Эффект Пⲗⲁⳡⲉⳝⲟ и Нⲟⳡⲉⳝⲟ

«Эффект Н𐔖цᥱⳝ𐔖»

ههههه***ههههه

*

Таких, как он, не удавшихся мужей и отцов, на белом свете очень много. Даже слишком много. Их миллионы, если не тысячи! Всех поголовно не посчитаешь. Поэтому его нелегкой судьбе никто не посочувствует. Могут лишь принять, как должное. Как что-то естественное. Само себя подразумевающее. Мол, в любой компашке найдется такой чувак — мужлан, в разводе, с детьми, алиментами, парочкой кредитов за душой, а еще не бритый и вонючий. Классика! Он и сам старается относится к этому дерьмецу, как можно, проще, циничней, усердно выметая из памяти все то, что делало его тем порядочным семьянином по кличке «Лео» и с нежностью лелея оставленные женою косточки да профессию. Он — Боунс, как говорит Джим. Доктор. Старый, ворчливый, сельский доктор прямиком из Джорджии. Горячий южанин. Человек с самыми легендарными руками на борту Энтерпрайза. Подобных ему когда-то взращивали под чистым небом и солнечными лучами, с младенчества купая в бризе теплых волн. Подобных ему до сих пор создают в традиционной семье земного мужчины и земной женщины. Подобных ему воспитали среди простолюдин. Подобных ему…

ⲏᥲⲭ𐔖ⲇяⲧ ⲏᥱ ⲧᥲⲕυⲙ, ⲕᥲⲕυⲙ ᥒ𐔖 υⲧ𐔖𐔏𐔤 ⲏᥲɯ᥈υ

И предназначен он исключительно для человеческого тепла и крепкой поступи родной земли, но люди не всегда используют вещи по прямому предназначению, будем честны. Ведь когда-то, в те золотые годы молодости своей, он даже не задумывался о чем-то таком банальном, как «последствия». Ну, чем для него могут обернуться те крохи счастья да любви в уютном, комнатном мирке Мариетты, правда? Надеть же на приличного «джентльмена с юга» ошейник также просто, как потом и вышвырнуть надоевшую шавку на промозглую улицу. Вот так и случилось. Леонард однажды пришлось прозреть.

ⲃ𐔖 ᥴⲏᥱ ⳝ𐔖᥈ⲧᥲюպυⲙ υ 𐔏𐔤᥈яюպυⲙ

Очнутся от сна. Оглядеться вокруг и все понять. Люди же его теперь сторонились, обходили стороной, опасались. Ведь их жизнь продолжалась в том же векторе событий «работа-дом-тачка-семья-дети-внуки-правнуки-наследство» без всяких поправок, а его собственная, тем временем стремительно теряла высоту, умирала, разлагалась и чуть ли не ушла под нож патологоанатому, пока ее заново не сшили по кусочкам, по косточкам, по суставчикам, как монстра Франкенштейна.

ⲏᥱ 𐔖ᥴⲧᥲ᥈𐔖ᥴь ⲏυɥᥱ𐔏𐔖,

ⲕρ𐔖ⲙᥱ 𐔖պ𐔤պᥱⲏυя 𐔏ⲇᥱ-ⲧ𐔖 ⳅⲇᥱᥴь, 𐔏ⲇᥱ-ⲧ𐔖 ⲧ𐔤ⲧ

От всех болезненных самокопаний и грез прошлого его радушно спас ненавистный космос, полный риска и холода, тьмы и тишины.

ⲏᥱ 𐔖ᥴⲧᥲ᥈𐔖ᥴь ⲏυɥᥱ𐔏𐔖,

ⲕρ𐔖ⲙᥱ 𐔖պ𐔤պᥱⲏυя ⲃ ᥒᥲ᥈ьцᥲⲭ ⲏ𐔖𐔏

«В постоянном стрессе человек не может существовать» — говорили они. «Черт с два!» — Скажет вам доктор МакКой. Всю жизнь он скитался от одного страха к другому, от одной проблемы к другой, от одной боли к следующей… И порочной круг замкнулся на корабле «Энтерпрайз». Перерыв на стаканчик бренди и всё — доктор «Чтоб-Вы-Все-Были-Здоровы!» бежит дальше с трикодером в руках и гипо в кармане раздавать всем порцию «счастья», «доброты» и «любви». И еще ж противятся собственному благу, безмозглые бараны! Эта совестливость его непременно доконает к сорокам. Зато точно скрасит предсмертные будни. Знаете, Джим Кирк и его проблемы — это в сто раз ужаснее и увлекательнее, чем алкоголь, сигареты и наркотики. Порой кажется, что лучше уж спокойно спится в каком-нибудь захолустном кабаке… А потом неудачно вспоминаешь, что приходишься этому куску придурка лучшим другом. Что ты как бы доктор с дипломом и опытом. Что вообще-то давал эту чертову клятву Гиппократа. Что, черт возьми, не скрестил пальцы, когда ее давал. А еще с тоской вспоминаешь, что слишком сентиментальный идиот и никуда тебе уже отсюда не деться, кончай рыпаться. Леонард все понимал. Но признавать этого он не собирался. Тут он совершенно позабыл об одиночестве, ссорах, судах, скандалах и пустых карманах. Когда шел во флот, то непременно знал, что для него найдется работенка и, признаться, получил куда больше, чем рассчитывал. У него непочатый край этой самой «работенки»! Из одной большой проблемы нажил, называется, 342 маленьких. Однако унывать ему практически некогда, так что можно засчитать это за «успех» в борьбе с послеразводной депрессией. Вот только странное предчувствие вновь терзало его больную голову, царапало горло, кололо глаз. К чему это?       — Ни к чему хорошему… — Ответил М’Бенга, сама очевидность. Леонард и сам прекрасно понимал, что жизнь вновь свернула куда-то не туда и теперь бродит по темным переулкам в поисках хоть какого-то уличного фонаря. Впрочем, это естественное для его жизни состояние. Везет МакКою, как утопленнику на дне океана — хуже вроде бы бывает, а кто-то да все равно кинет камень в голову! Поэтому это легкое безумие может длится с ним уже довольно давно, а может совсем недавно… Трудно сказать наверняка, когда чувство времени постепенно покидает тебя на этой, бороздящей просторы Вселенной, консервной банке. На прежнем месте остаются лишь мгла да безмолвие. Эти две невероятно жуткие для доктора вещи всегда оставались за стеклом иллюминатора в виде космоса. Боятся его он и с годами не перестал, но как-то защитил себя ментально с помощью пьяных посиделок со Скотти, что во всех деталях описывает ему, как трахается с их кораблем ежесекундно, а значит со всей самоотдачей! Волшебным образом этот обмен наболевшими язвами малость усыплял его паранойю. Должно быть, просто сама осведомленность о делах насущных на корабле и давала ему это чувство контроля, тем временем, как Миссис Неизвестность лишь подкидывала ему все более страшный сценарий на рассмотрение, с легкостью получавший печать «одобрено» и потом транслирующийся в голове на постоянной основе. Вот только ужас этой проклятой троицы (тьмы-тишины-болезни) не ограничился неизведанностью космоса, а вылез за эфемерные рамки, приобретя человеческое лицо, человеческий голос, человеческий мозг и все другое «человеческое», только в сто раз мощнее, сильнее, опаснее. До определенного момента Боунса не смущало ничего. Ну, ходит чудовище за ним по пятам, будто привязанный к ноге щенок. Ну, пялится на него, как душевнобольной на шприцевую иголку. Ну, дышит в затылок, словно насильник какой-то. Ну, с ебанцой малость! С кем не бывает после трехсот лет заморозки, разморозки, эксплуатации и инсинуации? Леонард ж взрослый самодостаточный мужчина. Его гляделками после всей пережитой херни-то не испугаешь! Да и от преследований толку никакого нет. Корабль — это вам не ДиснейЛэнд, тут особо не разгуляешься и мороженко не поешь. Если Хан очень настойчиво хотел разузнать какой кофе он пьет, чтобы не свалится навзничь от усталости, то сделал это еще в первый день. Однако этот недо-сталкер ходит за ним уже ни одну неделю. И не пьет кофе. Он наблюдает, изучает, рассматривает. И вместо вполне логичного для подобной ситуации беспокойства, Леонард почему-то смущен пристальным вниманием. Не поймите неправильно, в его скучной, повседневной жизни еще никогда до этого не появлялся обиженный на мир психопат-убийца-террорист в роли личного преследователя. И причина этому наверное то, что Леонард — не самый интересный объект для наблюдения. Серьезно, для жертвы он слишком пессимистичный, циничный и, ну, нудный, старый тип. МакКой еще с курса психологии знает, что маньяку плевать с большой колокольни на то, в какой ты куртке, но, черт возьми, какие-то же стандарты по подбору «Сидни Прескотт» должны быть! Да и ощущалась эта игра в кошки-мышки как-то чересчур странно… Его не пасли с целью захвата и вывоза из галактики. Его, э… вели под ручку, как подружку? Провожали до каюты, словно хрупкую девушку после свидания? Или просто крутили в руках, как кубик Рубика? Оперировали подобно мертвой лягушке? Хан не расчленял со свирепой яростью во взгляде, а с леденящим интересом ощупывал оболочку. Знаете, как массажист, определял фронт работы, попутно задавая ряд весьма неловких вопросов не по теме. Леонарда неумело тыкали в разные места: то в родинки, то в глаза, то в брови, то в предплечья. И чаще всего это происходило молча. Если бы тот хоть иногда раскрывал свой рот не для пафосный речей, а для житейского диалога, было б разы легче понимать мотивы. Но тот держал гребаную «интригу». Да настолько хорошо держал, что у МакКоя чуть все из рук не попадало от вида гордого и величественного… …аугментского стояка. Прямо на медосмотре, бесстыдник! И, нет, история с озабоченными пациентами на приеме ни нова. Вот вообще ни нова! Но Леонард тогда просто не сумел адекватно сложить «мироощущение» и «реальность» в своем линейно-выстроенном мозгу, от чего «программный сбой» едва не подорвал весь медотсек. Что пробуждает ото сна либидо лабораторных сверхлюдей-мутантов? О, Боунс не хотел знать даже в самых, что ни на есть научных целях! Пусть гоблин с ним там хоть пон-фарром занимается, он в этой хуете участие принимать не будет! …Впрочем, вулканец, слава Иисусу и Логике, ничего не знает о сверхчеловеческих стояках. Никто ничего не знает. Ведь, эй, Леонард «не на первом курсе меда», чтобы всем разбалтывать какую дичь тут древние диктаторы учудили! Тьфу! Вот, кто его за язык тянул? Сказал бы лучше, что смена его подходит к концу, передал б этого сверхкролика М’Бенге, или, в конце концов, перенес бы эту сраную «консультацию» на утро. Черт, Леонард не единственный доктор во Вселенной! Почему все аномальное дерьмо перепадает именно ему? И, да, фраза: «Меня-то уже мало чем в этой жизни удивишь» тоже была излишне клишированной, смелой и опрометчивой. Нет, во второй раз, конечно, это зрелище такого «Вау!»-эффекта не произвело. Он больше недоумевал о том, как его жизнь сумела скатится до столь дешевой веб-порнушки. Куда делись все те молоденькие красотки Джорджии, а? Красавица-жена? Умница-дочка? …Внуки? Канули в лету! Все, приехали, доктор. Вы дошли до почтенных седых волос на мошонке. Никто кроме сверхумных извращенцев на них уже не клюнет, смиритесь! А если серьезно, то с той злополучной смены его теперь все на борту «Энтерпрайза» напрягало и тревожило… Все-таки даже его в край убитая нервная психика поддается эмоциональной встряске. Он ныне слышит каждый шаг за спиной, видит каждый взгляд на теле, чувствует каждый вздох на кончиках пальцев. Даже в собственной каюте он не ощущает столь вожделенной безопасности, с опаской раздеваясь, моясь в душе, ложась спать и укрываясь пледом с головой, чтобы ни одна бабайка не цапнула за пятку. Но убаюкивающая тишина и умеренная тьма приобретали форму за закрытыми глазами. Превращались в глаза, страстно глядящие на него во сне, в руки, нагло лапающие его тело в беззащитном состоянии, в дыхание, горячо опаляющее открытые губы. Просыпался он в панике. Будто в шаге от обрыва. Это позиция жертвы: убегать, шарахаться, покорно ждать удара, пугливо прятаться и вслушиваться. Но будем объективны: Хан – не дикая зебра Саваны, а Леонард – не альфа-самец львиного прайда. Он максимум кот. Старый, жирный, откормленный кот, что привык к нерушимому порядку дома. И тут идиоты-хозяева подселили ему голодающего десять месяцев добермана! В его силах только прыгнуть на морду этой зубастой твари, расписав когтями все, что получится и отважно сдохнуть. Нажаловаться кому-то свыше тоже можно, но… Только вот на что? Все на «Энтерпрайзе» в курсе о его, так сказать, «телохранителе», или скорее «тело-покусителе». Однако ничего предосудительного, увы, этот подонок пока не сделал, чтобы придраться. Эрегированный член, как домогательство в рапорт не запишешь и с его стороны было бы даже как-то не профессионально боятся таких базовых штук. Ну, в самом деле, доктор! Чего вы из себя недотрогу строите? Стоит у пациента причиндал? Ну, пущай и дальше стоит! Значит жив-здоров, клиент. К чести Джеймса Кирка, тот постоянно спрашивает его о том, как идут дела и не преследуют ли его сейчас стремные дяди-аугменты, зажимая в коридорах. Ответ всегда звучит примерно одинаково: «Как у проктолога, Джим, сплошные жопы и кислые рожи» и «Да он даже в туалет от меня не отходит!». Какие-то меры предпринять пора… Но какие? Оторвать пестик и пришить на место бантик? По принципу: нет тела – нет дела? Нет, так умные, адекватные люди не поступают. Ох, зря он в свое время отказался от полного курса психологии, ограничившись лишь базой! МакКой ж теперь даже не психиатр, чтобы к этому экзотичному феномену как-то грамотно подойти, с нужной стороны изучить и подобрать методику «исцеления». В распоряжении у него только сухие факты, базовые познания с института и, настоящий специалист, М’Бенга, который осуждающе качает головой на все происходящее. А также симптоматика. Ведь реальные изменения МакКой ощутил в результате анализов (а это уже его прямая юрисдикция), когда у аугмента подозрительно зашалил дофамин, а за ним давление и потоотделение. Стремительно падал здоровый вес и резко учащалось сердцебиение на приемах – это не просто дурной «звоночек». Это Мингунский колокол, господа! И предвещал он далеко не самые лучшие новости. Леонард и так знал, что надпочечники Хана – это чудо и проклятье одновременно, ведь для обычного человека вырабатывание такого количества кортизола хорошим не заканчивается. Оно и происходит не от хорошей жизни, а из-за различных опухолей (гипофиза, надпочечников и некоторых видов рака), или при приеме глюкокортикоидов, которые прописывают астматикам, артритникам и другим жертвам воспалительных заболеваний. То бишь, это весьма далекая от нормы история. Для многих пациентов гормональный букет Хана Нуньен Сингха – это смертный приговор. Для эндокринологов? Пф, да просто кладезь новых впечатлений! Для самого Хана? Норма. Да, блять, норма. Норма предполагающая, что все важные процессы в организме (от обмена веществ до работы сердца, почек, кожи и нервной системы) происходят у того в 2X режиме на постоянке. У него реально тело и разум боевого пса и он, правда, лучше в каком-то плане… Но делает ли это его хоть на грамм адекватней? Как показала практика: хер там плавал. Поэтому МакКой не знает даже писать ли в графе болячек «гиперандрогению», поскольку у Хана, очевидно, своя норма на уровень стероидных гормонов в крови. Проблема бурного сексуального возбуждения по сути идентична проблеме бурной агрессивности. Корень-то один и тот же. И даже плоды схожи: высокий риск затрахать кого-то до летального исхода. Не мужчина, а прямо эталонный герой-любовник, сошедший со страниц всех бульварных чтив. Пубертатные школьницы визжали б от восторга! Но он, старый сельский доктор, скулил от безнадеги. В комплекте еще шли глаза, как два сверла, в которых читались слова: «Я уничтожу тебя». …В самой романтичной форме. Леонард с горечью осознавал, что перед ним разворачивалось что-то темное, скверное и жуткое по своей природе. Что-то сродни исповеди серийного убийцы, или признания в любви от каннибала. Он будто бы окунал пальцы в трупный яд, подсознательно морщась, но не противясь необходимости. Знал бы, что имел дело с гнилью, то обязательно бы одевал перчатки. Все-таки лечить он предпочитал исключительно живых (клинически мертвых, но все-таки живых), а не почивших с Богом и миром лет так триста назад (да, МакКой не устает себе напоминать с каким Тутанхамоном имеет дело). Работать с трупами ему приходилось очень редко и вынуждено, запивая потом послевкусие коктейлем на чистом спирте. Хан же намного хуже мертвого, или умирающего. Это эффект зловещей долины: живая мертвечина. Не в прямом смысле, но в каком-то метафорическом (может Джим прав и он, правда, бывает слишком поэтичен). Хан — человек, это неоспоримый факт. Он делал и делает истинно человеческие поступки, испытывая истинно человеческие эмоции. При этом, его человеческие действия выполняются за границей человеческого осмысления, что вызывает неподдельный, считай, инстинктивный страх. Леонард не мог постичь это существование и все то, что оно в себе сочетало. Никто не мог. Хан останется недопонятым в любом случае. Боунс может лишь интерпретировать те данные, что о нем имеет. Это трехсотлетний киборг-убийца, блядский терминатор из крови да плоти; воплощенная человечеством влажная мечта о супер-человеке… Вот только не о супер-герое. Леонард видит это настолько отчетливо и ясно, что незнакомые до селе чувства немого восхищения и животного ужаса охватывают его всего целиком. Однако, как врач, он мнителен. МакКой не может с чистой душой окрестить того в полные уроды, или абсолютные святоши. Правда всегда находится где-то в хрен-пойми-где, за гранью понимания. Ему просто предоставляет мало удовольствия само наличие заинтересованности у аугмента к нему, ничем не примечательному доктору. Это хреновый знак. Ведь он автоматически должен был тогда чем-то выделятся среди остальных. Чем-то привлекать внимание последнего отморозка во Вселеной, хотя предпосылок вроде бы для этого нет. Единственное в чем они пересекаются — это поиск персональной валерьянки для Хана и изучение его супер-пупер крови! Могло ли именно это обстоятельство послужить причиной любовного заглота? Может, тот просто практиковал на нем такой изысканный способ запугивания? Или это особый акт доминирования среди самьцов его вида? Отчасти, все эти невероятно тупые версии имеют право на существование: слежка, странные вопросы, извечная насмешка во взгляде, полная безнаказанность, отсутствие чувств стыда и совести, стабильное нарушение личного пространства. Однако ключевой вопрос оставался без ответа: «А какого, собственно, хера у этого конченного хера стоит на МакКоя хер?» Боунс все-таки не выдерживает. Южанам вообще и не пристало сдерживаться! Так что он задает этот вопрос прямо в лоб. Только, увы, не Хану. А своему лучшему другу, а по совместительству знатоку по части стояков и херов, Джиму Кирку. Однако даже у этого секс-маньяка брови на лоб полезли, а глаза чуть из орбит не повыпадали. Ко всему прочему, несчастный еще и жутко подавился крепким ирландским виски. МакКой с сочувствием и пониманием осторожно похлопал Джима по спине, чтобы тот хорошенько откашлялся. Сам бы от такого вопроса мог окочурится несколько недель назад. Сейчас же он слишком устал бегать вокруг да около, строить догадки и иронизировать. Говорит, как есть. Мол:       — Это большой «Привет!» из психдиспансера, Джим и я без понятия, что делать. Джим, как оказалось, понимает не больше его самого. Он впитывает все сказанное и рассказанное им, как губка, сначала уходя в отрицание, потом в гнев, а потом и в принятие ситуации. Капитан тих и хмур — значит все обмозговывает. Наверное даже слишком серьезно обмозговывает, ведь пауза непозволительно долгая и никакой развязки после себя не несет. Он определенно что-то придумал, что-то для себя решил, что-то охуительное изобрел, но Боунсу, как всегда, забыл рассказать. Спасибо, дружище, услужил! Теперь на одну причину для беспокойства стало больше… Он выходит из каюты Джима слегка прибухнувшим, плетясь по палубе крайне лениво и не спешно. Даже целует пол, споткнувшись об какую-то неведомую стыковочную хуевину. Боже, и кто только проектировал эту тупую летающую тарелку с хвостиком? Руки бы ему оторвать, да пришить ноги. Все равно разницы никакой!       — Я отведу вас. Устало не только тело, но и душа, иначе не объяснишь почему он даже не пугается этого чучела в коридоре и позволяет ему отвести себя к собственной каюте, фривольно придерживая за талию (или что у него там на месте, где должна быть талия?), будто распутную девку с обочины.       — Э-ээ-эй! Ты что делаешь-то, полудурок? А, ну, грабли убрал! Отвали от меня, говорю, сраный терминатор… Ух ты ж, блятство! Конечно, он для приличия ворчит, как старый заправский дед. Даже родной южный акцент прорезается, хотя кто-то бы списал это на степень опьянения. Подобный говор всегда простому обывательскому уху кажется неразборчивой тарабарщиной очень-очень пьяного фермера. Никому даже в голову не проходит, что южанин может не иметь фермы и не пить алкоголь. С ума сойти, правда?       — Я приму ваше искренние раскаяние за слова позже, доктор, когда вы в полной мере осознаете с кем и в какой манере разговариваете. На деле, он практически трезв. Как стеклышко. Прекрасно все осознает и понимает. Даже на своих двоих ходить в состоянии.       — Да катись-ка ты на хер! Раскаяться я еще ему за что-то должен. Но держать язык за зубами – нет. Эта функция и в трезвом-то состоянии работает кое-как, что там говорить про стаканчик виски… Да хоть пива. Сносит под ноль любую цензуру.       — …Благодарю за сотрудничество.       — Знаешь, куда свое сотрудничество засунь?! Туда же и благие намеренья. Никуда я с тобой не пойду!       — Уже идете.       — Нет, над землей парю! Блять. Отстань от меня уже, урод.       — Правда хотите остаться лежать здесь? Никчемным и жалким человеческим подобием, чтобы все обходили, или переступать через вас? Поверьте, я мог бы раздавить любую вашу кость, просто неудачно наступив на нее, но пока что вы нужны мне… исправно функционирующим. Да, МакКой определенно чего-то об устройстве аугментов не знал.       — Ахуеть, как мило. Растрогал. Я аж в слюни. Но ему знать и не обязательно. Он не мозгоправ. Никогда не был. Хорошо (и то с натяжкой) он понимал свои мозги, примитивные до ужаса. Понимать чужие же он никогда считал себя обязанным. В конце концов, умей он залазить людям в голову, его б на этом корабле и не было. Он бы тогда сидел в каком-то глянцевом кабинете, рисовал в блокнотике котиков и собачек, возвращался бы домой ровно к ужину, целовал бы дочь в лоб, жену в губы, чесал холку большого сенбернара и стабильно откладывал деньги на колледж для ребенка. Однако Леонард давно для себя решил, что сердцебиение, пульс, анализы и сканы дают ему куда больше информации о людях, чем все эти разговоры, помыслы и убеждения. Поэтому он отдает Хана на съедение М’Бенге. Буквально выписывает ему направление, дает в руки листочек, машет ручкой и напутствует: «Вот, та дверь слева. Стучать не надо. Просто входи. И делай, что тебе говорят. Давай. Вали. Без заключения даже не подходи» Что ему еще остается делать? Да ничего. Леонарду остается только доверится коллеге, лучшему другу и постараться «плыть по течению», пока оно не утопит. До тех пор, оно приносит ему все новые и новые поводы самоликвидироваться:       — Примите мое подношение, доктор МакКой. Вот так. Без «Как день?», «Как жизнь?». Просто настигает его в кафетерии на следующий день и бескомпромиссно сует в руки…       — Бог ты мой! Что за фокусы? Ты из какой такой волшебной шляпы достал это? Да, глаза его не обманывают. Гранат. Хан дарит ему настоящий, твердый, пахнущий свежестью гранат. Внутри «граната», вы не поверите, внутренности граната! И, как показали лабораторные исследования, это, в самом деле, гранат. Не отравленный, не гнилой, не зараженным ничем, гранат, пригодный для употребления. Тем не менее, МакКой не рискует его есть. …В первые дни. Но они очень быстро копятся в медотсеке, превращая его рабочее место в шведский стол. И первым добровольцем на дегустацию вызвался, как не удивительно, триблл. Очень сытый и довольный по итогу триблл, готовый родить на свет еще десять таких рыжих и довольных трибллят. МакКой в ужасе… Паша в восторге! Ест гранатовые зерна следом и тоже остается целехоньким да невредимым. Непостижимо яркая вспышка гнева со стороны СМО быстро тухнет под неопровержимыми фактами, потому что даже самое дотошное обследование Павла и его пушистого дружка не выявляет никаких негативных последствий для организма, лишь положительные. Весь этот цирк имени Доктора МакКоя наблюдала бдительная Кристина, что тут же прикарманивает себе пару гранатов. И, вот, уже каждый второй энсин приходя с увечьями, грызет его «подношения» от Хана, как аскорбинки. К ним подключаются и другие пациенты. Через инженеров МакКой узнает, что Хан берет эти злосчастные гранаты не из воздуха, а из репликатора, сумев как-то перенастроить его на поручения этого фрукта в первозданном виде. Леонард придирчиво осматривает этот презент со всех сторон, крутит, вертит. Ищет, ну, хоть какой-то подвох! Коротает так бета-смены в лазарете, пока вкрадчивый голос с усмешкой не бросает:       — О, доктор, мне кажется, что даже первая женщина на Земле не глядела на запретный плод с таким раздумьем на лице, как вы на этот жалкий гранат. Кто ему это говорит?! Человек, что так и не прислал ему заключение об психологическом здоровье Хана Нуньен Сингха в электроном виде! Да даже отчет толковый не сделал! Просто расписал на 21 страницу и 6985 слов, как аугмент отнекивался и отбрыкивался от разговора по душам. Однако, он прав, это не могло продолжаться вечно. В конце концов, он вскрывает этот «запретный плод», а потом и вовсе жрет его за обе щеки, не отдавая больше никому! Уж если в каком-то из этих даров и окажется яд, то пусть в реанимацию угодит только он один. Леонард так давно их не ел, что млея от сладко-терпкого вкуса, особо не задумывается над скрытым смыслом, который определено в них вкладывался. Что такого в этих гранатах? Это природный антиоксидант; в нем доминируют витамины C, Р, B6, В12; он полезен для сердца, сосудов да и для самого кровообращения, в принципе. То бишь фрукт, как фрукт. В голове уязвимо теплиться воспоминания о том, как маленькая Джо всегда прибегала к нему с этими гранатами, чтобы он их почистил. Ее детские пальчики не любили ковыряться в плотной кожуре, так что разрывая их на части, он аккуратно отделял сладкие зерна от не вкусной белой мембраны. Уже из тарелки та с радостью все поглощала, в процессе пачкая себя, одежду, мебель и все, что находилось в радиусе активных боевых действий. Тогда у него были веские причины презирать этот липкий, яркий и плохо оттирающийся продукт природы.

ⲃ𐔖ⳅⲃρᥲⲧяᥴь ⲇ𐔖ⲙ𐔖ύ, я ᥒ𐔖᥈юⳝ᥈ю ⲧᥱⳝя ⲃᥴᥱύ ⲇ𐔤ɯ𐔖ύ

Как образцовый отец, он не мог не покошмарить ребенка. Говорил, что сдаст ее копам, как маленькую каннибалку при первой же возможности, поэтому: «беги заметать свои следы, маньячка, пока мама это все не увидела»! Конечно, мама все видела. И ругала не столько самого преступника, сколько его соучастника. Но вы ведь не думаете, что Хан остановился на одном гранате? Нет, но каждый подаренный фрукт проходит проверку, оказываясь абсолютно безвредным для здоровья. И МакКой (каким бы упертым он ни был) не может отказать себе в этой маленькой радости на борту огромной железяки. Он чуть ли не мурчит от кисло-сладкого вкуса апельсина, смакуя каждую дольку по отдельности и про себя досадно думает: «Эх, лучше бы в них были наркотики». Тогда у него был бы хоть какой-то веский повод отказаться от чужих подарков, послать этого «вассала» с его «подношениями», благополучно возненавидеть и жить с этим чертовски подлым предательством припеваючи дальше. Но тот фишку быстро выкупил и вышел на новый уровень в своих «жертвоприношениях». Что несомненно пугает его не любящую перемены задницу.       — У меня дохера к тебе вопросов накопилось… Начиная с «Какого черта происходит?» и заканчивая «Какого хера здесь твориться?!», но не уверен, что действительно хочу знать подробности. — Бормочет Боунс держа в руках, на минуточку, скальпель. Что ж еще можно подарить хирургу, правда? Он мог бы поворчать для приличия том, что подарок до жути банален и что вообще-то уже никто не использует в работе стальные скальпели… Но помалкивает. Все-таки штука редкая, ценная и в теории даже полезная. Он не мог от такого подарка отказаться, пусть оно и из рук гребаного психопата. …Особенно, если оно из рук гребаного психопата! Сам факт того, что Хан принес ему острый хирургический предмет из клингонской стали на блюдечке, довольный и гордый собой, его напрягает, ведь, эй, этому парню ничего не стоит череп голыми руками раскрошить, а тут еще выясняется, что и холодное оружие добыть ему легче простого. С ума сойти можно!       — Не заметил особых смысловых различий между заданными вами вопросами, за исключением более яркого эмоционального окраса во втором варианте. Если вы того опасаетесь, то я не буду посвящать вас в детали. С большим удовольствием я приму слова благодарности, доктор. Искушает его на что-то обманчиво тягучий голос и Леонард поднимает на него совершенно растерянный взгляд школьника, которому королева школы подарила билет на рок-концерт. Не готовила его к такому ни жизнь, ни мать, ни доп.курсы ксенобиологии! Этот представитель кунсткамеры ему еще красноречиво улыбается, пытаясь изобразить, эм… дружелюбие? МакКой откровенно не понимал подаваемые ему сигналы, мрачно хмурясь.       — Простого человеческого «Спасибо» тебе хватит, чтоб на хлеб намазать? — Грубит он скорее по инерции, чем из умысла. Предъявлять к аугменту вроде бы ничего не может, а вроде бы и хочет. Чувство, будто перед носом что-то летает, жужжит, тычется, а он в край ослеп, старый идиот.       — Меня вполне удовлетворит. Однако в целях того, чтобы исключить недопонимания в будущем, я уточню… Вы больше ничего не желаете мне сказать? — Задает тот совершенно ненавязчивый вопрос. Прям по спине холодок от такой «не навязчивости». Как сказал однажды их зеленый гоблин, цитата: «Намек — это конструкция неявного, косвенного указания на что-либо, применяемая людьми, которые боятся высказать свою мысль прямо. Вы не создаете такого впечатление, доктор». Хан вроде тоже не создает. Наверное поэтому его «намек» звучит, как последнее предупреждение от ромуланских коллекторов. Аналогичный психологический трюк применяла еще его бывшая жена, с похожей же интонацией спрашивая: «Это все, что ты готов мне дать?! Пару часов в сутки и отпуск раз в пять лет?!». И что тогда, что сейчас, он отвечает:       — Честно говоря, я в душе ни чаю, чего ты этим добиваешься. — И признается он в этом совершенно искренно. Если уж говорить совсем открыто: он вообще ни черта не понимал. Ни в этих намеках, ни в этих уловках, ни в этих фруктах. Ни-че-го. Леонард стоит тут просто гранитным камнем, которого назойливо пытаются куда-то передвинуть. И ему вроде бы не принципиально, где пыль собирать… А вроде бы, эй, что ты пытаешься со мной сделать, утырок?       — Пытаюсь получить от вас ответную реакцию: поклонение, тяготение, вожделение и самоотречение. Мои действия направленны именно на этот аспект. На то, чтобы спровоцировать вас на создание глубокой эмоциональной связи со мной. Так что поделитесь со мной своим мнением, доктор, насколько вы уже увлечены мною? Ох.       — Ох, дери меня по кругу клингоны… Ну, и в заднице же он. В последний раз он словил такой откровенный тупняк в день, когда застукал жену с лучшим другом в очень провокационной позе. И его слишком пожилому (особенно для таких новостей) мозгу пришлось на миг покинуть этот мир и вернутся обратно седым. Этот самый мир же вновь подкинул ему говна на вентилятор, а потом инфантильно развел руками со словами: «Сделал все, что мог, брат!». И он мог бы даже горько разрыдаться над тупостью своей судьбы, если бы уже не разразился диким, слегка нездоровым и истеричным хохотом. Правда, он впервые за черт знает сколько лет рассмеялся! От души, громко, во все горло, да так что засаднило в глотке и начал кашлять. Конечно, контроль над собой он вернул быстро. Осторожно протер слезившееся глаза и даже как-то по теплому взглянул на этот абсурд. О, Господи Иисусе, в то время, как супер-человек дарит ему древний, как мир, скальпель, рассчитывая на какие-то, Боже упаси, чувства «тяготения и вожделения», они находятся в груде металлолома, посреди бескрайнего космоса, летя хер знает куда и хер знает зачем, в пустоте бесконечности и неизвестности.

ᥒρ𐔖ɯ𐔤, ⲃыⲧᥲպυ ⲙᥱⲏя υⳅ ⲉⲧυⲭ ᥲⲇᥴⲕυⲭ ⲏᥱⲇρ

      Ну, кто бы не поехал кукухой, а? Вот и у него колесики укатили немного за ролики. — …Парень, если б это так работало, я был бы все еще женат! Не хочу тебя, конечно, огорчать, или типа того, но «симпатию» так дешево не покупают. Обычно люди дарят, знаешь ли, мм… сердце? Ну, так, для начала. А уж потом в ход идут материальные ценности! Говорю тебе это, опять же, как человек побывавший в браке по любви и дурости. Такой себе опыт, скажу я тебе. — Все еще с хрипотцой, посмеиваясь, он снисходительно покачал головой на все это безумие. — Не знаю в чем заключался твой ужасно коварный, злодейский план, но он – полное дерьмо, хотя, в принципе, мне все понравилось. Часть с фруктами – это вообще круто… что бы это, черт возьми, все ни было. Какой-то бред сумасшедшего! Стояки? Подарки? «Вожделение»? Звоните в дурку и покуйте психопатов! Тут так раз проходит акция: двое по цене одного.       — Я вас услышал. И совсем поздно до доктора МакКоя (так и не прошедшего полный курс психологии, зато теперь явно нуждающегося в психиатре) доходит, что даже толком не удосужился прочитать реакцию этого, между прочим, весьма обидчивого паренька. Попросту не уделил ему должного внимания. И ему это обязательно аукнется. Но пока что он наслаждался временным затишьем, что наступило без лишней внезапности, а даже очень мирно и спокойно. Просто фруктовая доза незаметно снизилась, преследования сельских докторов значительно сократились (ну, или стали более скрытными) и странные вещи (как будто) перестали происходить. Все будто бы вернулось на круги своя. Он с большим удовольствием распивает алкоголь со Скотти, не боясь «третьего лишнего» в компании. Тот даже успел по нему сильно соскучится, пробираясь в каюту через их общую душевую. Спрашивается, чего они раньше так не делали? Возвращаются в норму и привычные обеды с Джимом без напряженных переглядов между давними «знакомыми».       — Все в норме?       — Было, пока ты не спросил. Уже по лицу вижу, что надо к чему-то приготовиться…       — Ты слишком мнителен.       — Ты хотел сказать «предусмотрителен», Джим. Давай, выкладывай! Также по обыкновению он засиживается на рабочем месте, не ожидая никаких гостей и наконец вернул себе здоровый сон после долгой смены. Кошмар будто бы уступил место адекватной реальности и все эти вихри событий не помечались в памяти, как что-то важное. Как что-то реальное. Хана будто бы и не было на борту «Энтерпрайза». Не было на медосмотре. Не было в медотсеке. Не было в голове пару недель назад. К тому же, «Энтерпрайз» — очень богатое на события судно. Совсем скоро Боунсу стало не до сверхлюдей, когда Джим отправил его в одну карантинную зону, где пахал наш славный доктор, аки Золушка, сутками вьебывая, как в лаборатории, так и в операционной, неделю за неделей с единственным, мать его, выходным. Но даже несмотря на это, он старался оставаться таким же добрым, нежным, хорошим, отзывчивым человеком… в глубине души. Где-то очень глубоко, правда. Были, конечно, редкие моменты просветления, когда он мог увидеть живой дневной свет, пусть и в огромных оранжереях среди земной и не только растительности. Научники казалось отрывались на этой базе по полной, сажая все, что только в голову взбрело: от вековых персиков до ядовитых лиан. Одна из местных ботаников так разрекламировала свой куст, что он реально был готов отдать деньги, лишь бы откупиться. Куст, кстати, какого-то смешанного происхождения. Вроде бы один из предков точно земной, но потом на какой-то из планет он малость мутировал, эволюционировал и опять вернулся на родину, где снова видоизменился. Отдали ему его бесплатно, в подарок, как неплохую бутылку вина, в пакетике, с конфетами и инструкцией.       — На моем родном языке его зовут Vli’zoi’khayim. У вас дали название Vivo. Его ягоды способствуют иммунитету и омолаживают. Леонард не оскорбился словам об «омолаживании», потому что мог себе представить как выглядит со стороны. И лишь поблагодарил.       — Я не сильно увлекаюсь, эм… растениеводством. Насколько он сложный в уходе?       — О, очень неприхотливо. Он дарует жизнь. Его назвали в честь «жизнь». Он скоро зацветет. Из них потом будут ягоды. Не забудь попробовать ягоды! Все намереваются его чем-то накормить! Прямо какая-то мания. Хотя когда он в последний раз ел? Живот ему на этот вопрос дал жирный намек, зарычав, как голодавший триста лет орк.       — Да понял я, понял! Скажи лучше, как его… И на этом «перерыв» закончился, не успев начаться. Заорали вновь сирены, запищал коммуникатор и (чтоб наверняка не потерялись) по громкой связи попросили всех офицеров медицинской службы пройти в мед.корпус. Гоняют, как лошадей по загону. Лишний раз ни чихнуть, ни сесть, ни поесть. Впервые он соскучился по родной летающей тарелке. Поэтому неудивительно, что вернулся он на Энтерпрайз в состоянии вонючего экскремента о чем на месте сообщил капитану и его первому помощнику, сходу вручив ему этот «..супер интересный веник, Спок, так что на, на, бери давай, не стесняйся, тебе такое нравится». Последний, конечно, чопорно подметил, что понятие «человек» не может отождествляться с понятием «дерьмо» по ряду веских причин, на что глава медслужбы лаконично предложил тому разнообразить личную жизнь мужским фаллосом (будь он не ладен!), кочергой, метлой, возможно кактусом и другими специфичными предметами для анальных практик. Разговор едва не дошел до дисциплинарного выговора. Благо, Джим вовремя шепнул что-то примирительное на ушко остроухому гоблину и они все трое пришли к логичному умозаключению, что состояние доктора МакКоя далеко от вменяемого в связи с переутомлением и превышенной дозировкой стимуляторов в крови. По сути, благодаря этим стимуляторам он вообще на ногах стоял. Его собственные ресурсы просто кончились еще на пятый день пребывания в этой конченной базе. Забавно даже, что многие там любили побаловаться с физиологией, пренебрегая здоровым сном и закидываясь какой-то непонятной херней: то кофе, то энергетики, то наркота, то чертовы «новомодные» стимуляторы. Сам бы Леонард душу отдал за здоровый сон, а не продуктивность. Гори работа синим пламенем — лучше ее проспать, чем сдохнуть! Но Боунс все еще жив и трудоустроен. Не из жизнелюбия, а чисто из-за упертости. Так отстойно подыхать не хочется. Хотя когда его мнение спрашивали? Задача стояла перед ним с виду простая: дойти сначала до медотсека, быстро внеся все образцы вакцин в базу данных, а потом успеть доползти до каюты, пока действие этой мощной бурды не закончилось, иначе загремит в собственный лазарет. Проще простого! Джим даже вызвался составить ему компанию в этом незамысловатом приключении, отдавая мостик в надежные руки Спока. Тот только молчаливо одобрил инициативу капитана проводить полуживого, качающегося, как маятник, врача. И, вот, они вместе ковыляют до медотсека. Джим во всю лезет со своими расспросами: «А что?», «А как?», «А почему?». И засранца одновременно хотелось прибить и по головке погладить, ведь, несмотря на нервный тик в глазу, эти тупые вопросы держали МакКоя в тонусе и не давали уйти от реальности слишком далеко. Наверняка Джимми знал, что делал. Он ж не глупый! …Хотя временами придурок тот еще. По прибытию Кристина привычно доложила ему обстановку и он с умным видом на все кивал, не внимая ни единому слову. В комнате же вдруг образовалась некая пауза. Джим неловко топтался, Чапел прятала глаза и МакКой созерцая эту мизансцену, не стал долго сиськи мять. Открыто послав Кристину пить кофе, он пинает Джима следом, чтобы уже наконец извинился перед бедной девочкой за свое типичное Джимми-дерьмовое поведение. Прогнав эту пару озабоченных орлов, он смог спокойно выдохнуть и начать со скоростью улитки заполнять эту очень важную гору документов, за не заполнение которых один вулканец будет готов его нагнуть в ментальном плане. И потихоньку увлекшись бюрократией, Леонард даже не сразу замечает, как понижается температура в комнате, как над ним нависает зловещая тень. Как что-то настойчиво капает.       — Доктор. МакКою показалось, что его по затылку чем-то огрели. Этот голос зазвучал в голове, как какая-то слуховая галлюцинация при сонном параличе. Проверять и оборачиваться совсем не хотелось. Но пришлось.       — Что тебе надо, а? Не видишь я… Первым, что бросилось ему в глаза и отпечаталось там надолго — это кровь. Яркая, блестящая, определенно свежая и непременно капающая на чистый пол лазарета алая кровь. Она стекала с пальцев рук, испачканных до самых предплечий. Благо, рукава черной форменки были предусмотрительно подкатаны. Эта кровь сочилась не из ран, а через сложенные замочком ладони, в которых притаилось что-то хрупкое.       — Это мое символичное подношение вам, доктор. Прошу. Ладони раскрылись перед кровавой лилией, оголив нечто полое и фиброзно-мышечное… Это определенно не маракуя. И не грейпфрут. И не какой-либо еще фрукт. Чистая органика. Маленький кровавый комочек чего-то явно вырванного насильно.       — Господи, блять… это что за…       — Сердце. Как вы прошлый раз выразились, начать стоит с этого. — Отозвался Хан так, будто это должно многое объяснять. Боунсу, к примеру, ничего не объяснило. Он просто ошарашено пялился то на «дар», то на «дарителя». И выпотрошенные органы – это не что-то, чего он мало видел в жизни, но тошнота все равно предательски поднялась к горлу.       — …Господи Иисусе.       — Возьмите. — Хан назойливо сует ему это, ожидая что МакКой радостно подставит ладошки для этого креативного аналога обычной валентинке, однако сам Леонард чувствует, что подставит сейчас ладошки исключительно для собственной блевотины. Причем, он не знает от чего конкретно его так мутит: от препаратов, от плоти и крови, от неприязни и страха. — Возьмите же. Но Леонард лишь откатывается в кресле подальше.       — Из чего… Нет, правильнее будет спросить, из кого ты это, блять, достал, а главное зачем? Черт! Это… Это получается где-то здесь, под одной из кроватей, валяется чей-то бесхозный труп? Будь он сейчас в более вменяемом состоянии он бы уже давно бил тревогу, дал придурку в рожу, вызвал безопасников… А так он просто гипнотизирует этот несчастный кусок плоти, бренно рассуждая о его природе.       — Нет. Я утилизировал тело. Лучше не стало. Даже прибывая в таком полнейшем ауте, он смог бы отличить сердце гуманоида от… не гуманоидного. И, к счастью, это точно не принадлежит кому-то из экипажа, хотя полной уверенности у него нет. Он встречает взгляд, в котором, кажется, плавают все льдины Антарктики.       — …Ты ведь не сокращал число в мое отсутствие?       — Конечно, нет. — Хан умудряется улыбнуться так, что его собственное сердце готово замереть от страха. — Как я уже сказал ранее, это чисто символический жест. В прошлый раз, вы упомянули о том, что люди должны обмениваться «сердцами». Я решил исполнить вашу странную прихоть. Это сердце триблла, который уже не дождется своего хозяина… Зато его смерть была быстрой и, как по мне, более гуманной, чем все его существование. Если он и хотел что-то сказать в ответ, то быстро забывает об этом. Двери открываются. В любом плохом фильме есть та немая сцена, когда ревнивый муж возвращается домой и застукивает жену за изменой. В замедленной съемке улыбка Джима сползает, когда он видит мистера Террориста-мудила-мэна с окровавленным сердцем в руках и своего угашенного лучшего друга, сидящего рядом. Далее по сценарию Джим бьет урода по лицу, сердце падает на пол, люди в красных униформах врываются и все вокруг превращается в заковыристый боевик, который его перегруженный мозг уже отказывается обрабатывать. Перед собой он почему-то видит перепачканную Джоанну с гранатом, которая по-детски мило предлагает ему тоже попробовать.

ⲃ𐔖ⳅⲃρᥲⲧяᥴь ⲇ𐔖ⲙ𐔖ύ, ⲧᥱⳝᥱ ᥴⲃ𐔖ю ⲇ𐔤ɯ𐔤 ᥒρ𐔖ⲇᥲⲙ

Люди не рождаются с моральными установками и личным опытом – так решено природой и эволюцией изначально. Было б очень скучно, правда? Поэтому приматом можно и родится, но человеком приходится становится, так что получается все дети – маленькие звери. Милые, наивные, но жестокие. Как различить котенка от волка? Мужика в шортиках и маячке не спутаешь с пятилетнем карапузом даже при всем желании. Однако является ли этот псих – не выросшим с годами ребенком, а ребенок – от рождения созревшим психом? Как быть с подобной патологией? Что, если пациент не видит разницы между сорванным с куста плодом и вырванным из триблла сердцем? Примитивен ли он тогда в своей жестокости, или наоборот объективен в циничности подхода? Зачем он сам расчленял эти гранаты голыми руками? Мог бы аккуратно срезать кожицу ножом, как это делала Памела. Однако проявляя заботу о ближнем, Леонард всегда использовал руки. Его бывшей это тоже казалось мерзким и не эстетичным зрелищем. Брызги гранатового сока летели во все стороны. Очень грязно. Липко. Трудоемко. Она говорила: «Ты, как из дикого леса, Лео! Не дай Бог, нашу дочь такому же научишь!» Его жена вообще много чего говорила. Говорила о том, что ему не место на Земле, что он не приспособлен к жизни там, хотя вне Земли его откровенно тошнило и она это тоже прекрасно знала. Поэтому отняла все, что смогла. А смогла эта целеустремленная женщина очень многое. Выходит он нигде не приспособлен. Ему нигде не место. У него банально нет своего ареола, экосистемы, среды обитания. Может, он просто вымирает? «Ну, не пошло…» – сказала генетика в паре с судьбой и закинули его сюда. И заодно этого геномодифицированного подопытного подкинула, чтобы сразу весь неудавшийся хлам в унитаз слить. Спрашивается, чего дышишь? Чего кусаешься? Чего брыкаешься? Тебя ни о чем не спрашивали. Принимай что дают. Не скалься. Целиком погрузившись в эти странные и бредовые размышления о сердцах, гранатах, маленьких девочках и взрослых мужчинах, он теряет всякую связь с миром, а вместе с ним уверенность в том, что сейчас дышит, живет и мыслит, пока его не начинают тормошить.       — Боунс! — Джим зовет его, до боли сжав плечи, однако уставший рассудок начинает потихоньку покидать бренное тело. Он уже ощущает обманчивую легкость, опустошенность и сонливость, что вот-вот утянет его за собой в маленькую комму.

ⲕ𐔖𐔏ⲇᥲ я ⲃᥱρⲏ𐔤ᥴь ⲇ𐔖ⲙ𐔖ύ,

ⲕ𐔖𐔏ⲇᥲ я ⲃᥱρⲏ𐔤ᥴь ⲇ𐔖ⲙ𐔖ύ,

ⲕ𐔖𐔏ⲇᥲ я ⲃᥱρⲏ𐔤ᥴь

ⲇ𐔖ⲙ𐔖ύ…

Миссия с треском провалена: он все-таки загремел в собственный, мать его, лазарет. Его перетаскивают на кушетку, проверяют трикодером, раздевают, наверняка что-то вкалывают… Укрывают больничным одеялом. Даже не приходя в сознание он отдаленно слышит голос энсина Чехова, когда двери лазарета в очередной раз открываются.       — Никто не видел Шарика? Ну, где же он?!       — Молодой человек, ваш триблл был тут, но больше его здесь никто не видел. Поищите где-нибудь еще.       — Но я не забирал его отсюда! Не мог же он просто испарится! У него ведь даже ножек нет… Может куда-то закатился, а? Шарик! Шарик, ты тут? Леонарда чертовски сильно рвет. Да так, что нытье Павла заглушается болезненным писком в голове. Желудок прямо-таки выворачивается наизнанку и сквозь дрему он слышит нежный голосок Кристины, твердо доказывающей кому-то, что это вполне естественная реакция организма. Он так лечится, исцеляется, очищается. Он будет в порядке уже завтра. Если понятия времени и порядка вообще существуют на этом проклятом корабле. ,