук и покатился по полу. Шейн тяжело рухнул обратно на пол. Выглядело это жалко, и, почему-то — очень знакомо. Коул смотрел на него и вдруг вспомнил себя несколько месяцев назад. Такое же пустое лицо. Такой же взгляд человека, который просыпается только потому, что тело ещё каким-то образом продолжает работу. Живой, но только формально. — Какой ты благородный, — тихо сказал Шейн. — Притащил домой пьяницу. Настоящий герой. А мне твоё благородство до пизды, понимаешь? Коул промолчал. В голосе Шейна больше не было привычного раздражения. Ни злости. Ни желания ударить побольнее. Только усталость. — Я вообще не просил, чтобы обо мне кто-то заботился. Я хочу только одного. Чтобы все наконец оставили меня в покое. В доме стало тихо. За стенами стрекотали сверчки. Ветер медленно двигал высокую траву у крыльца. Где-то далеко в лесу отозвалась ночная птица. Коул вдруг понял, что впервые за этот вечер не злится на Шейна. Не потому, что тот заслужил прощение. Просто потому, что перед ним больше не был человек, который разбил ему голову. Перед ним был человек, который сам давно не знал, как перестать разбивать себя. — Ну вот нахрена ты меня сюда принёс? — снова пробормотал Шейн. Коул устало посмотрел на него. — Я уже сказал. Ты бы замёрз. И комары. — Может, и надо было. Замёрз бы — и всё. Всем было бы проще. Особенно мне. Коул не стал отвечать. Сказать было нечего. Он оставил его тут — на полу. В том состоянии, в котором ему, наверное, было проще уживаться с самим собой. И попытался уснуть сам, свернувшись под пледом на старом продавленном диване. Сон приходил медленно и тягуче. Ему ничего не снилось. Может, это и было к лучшему. Коул проснулся от того, что диван тихо скрипнул под чужим весом. Он не сразу понял, где находится. В доме стояла абсолютная темнота. Настоящая, деревенская. Такая, к какой невозможно привыкнуть после города. Там ночь всё равно оставалась серой от фонарей и окон, а здесь она просто поглощала всё вокруг, даже собственные руки исчезали, если протянуть их перед лицом. — Прости. — Голос пришёл из темноты. — Я не хотел тебя так... кружкой. Коул замер. Шейн. Голос звучал почти трезво, в нём не было ни грубости, ни привычного раздражения. Только усталость. — Просто, когда пью, я срываюсь. На всё подряд, был бы повод. — Он тихо выдохнул. — Вот так и вышло. Коул медленно протёр глаза, пытаясь разглядеть его лицо в темноте. Получалось плохо. Он зевнул — немного демонстративно, словно хотел показать, что разговор его совсем не касается. Но почему-то было приятно. Не само извинение, скорее то, что оно прозвучало честно. — Тогда зачем ты пьёшь? — сонно спросил он. Шейн молчал довольно долго. Настолько долго, что Коул уже подумал, будто он не ответит. Потом услышал усталый вздох. — Потому что я алкаш. В темноте мелькнуло движение. Коул начал различать его силуэт. Шейн пожал плечами так просто, будто говорил не о себе, а о ком-то далеком и неважном. Несколько секунд они молчали, потом Шейн добавил: — Тыквы твои завтра доделаю. Если не умру от похмелья. — В его голосе появилась слабая попытка пошутить. — Пока ещё не отпустило. Но, думаю, завтра будет хреново. Он тихо хмыкнул, но это больше походило не на смех, скорее на всхлип человека, который слишком давно не смеялся. Не то чтобы Коул внезапно забыл, как кружка разошлась о его голову. Швы всё ещё напоминали об этом. Просто сейчас ему не хотелось злиться. Эта ночь была не для обвинений и оправданий. Для этого у них ещё оставалось много времени. Если уж жизнь каким-то странным образом решила посадить их рядом в темноте одного старого дома, можно было хотя бы один раз сказать правду. — Я тоже алкаш. И наркоман, — тихо сказал Коул. Шейн ничего не ответил. — Последние полгода я почти не помню себя трезвым. Только сейчас, наверное. Я приехал сюда, чтобы закончить с этим. — И как? Получается? — Почти. — он вздохнул. — Если бы не тыквенный ликёр Гаса. Серьёзно. Я никогда в жизни ничего вкуснее не пил. Шейн тихо хмыкнул. — Осенью будет готово его земляничное вино. Поверь, в этом месте ты не завяжешь. Они какое-то время молчали. Не тяжело, скорее непривычно. Два человека, которые ещё вчера не смогли бы спокойно находиться в одной комнате, теперь сидели в темноте старого дома и не знали, что сказать дальше. — Расскажешь про свою крестницу? — тихо спросил Коул. — Про ту, ради которой ты пытаешься стать примером. Шейн повернул голову. Несколько секунд было тихо. А потом Шейн начал говорить. Про Джас. Про то, как однажды пытался заплести ей косички. Она крутила головой, смеялась и пищала каждый раз, когда он слишком сильно тянул волосы. Про то, как он понятия не имеет, что делает, но всё равно старается. Про её родителей. Они ушли из её жизни слишком рано, оставив после себя пустоту, которую Шейн, кажется, так и не научился правильно носитьв себе. Про Марни — её доброту, вечное беспокойство и голос, который мог одновременно отругать и обнять. Он рассказывал разные мелочи. Не самые важные, не самые красивые. Но именно из них Коул постепенно собрал человека, которого раньше совсем не замечал. Не угрюмого пьяницу, а человека, который помнил, какого цвета были любимые заколки Джас. Который ворчал каждый раз, когда Марни забывала купить себе новые перчатки перед зимой. Который однажды полночи просидел возле заболевшей курицы, потому что решил, что та слишком тихо дышит. Странный набор. Но почему-то именно из таких вещей и складывается человек. Потом разговор сам собой свернул куда-то в сторону. Они вспоминали детство, спорили, можно ли есть сырую картошку прямо с грядки, обсуждали, почему деревенские коты всегда Васьки, а кошки – Муськи.  В какой-то момент Коул поймал себя на мысли, что уже давно не думает о разбитой о его голову пивной кружке. Они просто разговаривали, будто знали друг друга гораздо дольше, чем на самом деле. За разговорами ночь незаметно истончилась. Сквозь окна старого дома просочился первый холодный свет. Шейн потер виски и болезненно поморщился. Похмелье наконец догнало. — Вот теперь я точно заслужил страдать, — пробормотал он. Коул тихо усмехнулся. И почему-то впервые за долгое время ему показалось, что утро — это не всегда конец чего-то. Иногда оно просто приходит слишком рано. *** После той ночи Шейн старался больше не появляться в его жизни. По крайней мере, старательно делал вид, что так и есть. Он словно заранее составил расписание встреч, которых нужно избегать. Не приходил в салун по вечерам. Если видел Коула в городе, вдруг вспоминал о каком-то невероятно срочном деле в другом направлении и разворачивался обратно. Коул не возражал. Голова всё ещё иногда ныла после удара, и это было хорошим напоминанием о том, почему он вообще не планировал заводить дружбу с этим человеком. Хотя злости уже не было, только осторожность. Бахчу для тыквы он всё-таки сделал сам. Работа оказалась не такой сложной, как он ожидал, но навоз всё равно невыносимо вонял. Время шло, весна отступала, позволяя наступить лету. Ферма постепенно менялась, день за днём. Там, где раньше была сухая упрямая земля, появлялась жизнь. Первые зелёные побеги. Ветки укропа, которые Коул иногда срывал прямо с грядки и жевал, пока работал. Луковые перья. Небольшой, немного смешной редис — пузатый, белый снизу и совершенно не похожий на овощи из магазина. Он смотрел на всё это и иногда не верил, что это сделал он. В какой-то момент стало понятно, что ферма больше не помещается в прежних границах – пришло время двигаться дальше. Например, завести животных. Коул решил начать с кур. Немного для начала. Просто проверить, смогут ли они пережить первую неделю рядом с человеком, который только недавно научился заботиться хотя бы о себе. Курятник Коул отремонтировал сам. Заменил подгнившие доски, вырезал из старых брусков насесты и долго шлифовал их наждачной бумагой. Дед когда-то говорил, что куриные лапы ничем не хуже человеческих ног — им тоже приятно стоять на гладком дереве. Тогда Коул только смеялся. Теперь поймал себя на том, что полирует дерево особенно тщательно. Гнёзда он выстелил свежим сеном – получилось на удивление прилично. У Марни он купил два десятка молодых кур — ещё нескладных, худых, с нелепо длинными лапами и пёстрым, будто наспех перепутанным оперением. Почти взрослые. И совершенно разные. Одна отчаянно вырывалась из рук. Другая замирала, словно надеялась стать невидимой. Третья возмущалась так громко, будто её лишали наследства. Казалось бы, обычные куры, но каждая была абсолютно уверена в собственной исключительности. Поначалу они приносили Коулу какое-то странное, почти детское удовольствие. Он мог подолгу наблюдать, как они всей толпой бросаются к корму, словно последний раз ели неделю назад. Как с серьёзным видом делят двор, устраивают шумные перепалки, а через минуту уже спокойно роются рядом в земле, будто ничего не произошло. В жаркие дни они ложились на солнце, расправляли крылья и прикрывали глаза с таким выражением блаженства, что Коул начинал им немного завидовать. Первое время куры настолько увлекли Коула, что он даже почти перестал выходить в город. Он рассказывал им истории из своей жизни, пока ковырялся во дворе. Постепенно они узнали о нём столько, сколько не знал ни один человек. Куры слушали очень внимательно. По крайней мере, перебивали они гораздо реже, чем люди. Шейн пришёл только однажды. И то не по собственной воле. Марни переживала, что новоиспечённый фермер умудрится угробить кур в первую же неделю, поэтому отправила его проверить, как идут дела. Куры оказались живы, даже вполне довольны. Правда, при виде Шейна почему-то заметно занервничали. — Вода у них должна быть всегда чистой, — сказал он, медленно обходя курятник. — И убирай каждый день. Иначе сам здесь задохнёшься. Когда речь заходила о курах, его лицо менялось. Исчезала привычная угрюмость. Голос становился спокойнее. Он говорил уверенно, будто наконец оказался на территории, где всё ещё понимал, как устроен мир. В отличие от кур. Те почему-то беспокойно носились по вольеру, словно чувствовали приближение какого-то бедствия. Шейн не смотрел Коулу в глаза. Разговаривал с поилками, с насестами, с курами. С кем угодно, лишь бы не с хозяином фермы. Коула это вполне устраивало. Хотя, признаться, немного смешило. И немного грело. А через какое-то время жизнь снова столкнула его с Шейном. И, как обычно, по причине настолько нелепой, что она могла случиться только в этой долине. Коул как раз возился у сарая, когда заметил за забором знакомую куртку и сутулую фигуру. В руках Шейн держал что-то отчаянно копошащееся. — Твоя? — спросил он вместо приветствия и протянул вперёд возмущённую пёструю курицу. Коул сразу узнал одну из своих самых бойких несушек. — Погоди... — он растерянно принял птицу на руки. — А как она вообще... — Без понятия. — Шейн пожал плечами. — Проснулся утром, а она уже сидит у меня в комнате. Вместе с кучей куриного дерьма. Он произнёс это с таким видом, будто только пытался быть недовольным. Курица сердито квохтнула — никакого раскаяния в её поведении не наблюдалось. — Может, решила от тебя сбежать, — буркнул Шейн. — Я не спрашивал. Коул уже собирался что-то ответить, когда тот сунул руку в карман. — И ещё. На ладони лежало крохотное яйцо. Совсем маленькое. Круглое, почти игрушечное. — Это тоже нашёл у себя. В тапке. Вместе с дерьмом. — Да ладно... Коул осторожно выпустил несушку на землю. Та немедленно спрыгнула вниз, деловито прошлась вдоль забора и принялась искать в траве что-нибудь съедобное, будто вся эта история её совершенно не касалась. Потом Коул осторожно взял яйцо обеими руками, словно оно и правда было стеклянным. — Это же первое... — тихо сказал он, разглядывая его на свет. — Моё первое яйцо. Он вдруг улыбнулся так широко, что сам этого не заметил. — Вот это да... Шейн наблюдал за ним несколько секунд. — Никогда не думал, что увижу человека, который настолько счастлив из-за яйца, — сказал он наконец. — Ты не понимаешь. — И не собираюсь. Но уголок его губ едва заметно дёрнулся. Настолько быстро, что Коул потом ещё долго не был уверен, не показалось ли ему. — Следи за ними получше, — сказал Шейн уже привычным тоном. — Им опасно вот так шляться где попало. Он кивнул в сторону курицы, которая с самым невинным видом продолжала исследовать двор. — В следующий раз она может забраться не ко мне. Первое яйцо Коул решил съесть немедленно. Почему-то казалось, что иначе нельзя. Будто существовал какой-то фермерский закон, запрещающий откладывать такие вещи на потом. Но сначала он всё же отправился проверять ограду. Он был почти уверен, что заделал все щели ещё неделю назад. Оказалось — почти. Где-то между досками нашлась лазейка, достаточно широкая для одной особенно заинтересованной курицы. — Ну и чего тебе дома не сиделось? — проворчал Коул, подхватывая беглянку под мышку и возвращая её в курятник. Пеструшка недовольно кудахнула. — Нет, серьёзно. Не могла выбрать кого-нибудь посимпатичнее? Он защёлкнул калитку и прислонился к забору. — Вот, например, того писателя, который живёт у моря. Представляешь? Ты бы забралась к нему, он бы принёс тебя обратно... Мы бы снова встретились, поговорили... — Коул осёкся, постоял несколько секунд и тихо фыркнул. — Господи... Я сейчас всерьёз строю личную жизнь с помощью курицы. Пеструшка внимательно посмотрела на него одним глазом. Во взгляде читалось столько молчаливого осуждения, что Коул невольно рассмеялся. Или, может, ему просто очень хотелось, чтобы кто-нибудь его сейчас осудил. — Ладно, — сказал он уже спокойнее. — Больше так не делай. Курица отвернулась и с независимым видом принялась копаться в земле. Это Коул решил считать согласием. Потом куры начали его немного напрягать. Они сбегали каждый день. Всегда только одна, но неизменно разная. Каждый раз Коул обходил курятник кругом, внимательно осматривал ограду, ощупывал доски, искал новую щель, через которую беглянка могла выбраться наружу. И каждый раз не находил ничего. Сначала это казалось даже забавным – свободолюбивые попались птицы. Потом начало раздражать. Он ворчал на них, чинил забор ещё тщательнее, а они смотрели на него круглыми жёлтыми глазами с таким искренним недоумением, словно не понимали, почему хозяин так расстроен из-за такой ерунды. Шейн тем временем стал появляться всё чаще. Всегда одинаково – подходил к калитке, держа под мышкой очередной возмущённый комок перьев. — Твоя. И передавал курицу так, будто возвращал потерявшийся носок. Каждый раз история была новой. — Сегодня сидела в чехле от моей гитары. В другой раз: — Клевала книги. Кажется, ей больше всего понравился словарь. Коул честно пытался сохранять серьёзное лицо. Получалось плохо. Он отворачивался, делал вид, что рассматривает курицу, и только потом позволял себе тихо улыбнуться. А в какой-то момент он поймал себя на совершенно неподобающей мысли – ему ужасно хотелось похвалить своих кур. Хотя бы мысленно, за удивительно точный выбор жертвы. Но вместо этого он только забирал очередную беглянку на руки и говорил самым строгим голосом, на какой был способен: — Так делать нельзя. Курица внимательно слушала, потом отворачивалась. И Коул почему-то был почти уверен, что завтра всё повторится снова. Жизнь постепенно вошла в привычную колею. Она кипела, пахла свежескошенной травой и куриным навозом. И, как ни странно, Коулу этого было достаточно. Он всё реже вспоминал город. Тот словно существовал где-то очень далеко, как страшный сон, который ещё помнишь утром, но к вечеру уже не можешь восстановить ни одного лица. Куры по-прежнему доставляли хлопоты. Иногда выводили его из себя. Но вместе с этим приносили какое-то странное спокойствие. Каждое утро у них находилась новая причина возмущённо кудахтать, каждый вечер они неизменно устраивались на насестах, будто ничего важнее этого в мире не существовало. И постепенно Коул начал думать, что, может быть, именно так и выглядит счастье. Не громкое, не героическое. Просто жизнь, которая наконец перестала причинять боль. И тогда он решил, что пришло время снова сходить к Эллиоту. Не случайно встретиться в салуне и перекинуться парой слов, а прийти. Потому что иногда человек должен перестать ждать, пока жизнь сама постучится в дверь. Иногда приходится стучать самому. Он долго рассматривал себя в старом зеркале. След от кружки почти исчез. Швы давно сняли, осталась только тонкая красноватая полоска на лбу — немного неровная, словно у кого-то дрогнула рука. Но она портила всё. Хотя, возможно, только ему так казалось – некоторые вещи остаются с тобой навсегда, остаётся только перестать воспринимать их как наказание. Потом Коул долго выбирал рубашку из тех, что ещё не успел окончательно погубить работой. Выбор оказался удивительно небольшим. Одна. Белая. Та самая, которую он когда-то почти не носил, потому что боялся испачкать. Странно, будто чистая рубашка была ценнее хорошего дня. Сегодня её было не жалко. Когда он вышел из дома, солнце уже хорошо прогрело доски крыльца. Воздух пах деревом, травой и летом. Коул вдруг поймал себя на мысли, что это один из лучших дней за очень долгое время. И от этого стало немного страшно, потому что хорошие дни иногда заканчиваются слишком быстро. — Нет. — Он поднял голову. — Даже не думай. Одна из несушек каким-то невероятным образом уже сидела на козырьке дома и смотрела вниз. И явно что-то задумала. — Сиди там. — Коул медленно выставил руки вперёд. — Не смей. Курица посмотрела на него, а потом сделала именно то, чего делать не следовало. С громким возмущённым кудахтаньем она прыгнула вниз, отчаянно молотя крыльями. — Да чтоб тебя... Коул едва успел её поймать. Птица решила, что её только что похитили, и принялась вырываться с таким энтузиазмом, словно от этого зависела её жизнь. Грязные лапы моментально оставили несколько следов на белой рубашке. Коул молча посмотрел сначала на пятна, потом на курицу. Потом снова на пятна. — Боже... — Он медленно выдохнул. — Как же я тебя сейчас ненавижу. Курица сердито кудахтнула. — Дьявольская птица. — он осторожно прижал её к себе, чтобы она перестала биться. — Ты ведь знаешь, куда я собирался. Я же вам всем рассказывал. Ну что ты... Он не успел договорить. У калитки снова стоял Шейн. И снова с курицей под мышкой. На этот раз птица вела себя подозрительно спокойно — будто и сама понимала, что делает всё правильно. — Да ладно, это уже даже не смешно, — вздохнул Коул, выпуская беглянку обратно в курятник и забирая следующую. — Иногда мне кажется, они делают это специально. Шейн молча передал курицу. В уголке его рта мелькнула улыбка — неловкая, кривая, словно он давно разучился улыбаться по-настоящему, но мышцы лица еще помнили, как это делается. — Красивая рубашка, — сказал он, окинув Коула взглядом. — Особенно рисунок. Это... хм... куриное барокко? Коул бросил на себя взгляд. Белая ткань была щедро расписана грязными отпечатками лап. — Это мой испорченный вечер, — буркнул он, выпуская вторую курицу в курятник. — Между прочим, последняя чистая рубашка. — Особо чистая рубашка тебе и не нужна, — пожал плечами Шейн. — Это деревня. Шейн надолго замолчал. Стоял с таким серьезным видом, словно пытался решить задачу, от которой зависело что-то действительно важное. В глаза Коулу он по-прежнему не смотрел. Потом уголки его губ едва заметно дрогнули. Улыбка появилась неуверенно. Но через мгновение стала шире — впервые с их знакомства не натянутой, не усталой и не печальной. — Нет… — протянул он, довольный собственной мыслью. — Получается, это барокко-ко-ко. Несколько секунд стояла тишина. Коул тяжело вздохнул, покачал головой и все-таки улыбнулся. — Это было ужасно. — Знаю, — с неожиданным удовлетворением кивнул Шейн. — Но я должен был. К вечеру птицы наконец затихали. Наступали несколько часов, когда Коулу не приходилось думать о том, где на этот раз искать своих кур и каким чудом загонять их обратно. Почти отдых. К Эллиоту он так и не пошел. Мысль заявиться в грязной рубашке казалась почти оскорбительной. Значит, после следующей стирки. Ничего страшного. День-другой ничего не изменят. Он успеет. Вместо этого Коул отправился к лесному озеру. Рыба клевала лениво, будто тоже устала от долгого дня, и за целый вечер ему удалось поймать всего пару тощих пескарей. На такую добычу ушло до смешного много времени. Пока он сматывал леску, сумерки уже успели расползтись между деревьями. Лес негромко шумел за спиной. Воздух пах нагретой за день хвоей, сухой сосновой корой и тем густым запахом стоячей воды, который бывает только у лесных озер. От этого спокойствия становилось почти не по себе. Словно мир слишком старательно притворялся мирным. Рыбу он решил приготовить здесь же. Почистил ее прямо у ведра, затем выстругал из молодых сосновых веток тонкие шпажки и аккуратно нанизал пескарей. Дед всегда делал именно так. Палочки слегка тлели над углями, отдавая рыбе легкий смолистый привкус. Коул не был уверен, что дело действительно во вкусе. Возможно, ему просто нравилось думать, что некоторые вещи не изменились с тех пор. К тому времени, как пламя осело, оставив после себя ровное дыхание горячих углей, он заметил вдалеке маленькое белое пятно. Пятно двигалось. Коул прищурился. Потом медленно выдохнул. — Да вы издеваетесь... Это была курица. Его курица. Она неторопливо шагала со стороны его фермы прямиком к владениям Марни. Так уверенно, словно уже не первый вечер ходила этим маршрутом и прекрасно знала дорогу. Будучи взрослым и, как ему казалось, вполне разумным человеком, Коул решил проследить за курицей. Он хорошо помнил дедовских птиц — степенных, ленивых созданий, которые покидали курятник только по веской причине. Например, если забыли, что уже поели. Его же куры жили по каким-то своим законам. Они сбегали с завидной регулярностью, словно каждую ночь собирались на тайное собрание. И, что раздражало сильнее всего, Коул начал всерьез подозревать, что делают они это не случайно. Он осторожно двинулся следом. Курица уверенно пересекла тропинку, миновала кусты и направилась прямиком к дому Марни. В одном из окон мерцал телевизор. В хлеву лениво переступали с ноги на ногу сонные коровы. Настиг он беглянку уже у самого крыльца. Она ничуть не испугалась. Лишь повернула голову и посмотрела на него круглым желтым глазом. — Только тихо, — едва слышно попросил Коул. — Пожалуйста. Я просто отнесу тебя домой. Никто не должен проснуться. Договорились? Курица явно была другого мнения. Стоило ему сделать шаг, как она возмущенно кудахтнула, вспорхнула на стоявший рядом металлический мусорный бак и исчезла за домом. Бак с грохотом опрокинулся. Коул зажмурил глаза. Шума было столько, что его хватило бы разбудить полгорода. Через секунду в доме послышались шаги. Еще через мгновение дверь распахнулась, и он услышал, как кто-то передернул затвор ружья. — Руки вверх, — спокойно произнес Шейн. — И не двигайся. Иначе выстрелю. Коул медленно поднял руки. Луч фонаря ударил прямо в лицо. Несколько долгих секунд Шейн молча всматривался в него, потом опустил ружье и тихо выругался себе под нос. В дверном проеме стояла Марни — встревоженная, в домашнем халате. Из-за ее бедра выглядывала маленькая девочка с широко распахнутыми испуганными глазами. — Ты что тут забыл? — злым шепотом спросил Шейн. — Марни, забери Джас. И ружье. Все в порядке. Коул выдохнул во второй раз. Сегодня его, по крайней мере, не убьют. Когда дверь закрылась, Коул наконец смог выдохнуть по-настоящему. Он устало опустился на ступеньку крыльца. — Ты не поверишь... Шейн еще несколько секунд смотрел в темноту, словно проверяя, не прячется ли там кто-нибудь еще. Затем сел рядом. В домашних шортах и старой футболке с пятнами томатного соуса он выглядел неожиданно обычно. — Во что именно? — сухо спросил он. — Здесь была курица. Моя. Она опять сбежала. Я увидел, как она идет к вам, решил проследить... А потом она запрыгнула на мусорный бак. Испугалась меня, наверное. Шейн долго молчал. Потом тяжело потер переносицу. — Когда мы ночью разговаривали, — он на секунду запнулся, подбирая слова, — точнее, тогда ночью... Ты сказал, что приехал сюда, чтобы избавиться от зависимостей и начать новую жизнь. Скажи мне честно – что ты употреблял? — Что? — Этот бак весит килограммов десять. Его не перевернут даже все твои куры вместе взятые. Коул виновато посмотрел на него, хотя, если разобраться, виноват он был не так уж сильно. По крайней мере, не больше, чем обычно бывает виноват человек, которого застали возле чужого дома. Разве что он действительно разбудил весь дом. Из-за своей чертовой несушки. — Я ничего... — пробормотал он, но осекся. Шейн смотрел на него внимательно. Во взгляде была усталость и какая-то странная серьезность. — Я плохо схожусь с людьми, я знаю, — сказал он после паузы. — И я был с тобой несправедлив. Мягко говоря. Он отвел взгляд и потер ладонью лицо. — Но потом я начал тебя уважать. Хотя бы за то, что ты, похоже, лучше справляешься со своими зависимостями, чем я со своими. — Я не вру. — Коул... — Серьезно. Это была курица. Сраная упрямая курица, которая каким-то образом добралась сюда. Она до сих пор где-то рядом. Шейн несколько секунд молчал. — Ты врешь. Это очевидно. — Я не вру. — Тогда объясни мне, что ты на самом деле делал здесь ночью. Коул вздохнул и собрал остатки терпения в кулак. Почему-то эти слова задели его сильнее, чем должны были. Хотя, если подумать, Шейн был не так уж неправ. В конце концов, это он был тем самым приезжим с сомнительным прошлым. Человеком, который приехал в деревню начинать жизнь заново, потому что в старой жизни что-то пошло настолько не так, что пришлось менять всё. Неудивительно, что ему не верили. — Я жарил пескарей у озера, — наконец сказал он. — Они, кстати, всё еще там. Я только собирался отправить их на угли, когда увидел... — О боже, — перебил Шейн. — Ты серьезно? Коул резко повернул голову. — Да, блять, серьезно. Это, между прочим, твои куры. Марни сама говорила, что ты заботился об этом выводке. Может, они поэтому к тебе и ходят. Я не знаю. Может, у них тут какой-то куриный заговор. Но это правда. Шейн смотрел на него несколько секунд. Потом совершенно серьезно сказал: — Докажи. Коул моргнул. — Что? — Пойдем пересчитаем твоих кур. Если кого-то не хватает — я поверю. И, возможно, даже извинюсь. — Ты сейчас серьезно хочешь этим заниматься? Шейн пожал плечами. — А ты сейчас серьезно преследовал курицу до моего дома посреди ночи? На это нечего было ответить. — Пошли, — резко сказал Коул, поднимаясь. — Я докажу. Я тебе всё, блять, докажу. И тебе будет стыдно. Очень. Шейн тоже поднялся и пошел следом. В чем был — в домашних шортах, футболке с пятнами и с выражением человека, который уже пожалел обо всех своих жизненных решениях, но все равно идет проверять кур. — Сильно сомневаюсь, — пробормотал он себе под нос. Оказавшись в курятнике, Коул пересчитал несушек. Один раз. Потом второй. Двадцать. Ровно столько же, сколько было, когда он уходил. Ни одна из них не выглядела встревоженной. Ни одна не казалась виноватой или хотя бы слегка смущенной. Обычные куры. Двадцать одинаково невозмутимых созданий, которые спрятали головы под крылья. Коул почти выбежал из курятника. Это было неправильно. Их не должно было быть двадцать. Хотя бы одна должна была где-то бродить по лесу. Сидеть под кустом. Или черт ещё возьми где. Но все они были здесь. — Она просто успела вернуться, — сказал он, резко развернувшись к Шейну. — Пришла обратно и сделала вид, что ничего не произошло. Примерно так и было. Шейн смотрел на него молча. — Испуганные куры не возвращаются домой, — наконец сказал он. — Они забиваются куда-нибудь и ждут, пока станет безопасно. А еще, знаешь... они вообще довольно рано ложатся спать. Он сделал небольшую паузу, чтобы вздохнуть. — Так что… — Это была моя сраная курица, — тихо, но зло выдавил Коул. Он ткнул пальцем Шейну в грудь, словно хотел этим жестом вернуть себе уверенность. — Я ничего не принимал. Я знаю, что видел. В его голосе была злость. Но за ней пряталось что-то другое. Растерянность. Будто он сам впервые услышал собственные слова со стороны и понял, насколько они звучат нелепо. Коул медленно опустил руку. Несколько секунд он просто стоял посреди двора, окруженный ночной тишиной и двадцатью невиновными птицами, которые, кажется, были единственными существами во всей долине, знающими правду. И они не собирались ею делиться. Он устало выдохнул. — Иди домой, — тихо сказал он. — Прости, что притащил тебя сюда. Шейн уже собирался развернуться и уйти, когда вдруг остановился. Несколько секунд он просто смотрел куда-то за спину Коула, моргая с таким выражением лица, будто его мозг отказывался принимать увиденное. — Погоди, — медленно сказал он. — Это что... курица? Коул поднял голову. Одна из его несушек совершенно спокойно перелетала через ограждение курятника. На мгновение ему показалось, что он снова что-то видит не то. Но Шейн тоже смотрел на нее. Значит, дело было не только в его голове. — Какого фига? — пробормотал Шейн и пошел следом. — Ты что, им крылья не подрезаешь? Курица, словно услышала вопрос и решила оскорбиться, сорвалась с места и понеслась к сараю. Не просто убежала — именно понеслась, будто внутри у нее был тщательно продуманный план и очень мало времени на его выполнение. Шейн пошел за ней. Коул, после короткого мгновения, поплелся следом. В сарае было темно и пахло старой древесиной, пылью и землей. Дедов сарай был большим — здесь спокойно помещались и старый трактор в углу, и весь рабочий инвентарь с фермы. Место, где вещи годами ждали своего часа и постепенно становились частью самого здания. Курица забилась в угол за граблями и испуганно заклохтала. — Тихо, маленькая, — мягко сказал Шейн. — Тебе здесь нельзя. Пойдем. Он осторожно сделал шаг вперед. Курица будто только этого и ждала. Она взбесилась. Начала метаться по углам, хлопать крыльями и сносить всё вокруг – лопаты, грабли, вилы. У нее было две ноги и маленький мозг, и одна-единственная цель — не попасться любой ценой. Потом она взлетела на трактор. С трактора — на деревянные балки под потолком. А затем просто исчезла в вентиляционном отверстии. Коул смотрел на это почти восхищенно. Шейн — с видимым удивлением. — Никогда не видел, чтобы куры так себя вели, — сказал он, почесав затылок. — Может, их что-то беспокоит? — Я же говорил. Они странные. Шейн нахмурился. — Может, у них в курятнике змея? Или что-то еще. Не знаю. Давай проверим. Коул только устало вздохнул. Ему хотелось рассмеяться. Не потому, что было смешно. Скорее потому, что его собственные куры только что устроили ему самую большую подставу в жизни. Он их кормил. Заботился о них. Разговаривал с ними, черт возьми. А они вот как. — Проверим, — сказал он. — Только потом. Потому что сейчас у нас есть небольшая проблема. Шейн посмотрел на дверь. Потом на вентиляцию. Потом снова на дверь. — Какая? Коул ткнул пальцем в дверь. — Мы заперты в чертовом сарае. Потом началась паника. Коул наблюдал за ней с почти неприличным удовлетворением. Шейн, который еще несколько минут назад с абсолютно серьезным лицом объяснял ему поведение кур, теперь выглядел человеком, столкнувшимся с гораздо более серьезной угрозой — запертой дверью сарая. Он дергал ручку, стучал по дереву, скребся в дверь. Но та не поддавалась. Щеколда просто закрылась снаружи, словно кто-то действительно дождался, пока они зайдут внутрь, и спокойно опустил её. Что, конечно, было невозможно. Наверное. Сначала пришло отрицание. — Неа, — бормотал Шейн, ковыряя щеколду щепкой. — Не может быть. Потом — злость. Он ударил дверь плечом. Потом другим. Потом несколько раз пнул ногой, видимо, надеясь, что дерево внезапно треснет. — Так, — сказал он, тяжело дыша. — Давай вместе навалимся. Она должна выпасть. Он схватил Коула за рукав и попытался подтянуть его к двери. Но дверь не поддалась Потом пришло отчаяние. Шейн медленно сполз по стене и сел на пол у двери. — Мы тут умрем, — тихо сказал он. Коул посмотрел на него с едва сдерживаемой улыбкой: — Умрем от голода. — Да. — Двое умерли от голода, запертые в сарае курицей… — Именно. Через несколько минут он сдался окончательно. Встал, дошел до старого дивана и с размаху рухнул на него лицом вниз, словно хотел исчезнуть в обивке. Коулу тоже не нравилась эта ситуация. Но, если честно, она казалась ему скорее нелепой, чем опасной. В его жизни случались вещи гораздо хуже. Гораздо страшнее. И уж точно не из-за курицы. — Успокойся, — сказал он, садясь рядом на диван. — Утром мне привезут дрова. Кто-нибудь услышит шум и выпустит нас. Шейн лежал неподвижно. — А если не услышит? — Тогда будем ждать. — Ты очень спокойно говоришь о том, что мы заперты. Коул пожал плечами. — Поверь, это далеко не самое странное, что со мной случалось. Шейн хотел что-то сказать, но вместо этого только беспомощно уронил голову обратно на диван. Коул посмотрел на него и вдруг вспомнил – вообще-то в этой ситуации было кое-что хорошее. Он ткнул Шейна пальцем в бок. — Эй. Никакой реакции. Коул ткнул сильнее. — Поднимайся. — Ты сейчас серьезно? — Абсолютно. Шейн с недоверием посмотрел на него, но всё-таки приподнялся. — Раз уж мы здесь, — сказал Коул почти торжественно, — я тебе кое-что покажу. Он наклонился, запустил руку под старый диван и начал что-то искать. Через несколько секунд его пальцы нащупали стекло. Коул достал бутылку с бугельным замком из темно-коричневого стекла. Она была холодной — в сарае всегда было заметно холоднее, чем снаружи. На стекле успели осесть пыль и тонкие нити паутины. Шейн приподнял брови. — Это еще что? — Я сам сделал, — сказал Коул с неожиданной гордостью. Он провел ладонью по бутылке, стирая часть пыли. — Когда только приехал. Насобирал ягод, которые росли у деда, и поставил вино. Там разное получилось. Я этикетки не клеил, думал, будет потом сюрприз. Шейн повернулся на бок и посмотрел на бутылку так, будто пытался понять, насколько плохой идеей было всё происходящее. — Ты хочешь сейчас пробовать свою домашнюю брагу? — Во-первых, это вино, — с достоинством сказал Коул. — Конечно. — А во-вторых, что нам еще делать? До утра времени много. Шейн устало вздохнул, но всё-таки поднялся. Сел рядом, откинул голову на спинку дивана. — Давай, — сказал он. — Хуже уже не будет. Он еще не знал, насколько ошибается. Коул снял бугельную крышку. Бутылка издала короткий хлопок, и в следующую секунду вверх ударила пенистая струя чего-то, что когда-то, возможно, было вином. Брызги полетели во все стороны – на их лица, одежду, старый диван и вообще всё, что имело несчастье находиться рядом. — Блять, блять, блять... Коул в панике попытался закрыть горлышко ладонью, но сделал только хуже. Вино продолжало вырываться наружу, стекая по пальцам и оставляя после себя запах перебродивших ягод. Несколько секунд они просто молча сидели рядом, пока бутылка наконец не успокоилась и не перестала шипеть. В сарае повисла тишина. А потом Шейн засмеялся. Впервые за всё время их знакомства. Не той вежливой, осторожной улыбкой, которую Коул уже видел. Не коротким смешком из привычки. Это был настоящий смех — немного отчаянный, но живой. Он смеялся так, будто вся эта ночь наконец-то догнала его. — Пиздец, — сказал он, отдышавшись. — Это, кажется, было из черники? Коул посмотрел на свои пальцы, покрытые темной липкой жидкостью, и осторожно попробовал. Поморщился. Потом улыбнулся. — Похоже... — Он посмотрел на испачканный диван. — А ты знаешь, что пятна от черники потом хрен отмоешь? — А это сейчас важно? — Думаю, уже нет. Коул сделал глоток того, что осталось в бутылке, и его лицо тут же исказилось. — Господи. Тут градусов двести. — Дай сюда. Шейн забрал бутылку, сделал осторожный глоток и тут же поморщился. — Оооо... какая дрянь. Он с отвращением посмотрел на жидкость внутри, словно пытался понять, как именно ягоды могли превратиться во что-то настолько опасное. За стенами сарая ночь оставалась удивительно тихой. Лес не шумел, ветер почти стих. Где-то в темноте жили своей обычной жизнью существа, которым не было никакого дела до двух людей, запертых в сарае. Наверное, если кричать достаточно громко, кто-нибудь бы услышал. Хотя бы куры. Вино оказалось отвратительным с первого глотка. Со второго — чуть менее. А потом произошло то, что всегда происходило с плохим алкоголем — он переставал быть напитком и становился просто способом согреться. Тепло медленно разливалось внутри, притупляя холод сарая и делая происходящее чуть менее нелепым. — Я тебе говорил, — сказал Коул, когда они уже осушили примерно треть бутылки. — Куры что-то затевают. Шейн посмотрел на него поверх бутылки. — Конечно. — Серьезно. Она была возле твоего дома. Честно. Я видел. — А ты... — Шейн едва заметно улыбнулся. — Жарил пескарей у озера? — Да. — Ночью? — Да. — И потом пошел за курицей? — Да. Коул посмотрел на него максимально честным взглядом. — Теперь ты мне веришь? Шейн вздохнул. Это было настолько нелепо, что Шейн почти поверил. Хотя бы потому, что куры действительно привели его в этот сарай и он видел это своими глазами. Конечно, Коул не был самым простым человеком для доверия. Слишком много недосказанного, слишком много странностей, слишком много вещей, о которых он явно не хотел говорить. Но прямо сейчас других объяснений не оставалось. Иногда приходится выбирать не между правдой и ложью. Иногда — просто между одной странной версией событий и другой. — Верю, — тихо сказал Шейн. Он снова вздохнул, будто признание далось ему тяжелее, чем хотелось. Лицо Коула тут же просветлело. — Тогда, может, откроем еще одну бутылку? — Нет. — Ночь длинная. — Упаси господи. — Нет-нет, я открываю. Шейн закрыл глаза. У него было очень плохое предчувствие. Вторая бутылка не взорвалась. К счастью. Видимо, самым опасным оказалось именно то вино, которое оставляло больше всего пятен. Вино из ревеня получилось совсем другим. С кислинкой, с легкой терпкостью — примерно таким, каким и должно быть молодое домашнее вино. Не шедевр. Но для первого раза — вполне достойно. Шейн этого, конечно, вслух не сказал. Некоторые вещи лучше оставлять при себе. Особенно если человек, сделавший это вино, и так слишком гордится собой. Ночь тянулась медленно и мягко. Время в старом сарае будто потеряло привычный порядок. За стенами продолжала жить долина, где-то далеко шумел лес, а внутри оставались только холодные доски, запах дерева и две бутылки, которые каким-то чудом никого не убили. Когда они уже достаточно набрались и несколько раз прокляли кур, каждая по отдельности и всех вместе, Шейн вдруг понял, что не так уж плохо, что всё вышло именно так. Они сидели здесь, запертые, но хотя бы не по одному. Иногда одиночество хуже любой закрытой двери. — Куда ты собирался сегодня? — лениво спросил Шейн. Он растянулся на старом диване во весь рост, занимая почти всё доступное пространство. — Чистую рубашку искал. И волосы расчесал. Я заметил. Коул ничего не ответил, только улыбнулся. — Что? Такой секрет? — Представь себе. Он поднялся, а через секунду просто рухнул на диван рядом, заставив Шейна сдвинуться к спинке. — Эй. — Двигайся. Я тоже устал. Разгоряченное алкоголем тело прижалось к нему так близко, что Шейн почувствовал запах Коула. Теплая кожа. Речной ил. И что-то еще — сладковатое, кислое, оставшееся от перебродившей черники, которая каким-то образом всё еще держалась в его волосах. — Отвратительно, — сообщил Шейн. — Он протянул руку и снял с кончика его волос темный кусочек ягоды. — Ты свое вино даже не процедил? — Обычно я кладу чернику вместе с кустами, — совершенно спокойно ответил Коул. — А потом мну ногами. — Ногами? — Потными. — А-а-а, — протянул Шейн. — Вот откуда этот привкус потных носков. Коул легонько ткнул его под ребра. Шейн не ожидал этого и согнулся от смеха. Их лбы столкнулись. И почему-то никто из них не отодвинулся. Было удивительно легко лежать вот так. Немного пьяными. Запертыми в старом сарае, в окружении запаха дерева, пыли и отвратительного домашнего вина. Как будто эта ночь не случайно привела их именно сюда — в место, где не нужно было ничего объяснять. — Знаешь, — тихо сказал Коул, — а я был удивительно добрым ребенком. — С трудом верится. — Всё время таскал домой котят с улицы. Жалко их было. Шейн усмехнулся. — И где теперь все эти котята? — Мать раздавала. — Коул ненадолго замолчал. — Ну... я надеюсь, что раздавала. Он невесело улыбнулся, и Шейн почувствовал, как уткнувшийся в его лоб лоб Коула едва заметно нахмурился. — Она их относила, а я через пару дней приносил новых. Сначала кричала. Потом, кажется, смирилась. — Ну, знаешь... — протянул Шейн. — Недавно ты превзошел самого себя. Притащил домой целого алкаша. Мать бы тобой гордилась. Коул рассмеялся. Теплый, немного хриплый смех ударил Шейну прямо в лицо вместе с запахом вина и Шейн вдруг подумал, что это, наверное, самый странный момент близости в его жизни. И определенно не самый ароматный. — Зато ты хотя бы не обоссал мне все углы, — заметил Коул. — Пока. — И не искусал меня. — Пока. — Меня один такой котенок однажды цапнул за палец. Пальцы потом распухли, как сосиски. Мать таскала меня по врачам, кололи уколы от бешенства.  Хорошее было время. — Рано расслабился, — серьезно сказал Шейн. — Я ведь тоже кусаюсь. Давай палец. — Нет. — Ну давай. — Даже не подумаю. — Куда спрятал? Давай сюда. Откушу. Коул только фыркнул. Шейн сам не заметил, как его рука легла на спину Коула и притянула его ближе. — Теплый, — тихо сказал он, закрывая глаза. И только произнеся это, понял, что сказал вслух. — Ты тоже, — так же тихо ответил Коул. — Как навозная бахча. Шейн приоткрыл один глаз. — Что? — Знаешь, как тепло внутри, когда тыквы высаживаешь? — Заткнись. — Сам заткнись. Шейн тихо фыркнул. Если бы кто-нибудь еще вчера сказал ему, что ночь закончится именно так — он бы решил, что это очередной дурной сон после пьянки. Но сейчас ему было спокойно. Необычно спокойно. За стенами сарая стояла густая деревенская ночь. Время от времени где-то вдалеке кричала ночная птица, скрипели доски, шуршал ветер под крышей. Мир продолжал жить своей жизнью, не замечая их маленькой катастрофы. — Откуда ты вообще такой взялся? — почти шепотом спросил Шейн. Он и сам не понял, зачем поднял руку. Пальцы сами коснулись щеки Коула, задержались на скуле, стирая едва заметную темную полоску черничного сока. Наверное, во всем было виновато вино. — За какие грехи мне это? Коул тихо улыбнулся. — Ты заслужил. Он подался вперед первым. Без смелости. Скорее без сил продолжать делать вид, что между ними сегодня ничего не происходит. Шейн не отстранился. Расстояние между ними исчезло само собой. Поцелуй получился неожиданно осторожным. Будто оба боялись спугнуть не друг друга, а этот странный хрупкий вечер, который каким-то чудом привел их в одно место. Губы Шейна пахли табаком и кислым домашним вином. Коулу почему-то показалось, что именно так и пахнут новые начала. Неловко, горько. И удивительно тепло. Он потянул Шейна к себе, не отрываясь от его губ, заставляя того нависнуть сверху. Старый диван жалобно скрипнул под их весом, и на секунду Коулу показалось, что сейчас они рухнут на пол. Но Шейн удержался — схватился рукой за спинку и не дал им упасть. Поцелуи становились глубже, грубее. Медленная тягучесть уступила место чему-то почти животному — Коул успевал вздохнуть не всегда. Щетина царапала губы и щеки, оставляя за собой жжение, от которого почему-то хотелось большего. Когда руки Шейна скользнули под его рубашку, Коул вздрогнул и выдохнул сквозь зубы. Пальцы были теплыми, шершавыми — руки медленно вели по его животу, по ребрам, там, где кожа была особенно чувствительной. Коул почувствовал, как в груди перехватило дыхание. — Твою мать… — выдохнул он почти беззвучно. Шейн не ответил. Только прижался лбом к его лбу, тяжело дыша, и замер на мгновение. Будто обдумывал, всё ли он делает правильно. Но Коул не хотел, чтобы именно сейчас он передумал. Он вцепился пальцами в плечи Шейна, притягивая его ближе, и, когда тот снова поцеловал его, в этом было что-то похожее на обещание. Одежда слетела быстро, и они остались как есть — голые, уязвимые, немного потерянные. Коул не чувствовал смущения. Стыд он потерял давно. Как и совесть. Как и последние остатки человечности, которые собирал по крупицам последние пару месяцев. А сегодня, кажется, впервые смог склеить их во что-то целое. — А ты умеешь кусаться? — спросил Шейн между поцелуями, прикусывая его шею, ключицы, дыша тяжело и отрывисто. — Как те котята? — Проверь, — выдохнул Коул. — Если рискнёшь. Шейн провёл пальцами по его губам, надавил, заставляя приоткрыть рот. Коул подчинился — не сразу, но покорно. Шейн проник внутрь двумя пальцами, и Коул поперхнулся, издав сдавленный звук. Но его язык скользнул по пальцам, облизывая их, пачкая слюной. Когда влажные пальцы скользнули между ягодиц, Коул позволил себе первый за эту ночь стон. Низкий, сдавленный, похожий на скулёж голодной собаки. Он принял пальцы без сопротивления — даже слегка приподнял бёдра навстречу, будто боялся, что тот передумает. Он тихо всхлипывал, чувствуя, как чужие пальцы двигаются внутри него. Глаза он старался не открывать. Может, так было проще. А может, если бы открыл — мир закружился бы так сильно, что его вывернуло бы наизнанку прямо здесь. Шейн вынул пальцы. Чуть приподнял бёдра Коула, устраиваясь удобнее. Было сухо и немного больно. Коул заскулил громче, вцепившись руками в плечи Шейна, пальцы впились в кожу так сильно, что наверняка останутся следы. И он расслабился, позволяя каждому движению, каждому толчку проникать глубже, заполнять ту пустоту, которую носил в себе так долго. Было не то чтобы приятно. Скорее просто больно. Но в своей жизни, где-то между бутылкой дешёвого пива и очередным никчёмным похмельным утром, Коул, наверное, этого и хотел. Чтобы его уничтожили. Он расслабился. Полностью перестал пытаться контролировать что-либо — ни тело, ни дыхание, ни мысли. Он просто лежал, позволяя отыметь себя прямо на диване в старом сарае. С тем человеком, которого ненавидел и хотел одновременно. Шейн двигался жёстко, ритмично. Он не пытался быть нежным — и Коул был ему за это благодарен. За то, что не притворялся. Движения были неровными – то медленные, почти изучающие, то резкие, грубые, от которых Коул болезненно тёрся лопатками о жёсткий диван. Кончил Шейн быстро. Несколько минут — и он ускорился, а Коул судорожно хватал ртом воздух, чувствуя, как внутри становится тесно, горячо. Несколько рваных толчков — и твёрдый член пульсирует, заполняя его чем-то липким и тёплым. Шейн резко вышел. На секунду Коул остался лежать неподвижно, ощущая, как пустота внутри заполняется тяжестью собственного тела. Потом перевернулся на бок, провёл дрожащей рукой по ягодицам — влажно, горячо, немного больно. — Сука, — выдохнул он хрипло. — Ну зачем в меня? Мог бы на живот. Или на лицо. Шейн тихо засмеялся, грузно опускаясь на диван рядом. Смех был коротким, почти беззвучным. — Как-нибудь в следующий раз, — сказал он, устало прикрывая глаза. Шейн почти сразу уснул. Коул лежал рядом, слушая его ровное дыхание, и чувствовал, как внутри разрастается что-то странное. Обида? Нет. Скорее лёгкая горечь, которую он не мог объяснить. Он нащупал в темноте одежду, натянул её на себя, поморщившись от липкого тепла, расползающегося по белью. Чертовы куры. В этом явно были виноваты они. Утром действительно приехал грузовик с дровами. К тому времени Шейн так и не проснулся. Он спал, раскинувшись на продавленном диване. Дышал так тихо, что Коул пару раз ловил себя на совершенно идиотском желании проверить пульс. Просто на всякий случай. Впрочем, даже во сне лицо было достаточно недовольным, чтобы считать его живым. Проснулся Шейн только тогда, когда Коул с обреченным упорством заколотил кулаками в дверь сарая. — Эй! Есть кто-нибудь? Снаружи никто не ответил. Коул ударил еще раз. И еще. Наконец послышались шаги. Шейн резко сел, поморщился и схватился за голову. — Твою мать... Он торопливо пригладил волосы и принялся искать взглядом одежду. — Не мог подождать минуту? Я вообще-то не готов в таком виде людям показываться. Коул только усмехнулся и продолжил колотить в дверь. Через несколько секунд щеколда лязгнула и дверь распахнулась. Солнечный свет ворвался в сарай с такой беспощадностью, будто хотел лично наказать их за всё. После темноты он резал глаза почти физически. На пороге стоял водитель грузовика — широкоплечий усатый мужик, пахнущий свежими дровами, бензином и утренним холодом. Он молча посмотрел сначала на Коула. Потом на Шейна. Молчание затянулось. — Это... — наконец произнес он. — Как так-то, ребята? Шейн тяжело вздохнул. Коул улыбнулся. — Вы всё равно не поверите. Шейн остался ровно до того момента, пока грузовик не скрылся за поворотом, оставив после себя кучу криво напиленных дров, запах свежих опилок и неловкое молчание. Он явно не спешил уходить. Но и оставаться тоже не хотел. Коул уже собирался что-то сказать, когда Шейн заговорил первым. — Пиздец, — устало произнес он. — Мне хочется выпить. Коул невольно улыбнулся. — У меня еще... — Только не твоего вина. — Между прочим, ревеневое было вполне... — Нет. Он сказал это слишком быстро. Коул замолчал, улыбка медленно исчезла с его лица. — Это всё? Шейн долго смотрел куда-то мимо него — на двор, на курятник, на россыпь опилок. Куда угодно, только не в глаза. Потом тихо выдохнул. — Меня вообще не должно было здесь быть. И... того, что было ночью, тоже не должно было быть. — Он сжал челюсти, будто каждое следующее слово приходилось буквально вытаскивать из себя. — Я был пьян. Давай просто забудем об этом. Он наконец посмотрел на Коула. В его взгляде не было ни злости, ни сожаления, только страх. Страх, который человек обычно прячет за грубостью, потому что по-другому не умеет. — Пожалуйста. Шейн ушел быстро. Будто задержись он еще хоть на минуту — пришлось бы сказать что-то лишнее. Коул долго смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за поворотом. Во дворе снова стало тихо. Только где-то поскрипывали сложенные дрова, пахло свежими опилками и еще не до конца выветрившимся вином. Ночь закончилась, но почему-то не исчезла до конца. Она просто осела где-то внутри, оставив после себя тяжесть, похожую на похмелье. Голова и без того гудела. Коул облокотился на забор и посмотрел в курятник. Куры спокойно ковырялись в земле, будто никогда не сбегали по ночам и вообще были самыми обыкновенными курами на свете. — Этого вы добивались? — спросил он. Пестрая несушка равнодушно клюнула червя. — Дьявольские птицы... Потом время просто пошло своим чередом. Было лето. Воздух был густым и теплым. Ветер по вечерам приносил из леса запах хвои, прогретой земли и воды, а дни незаметно складывались один в другой. Куры сбегали еще несколько раз. Теперь их обычно приносила Марни. Она ничего не спрашивала. Только смотрела на Коула с мягким сочувствием, от которого становилось немного не по себе. Будто понимала что-то, о чем он сам еще не догадался. Иногда вместо нее прибегала Джас. Маленькая девочка с кривоватыми косичками, затянутыми так туго, что улыбка не сползала с лица. — Это ваша курочка, — сказала она однажды, протягивая Коулу пеструшку. Потом внимательно посмотрела на него. — А вы ведь тот самый вор, который ночью был у нас во дворе? Коул закашлялся от неожиданности. — Боюсь, что да. Джас серьезно кивнула, словно именно такого ответа и ожидала. — Понятно. Как у вас дела? С Шейном они больше не виделись. Даже случайно. Удивительно, но в маленькой долине можно месяцами не сталкиваться с человеком, если оба этого по-настоящему хотят. Иногда Коул заходил к Марни за кормом, иногда — просто спросить совета. Каждый раз невольно поднимал взгляд к окну на втором этаже – шторы неизменно оставались задернутыми. Он никогда не спрашивал, дома ли Шейн. И Марни никогда не говорила. Так между ними постепенно выросло расстояние. Не громкое, не болезненное — скорее похожее на старый деревянный забор, который строят не для того, чтобы кого-то не пустить, а чтобы лишний раз не заглядывать друг другу во двор. Наверное, оба слишком хорошо умели исчезать. Осень пришла незаметно. Сначала по утрам стало холоднее. Потом над долиной потянулся дым костров — густой, терпкий, пахнущий жженой ботвой и влажной землей. Коул любил этот запах. Он всегда казался ему честным. Осень ничего не обещала, она просто приходила и спокойно напоминала, что всё живое однажды сбрасывает лишнее. По ночам на поникших листьях всё чаще оставался иней. Дни становились короче. Несколько месяцев пролетели так быстро, будто кто-то незаметно перелистнул сразу несколько страниц. Иногда Коулу казалось, что это хорошо. Иногда — что он снова не успел прожить что-то важное. Чаще всего — и то и другое одновременно. Близился осенний праздник урожая. Совсем скоро долина наполнится музыкой и дымом костров. На площади накроют длинные столы, заставленные пирогами, сыром, яблоками и молодым вином, которое вызревало с весны. До самого рассвета будут танцевать, смеяться и делать вид, что впереди еще бесконечно много теплых дней. В маленьких местах люди всегда особенно старательно празднуют приход осени, будто пытаются договориться с зимой. Коул готовился к празднику с неожиданной для самого себя серьезностью. Долго выбирал самые ровные тыквы, самые крупные початки кукурузы, самые красивые яблоки. Аккуратно складывал всё в плетеные корзины, купленные когда-то на распродаже у торговца, сошедшего с проходящего поезда. К вечеру работа была почти закончена. Солнце опускалось за лес, окрашивая окна дома густым оранжевым светом. Именно тогда Коул понял, что стало слишком тихо. Он посмотрел в сторону курятника. Пусто. Ни одной курицы. На этот раз сердце действительно ухнуло вниз – они сбегали и раньше, но не все сразу. Коул торопливо обошел курятник, заглянул за сарай, проверил каждую открытую дверь, каждый угол фермы, где эти пернатые идиотки уже успели однажды спрятаться. Ничего. Потом он заметил первое перо. Белое, с небольшими черными крапинками. Чуть дальше лежало второе. Потом третье. Они тянулись цепочкой через траву так аккуратно, что выглядели почти нарочно оставленными. Словно кто-то очень хотел, чтобы он пошел следом. Коул только тяжело выдохнул – спорить с курами он давно перестал. Он просто пошел, подбирая перышко за перышком, сжимая их в ладони, будто осколки собственной неудачи. Тропа вела мимо озера, где лениво расходились круги от всплывающих пескарей. Потом — вдоль старых дубов, державших лес плотной темной стеной. А потом вывела на небольшую поляну, заросшую сухой травой и мхом. Коул остановился. Все его двадцать кур были здесь. Все до одной. И не только они. Их были сотни. Белые. Рыжие. Черные. Пестрые. Старые важные несушки, похожие на деревенских бабушек. Молодые петухи, деловито расхаживающие между ними. Цыплята, желтые, как первые одуванчики весной, копошились возле матерей. Поляна медленно шевелилась от перьев. И никто никуда не спешил. Будто это место существовало всегда. Будто каждый вечер здесь собирались куры со всей долины по каким-то своим, понятным только им делам. — Вы, блядь, издеваетесь... — почти шепотом сказал Коул. Ни одна птица не испугалась, несколько кур только повернули головы и молча посмотрели на него – так смотрят на человека, который наконец пришел туда, где давно должен был оказаться. В самом центре поляны несколько особенно деловитых кур что-то увлеченно разгребали лапами. Коул подошел ближе. Под когтями мелькнули смятые листы бумаги. Вряд ли кто-то специально оставил здесь эти листы. Скорее... Коул обвел взглядом десятки невозмутимых кур. Их действительно притащили сюда они? Еще пару месяцев назад он бы рассмеялся собственной мысли. Теперь — уже нет. Он присел на корточки. Листы были измяты, перепачканы землей и исцарапаны куриными когтями. Почерк — мелкий, неровный, местами торопливый, будто человек писал быстрее, чем успевал думать. Коул осторожно разгладил один лист о колено. «Иногда я не понимаю, зачем открываю глаза по утрам. Казалось бы, логичнее просто не просыпаться — от этого всем стало бы легче. Особенно мне. Я никогда не был тем, на ком стоит задерживать взгляд. Ни уважения, ни даже жалости — всё это не про меня. И я знаю, что никогда не стану тем, кто заслуживает чего-то настоящего. Но где-то глубоко, там, где темно и сыро, это желание сидит как заноза, и его хочется до тошноты. Когда он появился в городе, я даже имени его не знал. Тот парень с фермы — так говорили вокруг, и этого оказалось достаточно. Он стал просто тем парнем с фермы. Я смотрел, как он идёт по дороге, сгибаясь под тяжестью чемоданов, и вдруг понял: я ещё никогда так не очаровывался человеком, от которого знал только одно — он идёт на ферму. Я разглядывал его тонкие запястья — слишком хрупкие для такой жизни. Его улыбку, которая появлялась, когда он думал, что никто не видит. Синяк на скуле — расплывчатую кляксу. И глаза — печальные, уставшие, но почему-то тёплые. Я знал – он такой же, как я. Знал — и не подощел. Я всегда был трусом. Он смотрел на писаку. Тогда я злился, сам не понимая, на каком основании. Сейчас эта злость кажется мне дешёвой. Надо было позволить ему подойти к нему. Позволить кому-то войти в его жизнь и собрать её по кусочкам, а не разбивать вдребезги. Но это — понимание, которое приходит слишком поздно. За всем, что было. За каждым словом, сказанным и нет. За каждым вдохом, которым я дышал через силу. За каждым презрительным взглядом, который я нацеплял на лицо, как маску. За всем этим просто было то, что я так и не произнёс вслух. Я понимаю, что я его…» — Люблю, — сказал Коул вслух. Куры никак не отреагировали. Одна из них только лениво выкопала из земли червя и тут же его проглотила