Мы ведь друзья?

У Цзян Чэна никогда не было настоящего друга. То есть, конечно, у него были друзья. Общие с Вэй Ином друзья. Но это не одно и то же. Дружба втроём всегда предполагает выбор: с кем играть в первую очередь, чьи идеи интересней, кто лучший-лучший друг, и всё в таком духе. Редкость в выборе Цзян Чэна заключалась в том, что её не было. Его не выбирали. Или выбирали до появления Вэй Усяня. Он знал, что шисюн не виноват в этом. Будь он другим человеком, он бы тоже себя не выбрал. Даже будучи самим собой, он выбирал Вэй Усяня. Именно поэтому он был так сильно удивлен Лань Ванцзи. Этот мальчик, немногим старше его самого, но уже отличающийся от сверстников твердостью убеждений и высотой познаний, поразил Цзян Чэна. Не сразу, не со второго взгляда даже. Хангуан-цзюнь был холодным, как источники в Облачных Глубинах, и молчаливее Не Хуайсана на занятиях. Он и подумать не мог, как всё переменится в их отношениях через какие-то несколько месяцев. Их первые встречи наедине в библиотеке были тихими и ничем не обязывающими. Два ученика готовятся к занятиям или читают. Цзян Чэн не уверен, почему он начал, но точно знает, почему он продолжил обращаться к Лань Ванцзи с просьбами помочь, хотя и не любил этого делать. Внешне Второй нефрит оставался совершенно безразличным к просьбам, но вот взгляд, как казалось Цзян Чэну, становился несколько растерянным и более живым. Словно он каждый раз удивлялся его словам, но всё равно помогал, терпеливо объясняя непонятные моменты. Не Хуайсан сказал, что за все те разы, что он здесь учился, к Хангуан-цзюню обращались от силы раза четыре, и никогда один человек дважды. «Всё из-за его ауры», — заговорчески добавлял младший Не, выразительно округляя глаза. Аурой Цзян Чэна было не напугать, в конце концов достаточно вспомнить, кто его мать. Встречи повторялись несколько раз в неделю, почти каждый день, но никогда более пяти раз. Цзян Чен не был мазохистом, чтобы безвылазно сидеть в четырёх стенах. У него были другие дела, к примеру, смотреть, чтобы его шисюн не натворил глупостей, опозорив весь орден, попутно доведя Лань Цижэня до искажения ци. Итак, да, у них были эти маленькие разговоры об учёбе, литературе и боевых техниках. Куда реже о погоде, Вэй Усяне или друг друге. В первых двух случаях Лань Ванцзи говорил лаконичное «мгм», а в последнем долго молчал и выдавал не более десятка слов, что, впрочем, было очень даже много для него. Конечно, назвать Хангуан-цзюня своим другом он не мог, не вот так сразу уж точно. Но постепенно встречи стали удлиняться, будто никто из них и не хотел, чтобы они заканчивались. Странное тёплое чувство поселилось под рёбрами Цзян Чэна. И оно усиливалось каждый раз, стоило едва заметной улыбке расцвести на лице Лань Ванцзи. Он не был особенным. Он знал это. Но ощущал себя именно таким, когда глаза Лань Ванцзи задерживались на нём на секунду дольше остальных. Когда тот клал новый трактат для изучения ему на стол, зная, что Цзян Чэн в свою очередь обязательно подойдёт расспросить про автора, содержание и его личное мнение. Когда непроницаемость лица напротив перестала таковой являться. С тех пор как они перешли на формальные имена ситуация для его бедного разума только ухудшилась. Каждый раз, когда Лань Ванцзи говорил «Ваньинь» тихим, мелодичным голосом, сердце последнего будто останавливалось. Это было так глупо, но так просто, что ругать себя не получалось. Он знал, что ему не нравятся девочки. Конечно, он любил А-нян и Цзецзе, но это была другая любовь. Как наследнику ему не полагался выбор как таковой. Хорошо, если ему позволят участвовать в выборе будущей жены, но, зная матушку, он в этом сомневался. Они никогда не говорили «друзья» в отношении друг друга. Но это не мешало им проводить время вместе, наслаждаясь тишиной или неспешным разговором. Вэй Ин не получал этого от Лань Ванцзи. Тот был предельно собран и, будто-то бы, испытывал смешанные чувства к его шисюну. Конечно, если бы это была ненависть, то ни о какой дружбе и речи не шло бы. Но это было скорее лёгкое раздражение и непонимание его поступков и желания противиться правилам. После объяснений Цзян Чэна, почему, как он думает, Вэй Усянь поступает так, Лань Ванцзи несколько смягчился. Но он, Цзян Чэн, всё ещё был единственным, с кем Лань Ванцзи общался вот так много, не считая его семьи. Легко обмануться собственными ожиданиями.

***

Тот день ничем не отличался от остальных. Солнце светило ярко, но прохладный ветерок заставлял наследника Цзян кутаться в утеплённую накидку. В Юньмэне температура даже зимой не была особо низкой, так что привыкнуть к суровому климату Облачных Глубин было нелегко. Он и другие приглашённые ученики его ордена, а также нескольких других, спасались как могли, при этом стараясь не переходить рамки приличия. И что же, день бы и впрямь не отличался от остальных, если бы Лань Ванцзи не позвал его погулять. «Я хочу показать тебе кое-что». Судя по тону, «кое-что» было чем-то предельно важным для его нового друга. Тугие кольца паники, обвившие лёгкие Цзян Чэна, никак не хотели пропадать. Он волновался. Конечно, это был не первый раз, когда они увидятся вне библиотеки или уроков. И всё же что-то подсказывало, что этот раз будет отличаться от остальных. Они уходят далеко от основных построек, петляя по тропинкам, попутно обсуждая сборник стихов о Юньмэне, найденный Лань Ванцзи. Большинство из них красивы и правдивы, но некоторые заставили его испытать что-то среднее между злостью и весельем. Цзян Чэн не скрывает своих эмоций, он не говорит громко, но голос его буквально пропитан ими. Поэтому он даже не замечает, когда они прибывают на место назначения. Большая поляна, на которой гуляют… — Кролики? — этого он совсем не ожидал. Лань Ванцзи молча достаёт мешочек цянькунь, вынимая из него еду и лакомства. Он садится на землю, и Цзян Чэну не остаётся ничего, кроме как опуститься рядом. — Девочка, — сказал Лань Ванцзи, подсаживая маленькую крольчиху на колени к Цзян Чэну, рука которого зависла на пару мяо в воздухе, а после осторожно опустилась на пушистую шёрстку животного. Мех под пальцами был мягким и напоминал Цзян Чэну о его безвозвратно потерянных щенках. Сейчас они были бы настоящими духовными собаками. Уж он бы постарался воспитать их. Хотя Принцесса, Жасмин и Любовь не нуждались в воспитании. Они были добрыми и умными собаками с самого рождения. Грусть поднялась со дна, заставляя окружающих мир привычно терять краски. Он просто надеялся, что они нашли хорошую семью и с ними всё в порядке. — Как их зовут? — мысленно он уже прикидывал, как можно назвать того или иного кролика. Хотя, в отличие от собак, их было труднее различить. Маленький кролик, девочка, как сказал Лань Ванцзи, имела милое серое пятнышко вокруг глаза и «носочки» на лапках. Она стойко принимала свою судьбу, быть обглаженной незнакомым человеком со всех сторон, и даже не жаловалась. Может, «Аньсинь» могло бы подойти. Или что-то более простое, вроде «Пятнышко». — У них нет имён, — немного подумав, ответил Лань Ванцзи. Цзян Чэн неверяще вскинул бровь, уже готовый ругаться из-за столь вопиющей несправедливости. — Домашние животные запрещены, — ах, вот оно что. — Я только уточню. Ладно? — он дожидается кивка и продолжает. — Ты ухаживаешь за ними, кормишь их, играешь с ними, и они, очевидно, совершенно ручные, но так как у них якобы нет имён, в чём я сомневаюсь, они, по твоему мнению, являются дикими кроликами? Лань Ванцзи выглядел озадаченным и преданным в равной степени. Он либо никогда не задумывался об этом, либо слова Цзян Чэна возмутили его настолько, что он того гляди начнёт драку. — Это дикие кролики, — выдавливает из себя младший Лань. — Хорошо. Значит, если я захочу съесть парочку из них, это не будет иметь значения для тебя, Лань Ванцзи? — вопрос, характерный скорее для Вэй Ина, удивляет даже его самого. Янтарные глаза собеседника расширились и теперь весь его вид выражал растерянность. Он был в тупике. И Цзян Чэну сразу же стало его жалко. — Я просто шучу. Конечно же, я не буду их есть. Они милые, — он постарался передать искренность слов как можно лучше, и это даже возымело эффект. Лань Ванцзи расслабился и слегка выдвинул губы вперёд, почти незаметно, но он дулся из-за глупой шутки. Цзян Чэн мог легко это видеть. Теперь, по прошествии стольких дней рядом, он мог похвастаться улучшениями в чтении крошечных мимических движений. — Знаешь, тогда тебе лучше не приводить сюда Вэй Усяня, он вполне может захотеть полакомиться кем-то из них. — Мгм. Только Ваньинь. — Что? О чём ты говоришь, Ванцзи, я ведь уже сказал, что не буду их есть, — его шутку решили поддержать, по всей видимости, обиды забыты. — Я не приведу сюда Вэй Усяня. Только Ваньиня, — повторяет Лань Ванцзи. О, это объясняет многое и ничего одновременно. Язык работает раньше головы. — Кто-нибудь ещё знает о кроликах? — Дядя и Сюнчжан, — и теперь Цзян Чэн, очевидно. Щёки покалывает от прилива тепла, а сердце бьётся со странными перебоями. — Ванцзи, можно я спрошу кое-что? — вновь дожидаясь кивка, он быстро, чтобы не передумать, выпаливает. — Мы ведь друзья? Лань Ванцзи замирает всем телом и, кажется, перестаёт дышать, в это мгновение он как никогда похож на нефритовую статую. Повернувшись в сторону Цзян Чэна, он награждает его взглядом, какого даже Вэй Усянь не заслуживал. Но что-то, должно быть, мелькает на лице Цзян Чэна, потому что Лань Ванцзи оттаивает. — Да. Мне бы хотелось так думать, — интересно, если он сейчас заплачет от облегчения, с ним прекратят общаться? — Цзян Ваньинь считает иначе? — Нет. Просто мы никогда не обсуждали это. Я хотел убедиться, что не надумываю себе ничего лишнего, — он старается объяснить причину вопроса. Выходит не очень, на его взгляд. Но Лань Ванцзи принимает его ответ и даже дарит тень улыбки. Так что да, они друзья. И Цзян Чэн всеми силами постарается не разрушить эту дружбу своей дурацкой влюблённостью.

***

Проходит несколько недель тихой, привычной жизни. С их первого визита к кроликам, к которым он наведывался ещё несколько раз вместе с Лань Ванцзи, их дружба стала… ближе. Теперь они реже говорили об учёбе и больше о себе. Лань Ванцзи рассказал, откуда у него появились «дикие кролики», о своей семье, в основном о старшем брате, немного о предпочтениях в еде и игре на гуцине. Цзян Чэн рассказал о любви к собакам, плаванье, Цзецзе и её самом вкусном лотосовом супе, о том, что не умеет играть ни на одном инструменте, но ему нравится петь, когда он занимается ручной работой. Последнее вырвалось случайно. Но теперь он был обязан однажды спеть Лань Ванцзи по его настойчивой просьбе. Как так получилось, он не знает. Зачем это его другу, он знает и того меньше. Вспоминая об обещании, Цзян Чэн вздыхает, обводя взглядом округу. И что же, этого следовало ожидать, правда? Он видит их. Видит, как Вэй Ин закидывает руку на плечо Лань Ванцзи. Видит, как тот напрягается на мгновение и почти сразу расслабляется. Даже не бросает холодный взгляд. А Вэй Ин бессовестно пользуется чужой добротой и что-то шепчет на ухо Второму нефриту. Он выглядит весёлым, но по-особенному «весёлым». Цзян Чэн знает, что так он пытается перевести тяжёлую тему в шутку, ему никогда не удавалось быть серьёзным. Цзян Чэн собирается подойти и прикрикнуть на своего шисюна. В рамках дозволенного. В Облачных глубинах запрещён шум. «Ох», — проносится в мыслях Цзян Чэна, когда он замечает румянец Лань Ванцзи. «Вот оно что». Конечно. Конечно же, он не мог не влюбиться в Вэй Усяня. Каким самонадеянным глупцом нужно быть, чтобы считать, будто-то его могли поставить выше шисюна, который превосходил его буквально во всём? Вопрос был риторическим, разумеется. Лань Ванцзи краснеет всё больше под настойчивым шёпотом Вэй Ина, но отстраниться не пытается. Он отворачивается и слегка кивает, потом делает это ещё пару раз куда увереннее предыдущего. Вэй Ин наклоняется ближе к лицу Лань Ванцзи. Хотя, казалось бы, куда ближе. Цзян Чэн не хочет смотреть, что будет дальше. Он сбегает. И даже мысленно не может назвать свой поступок отступлением. Это побег. От Вэй Ина с его глупыми шутками, весёлым нравом и гениальными идеями. От Лань Ванцзи с его понимающим взглядом, уютным молчанием и самой невероятной улыбкой. И от себя самого — грубого, слабого, глупого. Он даже за брата порадоваться нормально не может, он просто отвратителен. Слёзы жгут глаза, норовя вылиться в настоящую истерику. Когда последний раз он чувствовал себя таким злым и разбитым из-за Вэй Усяня? Или, вернее спросить, когда он не чувствовал себя таким из-за него? Он знает, что не имеет права выливать гнев на брата. Но он всё ещё чувствует это. Несправедливость. Как когда у него отобрали собак из-за чужого страха. Как когда отец стал проводить всё свободное время с Вэй Ином, игнорируя попытки Цзян Чэна обратить на себя внимание. Как когда матушка начала сравнивать их, никогда в пользу собственного сына. Как когда Цзецзе вставала на сторону «А-Сяня» даже не разобравшись в ситуации. Как когда... Он не должен злиться. Вэй Усянь не виноват в этом, повторяет он себе из раза в раз. И он старается. Но он так устал быть понимающим. Всё, что ему по-настоящему хочется, это вернуться назад и закатить скандал, подобно жене, заставшей мужа с любовницей. Он хочет вцепиться в них обоих руками и трясти до тех пор, пока они не перестанут различать, где верх, а где низ. Он хочет кричать так, чтобы вся Поднебесная содрогнулась. Он хочет повести себя как ребёнок, и он не имеет на это права. Он наследник великого ордена, у него есть обязанности. И одно это перечёркивает все его желания. Он добирается до отведённых им с Вэй Ином покоев, не повстречав никого на пути. Это небезопасное место для выпуска чувств, но река уже вышла из берегов, и всё, что ему остаётся, это упасть на кровать и дать слезам вымыть из себя боль и потушить гнев. Обычно он уходит за пределы Пристани или прячется в отдалённых комнатах, там, где пыль скопилась толстым слоем, а паучихи успели наплодить не один выводок новых восьминогих чудовищ. Но здесь не Пристань Лотоса, и всё, что ему остаётся, — это надеяться, что Вэй Ин будет поздно. Сердце болезненно сдавливает при этой мысли. Он грязный, низменный человек. Отец с матушкой были правы, он навсегда останется в тени брата. Время текло медленно, но для Цзян Чэна эти пару шичэней пронеслись ужасающе быстро, он ощущал себя жучком, попавшим в смолу. Неотвратимость собственной участи неустанно маячила на периферии. Как теперь смотреть им в глаза? Как улыбаться и привычно-грубо отвечать шисюну? Лгать? Кому: им или самому себе? Так и не ответив на свои вопросы, Цзян Чэн провалился в тревожный сон, где тёмные воды водоворотом утягивали его на дно.

***

На следующее утро ничего не изменилось. Мир не перестал существовать, а люди вокруг и не подозревали о внутренних метаниях Цзян Чэна. Это не было худшим в текущей ситуации, но если бы земля под ногами вдруг разверзлась, а горы неожиданно превратились в вулканы, то, может быть, ему было бы не так плохо. По крайней мере, это могло бы его отвлечь от ноющей боли в груди. Он проснулся и был вовсе этому не рад. Одежда, что он не снял вчера, неудобно перекрутилась и измялась, благо у них было несколько запасных комплектов, и никто этого не заметит. Что нельзя сказать о его всё ещё опухших глазах и бледности лица. Посмотрев в зеркало после умывания, он вздрогнул. «Распущу волосы». Дома это не срабатывало, что неудивительно, его мать знала его как облупленного. Или просто хорошо читала людей. В любом случае, сегодня волосы свободно спадали по плечам, лишь несколько прядей были схвачены ленточкой, чтобы придать хоть какой-то приличный вид. Это не было запрещено правилами, многие ученики ходили с такими причёсками, уговаривал он себя, пока шёл на завтрак и ловил взгляды других адептов. Некоторые из них краснели при взгляде на него, должно быть, от негодования от его внешнего вида, а кто-то и вовсе сталкивался друг с другом или падал, споткнувшись о собственные ноги. Когда Цзян Чэн бессознательно подхватил падающего парня из ордена Оуян, тот быстро поклонился и убежал, не сказав ни слова. Он, кажется, даже смотреть на него не мог. Цзян Чэн чувствовал, что сходит с ума, уверенный, что окружающим стали известны его мысли. Иначе как объяснить всеобщее странное поведение? Он не мог смотреть на Лань Ванцзи или Вэй Ина, который, скорее всего, и не приходил сегодня ночью. Он уговаривал себя не плакать перед всеми, чтобы не позорить орден. Боги, и это только начало дня. Занятия проходили спокойно, на него всё ещё смотрели, и некоторые ученики перешёптывались, когда думали, что учитель не смотрит, но в остальном нормально. Его даже не спрашивали. Возможно, пожалели из-за его жалкого вида. Он не знал. Лань Ванцзи нашёл его после занятий, быстро идущего в сторону гостевых комнат. Настолько быстро, что затормозить уже не получалось. Столкновение не было болезненным, скорее неожиданным. Цзян Чэн ойкнул и поднял голову, встречаясь глазами с тем, кого хотел избежать всеми способами. Лань Ванцзи хмурился. Не сильно, но так, что любой человек мог догадаться, что он недоволен. — Идём, — единственное, что сказал его личный палач, прежде чем двинуться в сторону, как позже понял Цзян Чэн, поляны с кроликами. Они молчали, но это было не привычное молчание. Напряжение можно было потрогать руками. И чтобы эти руки занять, Лань Ванцзи вручил ему кролика, в этот раз большого и тяжёлого, с тёмными ушками, которыми тот недовольно дёргал, если его переставали гладить. Они сидели, как и раньше, плечом к плечу, соприкасаясь лишь краешками рукавов. — Цзян Ваньинь пропустил ужин, — не вопрос, утверждение. А ведь точно, он пропустил его, но разве это было так важно? Разве Вэй Ин недостаточно хорошо отвлекал на себя внимание, раз его отсутствие заметили? — Я плохо себя чувствовал, — Цзян Чэн ненавидел признавать свои слабости. — Лекарь? — всё так же, но для тренированного уха чувствуется едва уловимая нотка тревоги. Превосходно, теперь он заставляет ни в чём неповинных людей волноваться за его никчёмную персону. — Нет нужды. Мне уже лучше, — это была ложь. Сколько ударов за это полагалось? — Ваньинь, посмотри на меня, — кролики отправились обратно на траву. А Лань Ванцзи сместился, теперь сидя напротив. Не в силах противиться, Цзян Чэн поднимает взгляд. — Доволен? — Нет, — хмурость не уходит, но к ней примешивается что-то ещё, непонятное Цзян Чэну. — Ваньинь плакал. Почему? Цзян Чэн хочет огрызнуться, хочет оттолкнуть и убежать. Но всё, что он может, это сидеть и кусать изнутри щёки, надеясь не сболтнуть лишнего. — Семья? — Лань Ванцзи знал о трудностях их взаимоотношений. Каким-то образом он заметил, что после писем от родителей Цзян Чэн становился мрачнее обычного. И это делало только больнее. — И да, и нет, — это не было ложью. Вэй Ин — семья, но не в нём тут дело. Не только в нём. — Всё сложно. — Мгм. Они вновь погрузились в тишину. Деревья над их головами шуршали кронами. Слышалось пение птиц и стрёкот цикад. — Тебе неприятно? — вопрос застал врасплох. — Неприятно? — в непонимании переспросил Цзян Чэн. — Со мной, — Лань Ванцзи опустил взгляд на свои сложенные на коленях руки. — С чего ты взял? — Ваньинь... Избегал встречи. — Ванцзи, я… — разве можно подобрать слова, чтобы описать те чувства, что поселились внутри Цзян Чэна? Он потерянно замолкает. — Если Ваньинь больше не хочет дружить… — закончить Лань Ванцзи не дают. — Я хочу с тобой дружить. Не говори глупостей. Просто… — и вновь молчание. Он так боится потерять своего друга. Если уже не потерял. Слёзы вновь подступили к глазам. Плечи Цзян Чэна дрожали от попыток сдержать всхлипы. Он думал, что Лань Ванцзи будет неприятно, что тот отругает его за излишнюю эмоциональность или просто уйдёт, оставив его одного. Но тот вновь удивил его. Руки, аккуратно опустившиеся на спину, стали неожиданностью. Цзян Чэн почувствовал лёгкое давление и, следуя ему, уткнулся лбом в чужое плечо. Пахло сандалом, свежестью и жасминовым чаем. Это был первый раз, когда его обнимал кто-то, не считая Цзецзе или Шисюна. Плотина прорвалась, и потоки слёз было уже не остановить, они впитывались в траурные одежды. Лань Ванцзи позволял этому происходить, поглаживая Цзян Чэна, как одного из своих кроликов. Кажется, тот давно никого не обнимал и немного забыл, как это делается. Мысль об этом заставила выпустить непроизвольный смешок, переросший в некое подобие истерического смеха. Прошло чуть больше одной палочки благовоний, прежде чем Цзян Чэн смог отлепить себя от чужого тела. — Прости, — его голос был хриплым, а голова болела от долгого плача. Он смотрел на пятна, оставленные им на белом ханьфу, и не находил сил поднять взгляд. — Не нужно. Ваньинь не виноват. Но Цзян Чэн знал, что виноват. В своих чувствах, в своей реакции, в своём эгоизме. — Я ужасный человек, Лань Ванцзи, — он не должен был говорить это. Он не хотел, но слова скатывались с его языка мраморными игральными шариками. — Цзян Ваньинь хороший, — ох, Ванцзи, ты и не представляешь, кого пытаешься защитить. — Я… Я скажу тебе «почему», — Цзян Чэн отодвинулся, яростно вытирая слёзы. Он должен быть честным со своим другом. Даже если это последнее, что он сделает для него. — Но боюсь, после этого наша дружба и впрямь прекратится. Лань Ванцзи выглядел озадаченным и будто взвешивал, что будет сказать правильнее. — Я так не думаю, — уверенный ответ на неозвученный вопрос. — Ты мне нравишься, — он поднимает руку, делая жест молчать. Цзян Чэн не хочет взваливать свои чувства на Лань Ванцзи, но он также считает, что лгать недопустимо. Когда Лань Ванцзи отвергнет его, он примет это с достоинством. Попытается. — Ты мне очень нравишься, и не как друг. Не только как друг, вернее. Я знаю, что я отвратителен. И я не буду больше пытаться… — Ваньинь, — Лань Ванцзи перебивает спутанный монолог, кто бы мог подумать, что он способен нарушить хоть какое-то правило. — Я знаю. — Что? — у него бред? Галлюцинации? Он отравился и не заметил этого? — Я знаю, — терпеливо повторяет видение, похожее на Лань Ванцзи. — И, думал, ты тоже знаешь. — О том, что ты мне нравишься? — теперь говорить это было смущающе, по какой-то причине. — Нет. О том, что мне нравится Цзян Ваньинь, — поистине Второй Нефрит, произнести это столь обыденно. — Я? Тебе? — он наверняка выглядит ужасно глупо, вот так открывая и закрывая рот, будто рыбёшка на берегу. — Мгм, — уши Лань Ванцзи вспыхнули, делая его образ более земным и притягательным. — Н-но как же Вэй Усянь? — он даже заикаться стал, так волновался. Хотя вопрос и казался бестактным, но не задать его было нельзя. — Вэй Усянь? — Я видел вас, — горечь на языке от этих слов была вполне осязаемой. — Вчера? — Цзян Чэн потрясённо вскинул голову. Какого гуя здесь происходит? — Ты заметил? — интересно, семья сильно расстроится, если он утопится в ближайшем холодном источнике? — Мгм. Ваньинь злится? — Лань Ванцзи видел, как он убегал, и, скорее всего, ещё вчера понял причину, но не пришёл утешить. Цзян Чэн знал, что скорее сломал бы ему обе ноги за попытку приблизиться. И всё же… — Да, — как вызов. — Тогда… Ванцзи может загладить вину? — он ослышался или в голосе младшего Ланя проскользнула игривость? — Да, — тихий шёпот, так нехарактерный Цзян Чэну. — Ты можешь. Кончики пальцев осторожно коснулись щеки Цзян Чэна, пуская искры вдоль всего тела. Они неотрывно смотрели друг на друга. Рука Цзян Чэна легла поверх чужой, прижимая ближе к коже, ощущая ответную мелкую дрожь. Их дыхание уже сбилось, а ведь они даже ничего не сделали. — Ты уверен? — он должен был задать этот вопрос. Даже если ответ мог причинить боль. — Если это Ваньинь — да, — в его медовых глазах не было, как опасался Цзян Чэн, насмешки, только серьезность и нежность. Одно это было слишком для Цзян Чэна. — Тогда поцелуй меня уже, — это звучало поломано и капризно. — Если хочешь, конечно... — Мгм. Всегда. Но губы, на удивление мягкие и тёплые, коснулись сначала нахмуренного лба, затем прошлись по щеке, поднимаясь к мокрым векам, сцеловывая солёную влагу с ресниц. Лань Ванцзи замер на несколько мгновений, будто примеряясь, с какой стороны лучше подступиться. Цзян Чэн невольно вздрогнул, когда его губ неуверенно коснулись, тут же отстраняясь. Он уже был готов ощутить разочарование, но Лань Ванцзи вновь бережно накрыл его губы. Теперь Цзян Чэн был готов и смог ответить. Попытаться. Опыта у него не было. Ни у кого из них, вероятно. Но вот так делить друг с другом дыхание оказалось очень приятным. Лань Ванцзи хотел отстраниться, создать между ними пространство, совершенно лишнее в этот момент. Пальцы Цзян Чэна судорожно вцепились в широкие плечи Лань Ванцзи, заставляя того подавиться воздухом. — Ещё, — одно слово. Большего было не нужно. Цзян Чэн упал на спину, чувствуя мягкость травы и жар тела над собой. Теперь поцелуй не был таким нежным, он скорее напоминал битву, и Цзян Чэн безбожно проигрывал в ней. Даже его попытки немного кусаться не принесли должных плодов. Его безоговорочное поражение было признано в момент, когда язык Лань Ванцзи встретился с его собственным. Над поляной пронёсся тихий, просящий звук. Одновременно стон и всхлип. Лань Ванцзи отстранился, потрясённо смотря на Цзян Чэна. Тот раскинулся под ним, раскрасневшийся, растрёпанный, с опухшими губами и слезами, продолжающими стекать из прекрасных серых глаз. Он выглядел как воплощение греха, лёжа вот так, всем своим видом умоляющий дать ему больше. Лань Ванцзи чувствовал, как полыхает его лицо, всё его тело ощущалось непривычно лёгким, а голова пустой. Единственное, что имело значение, это Цзян Чэн, оставленный без прикосновений. — Ваньинь такой красивый, — протест потонул в глубоком поцелуе. — Идеальный. Ещё один тихий всхлип сорвался с губ Цзян Чэна. Ему казалось, что он спит и видит мокрый сон. Иначе почему Второй Нефрит ордена Гусу Лань, гордость Лань Цижэня и один из самых желанных женихов их поколения, целует его с такой страстью? Это точно сон, но ему лучше не заканчиваться. И, конечно, именно в этот момент всё закончилось. — Ванцзи, — нет, нет, он не хочет останавливаться. — Лань Чжань, пожалуйста. — Бесстыдник, — это походило на нежную насмешку, но укус, последовавший за ним, никак нельзя было назвать нежным. Цзян Чэну казалось, что он задыхается, чувствуя горячее дыхание и острые зубы на шее и ключицах. Длинные, натренированные ноги быстро обвили чужую поясницу, притягивая ближе, будто стараясь вплавить одно тело в другое. — Нетерпеливый. Его ругали, но когда это делал Ванцзи, да ещё и в такой момент, было не стыдно. Скорее, хотелось подразнить его ещё немного. Поцелуй вышел мокрым и грязным. Цзян Чэн ощущал, как по его подбородку стекает слюна. Большие, сильные руки накрыли его талию, приподнимая вверх, для большего удобства. Движения были неторопливыми, но для незнакомого доселе с таким удовольствием Цзян Чэна этого было достаточно. Для Лань Ванцзи тоже. Он держался на чистом упрямстве. И как же хотелось это упрямство сломить. Цзян Чэн мало что помнил из тех весенних книжек Не Хуайсана и действовал скорее интуитивно. Пальцы вплелись в тёмные волосы, задевая налобную ленту, бёдра сжались сильнее, а его рот решил начать собственную жизнь. — А-Чжань, мне нужно ещё, — он вёл себя как последний распутник, но это слишком приятно, чтобы прекращать. — Гэгэ, пожалуйста. Лань Ванцзи вздрогнул всем телом, делая ещё несколько движений, и застонал. Цзян Чэн увидел белый свет и, казалось, потерял сознание на некоторое время. Он выиграл? Хотя это было не соревнование, он чувствовал некоторое удовлетворение от победы, но больше смущался своей выходки. Они медленно расцепились. Лань Ванцзи лёг рядом, восстанавливая дыхание. — Ай, волосы, — зашипел Цзян Чэн, сразу почувствовав, как его волосы перестали тянуть. — Прости, — Лань Ванцзи продолжал пребывать в прострации, каким-то образом сохраняя вежливость. Его хотелось поцеловать ещё раз. Или парочку. Цзян Чэн решил не отказывать себе в этом. Теперь уже он нависал над Лань Ванцзи. Поцелуй вышел тягучим и ленивым. И всё же, как бы ни хотелось валяться тут ведь день, они не могли. — Нам, наверное, пора идти обратно. — Мгм. — Все сразу поймут, чем мы занимались. — Мгм. — Тебе что, всё равно? — Не всё равно. Я возьму ответственность. — Ответственность. Какую ещё, к гую, ответственность? Этим вечером младший Лань вернулся без налобный ленты, но с колокольчиком ясности, спрятанном в рукаве. А Цзян Чэн смотрел на обвязанное белой тканью запястье и думал, как он будет сообщать родителям о своей скорой женитьбе.