Дьявол и Лейтенант

      За эти годы изменилось многое. К 1861–му он владел парой пакгаузов в восточной части порта – семьдесят третьим и четвертым. Они перешли к нему после того, как предыдущий владелец внезапно уехал из города, продав их Гранту. Метод был прост и элегантен: либо тот продаёт ему склады, либо отправлялся в тюрьму Синг–Синг по обвинению в махинациях с документами. Бывший владелец выбрал первое. Информация стала одним из его главных оружий: он собирал её, запоминал, а когда становилось достаточно – использовал.       – Ты как паук, – заметил однажды Кара. – Плетёшь свои сети и ждёшь, пока мухи сами прилетят.        После он завладел небольшим разгрузочным доком – старым, запущенным, но с идеальным расположением и долей в угольной компании. Его репутация, зародившаяся во времена, когда он был вышибалой, росла и работала на него. Она была отличным инструментом и избавляла от необходимости лишний раз демонстрировать, на что он способен. В порту о нем говорили шёпотом. Рассказывали истории: как пережил ножевое (на самом деле их было три, но кто считает), как появляется за спиной из пустоты, как голыми руками разнял драку двенадцати матросов, как сидит в своём углу и смотрит так, что молоко скисает.       За это время его пытались убить трижды. Первый раз – попытались пырнуть ножом в переулке; нож застрял у него в боку, и он ушёл с ним домой, а Маркус чуть не поседел. Второй – подсыпали конскую дозу яда в кружку: он демонстративно выпил, а на следующий день вернулся на то же место. В третий – напали в порту, четверо против одного; четверо попали в больницу, он – нет.       После этого желающих проверить его на прочность не осталось.       Мафия обратила на него внимание примерно в то время, когда он прибрал к рукам четвёртый пакгауз. Ирландцы, плотно обосновавшиеся в порту уже лет двадцать, были крайне недовольны появлением конкурента – к тому же англичанина по выговору. В марте 61–го к нему явились трое, предложив ему «защиту» за шестьдесят процентов от прибыли. Грант отказал. В ту же ночь они попытались поджечь один из его складов. Что именно произошло потом, никто не знал, но на следующее утро один из них вернулся на родину, второй стал работать на Кингерли, а их главарь исчез.       Но вид горящего пакгауза навёл его на мысли.       Это случилось ночью, незадолго до Рождества. Они с Маркусом вернулись из порта поздно: была очередная стычка с ирландцами, некоторые из которых всё ещё не хотели признавать его власть. Грант, не желая светить способностями, дрался как человек, кулаками. До хруста костей – своих и чужих. Теперь, стоя в прихожей дома, он чувствовал глухое раздражение.       – Ты мог бы их убить, – заметил Маркус. – Всех. За минуту.       – Мог бы.       – Почему не стал?       – Потому что не хочу, чтобы меня считали дьяволом.       Маркус промолчал. Затем сказал – тихо, осторожно:       – Но ты и есть дьявол. В некотором роде.       Грант повернулся к нему. Очки разбились, и теперь в тусклом свете камина его глаза отсвечивали красным – не ярко, но заметно. Маркус не отвёл взгляд.       – Я не дьявол, – начал он. – Дьявол – легенда. А я падший ангел. Разница существенная.       – Какая?       – У меня есть крылья.       Повисла пауза. Маркус смотрел на него с плохо скрываемым любопытством.       – Я никогда их не видел.       – Я и не показывал.       – Может, покажешь? – предложил он тихо.       Грант заколебался. Он не раскрывал их со дня падения. Девять лет они существовали в подпространстве. Он чувствовал их каждую секунду, как фантомную конечность. Крылья чесались, ныли, иногда – в дождливые дни – болели, как старые переломы. Но он не доставал их. Боялся.       Маркус смотрел на него. Ждал. Не давил.       – Ладно, – решил Кингерли.       Они вышли во внутренний двор через заднюю дверь. Там было темно – только лунный свет серебрил заснеженную землю. Грант встал в центре и потянулся внутрь себя.       Крылья появились из подпространства легко, будто охотно, с тихим шелестом.       Восемнадцать футов в размахе. Чёрные, отливающие алым по краям маховых в ночном свете. В темноте они казались сотканными из самой ночи. Грант стоял, расправив их во всю ширь, и чувствовал, как ветер трогает перья. Это было… хорошо. Будто он девять лет задерживал дыхание и наконец позволил себе вдохнуть.       Маркус молчал. Он стоял в дверях и смотрел. Его глаза были огромными, как блюдца.       – Можно потрогать? – с благоговением в голосе спросил он.       – Попробуй, – согласился Грант.       Блэквуд подошёл ближе, протянул руку – всё ещё худую, с длинными пальцами, – и коснулся крыла. Перья были гладкими, прохладными и неожиданно мягкими. Они дрогнули под его пальцами, и Маркус отдёрнул руку.       – Щекотно, – объяснил Грант. – Я отвык.       – Это… – Маркус запнулся, что было на него непохоже, – я не знаю, что сказать.       Он замолчал, подбирая слово.       – Они были белыми. Раньше.       – Эти лучше, – покачал головой Блэквуд. – С теми ты был… чужим. А эти – твои.       Грант посмотрел на свои крылья. Затем на Маркуса, а после – перевёл взгляд на небо, где сквозь тучи виднелись звёзды. Девять лет он даже не пытался летать. Может быть, пришло время.       – Отойди–ка, – сказал он.       Маркус отступил к двери. Грант присел, оттолкнулся от земли – и взлетел.       Вернее, попытался. Крылья ударили по воздуху с глухим хлопком, подняли его на несколько ярдов, а затем он задел крылом ветку, стал заваливаться на бок и рухнул в кусты. Ветки вдоль забора хрустнули, соседская кошка взвизгнула и сиганула через стену. Маркус зажал рот ладонью, его плечи подрагивали. Грант, валяясь в кустах, не сразу понял, что он делает.       Он смеялся.       Шестнадцатилетний мальчишка – его день рождения был в ноябре – которого ещё недавно избивали в переулке, стоял на крыльце и смеялся до слёз, глядя, как падший ангел, гроза порта, выползает из кустов с веткой в волосах и пером, запачканным в грязи.       – Ты… ты летал как курица! – дрожащим голосом выдавил из себя Маркус сквозь смех.       – Я не практиковался девять лет, – холодно отрезал Грант, но его уши предательски потеплели.       – Орёл! – откровенно ржал Кара вслух. – Блять, орёл! Две тысячи лет Верховный палач – и мордой в куст смородины!       – Вы оба – закройте рты.       Но Маркус уже не мог остановиться. Он сполз по двери на корточки и хохотал, уткнувшись лицом в колени. И Грант, глядя на него, почувствовал что–то новое. Что–то странное – тёплое, щекотное, совершенно незнакомое.       Гордость.       Не за себя. За мальчишку. За то, что Маркус, который никогда не смеялся, позволял себе улыбку раз в месяц и вздрагивал от резких движений, смеялся так, будто он – обычный ребёнок.       – Ладно, – начал Грант, отряхиваясь от грязи, – завтра попробую ещё раз.       – Я приду посмотреть, – пообещал Маркус, вытирая глаза и тяжело дыша.       – Не сомневаюсь.       

***

             В середине апреля 1863–го Грант наконец решился.       Он помнил этот день в мельчайших подробностях, даже спустя полтора века. Помнил цвет неба, аромат цветущих яблонь и узор теней на стенах. Память падшего устроена иначе: каждое важное мгновение фиксируется в ней, как в янтаре – вечно живое и острое.       С ним ехал Маркус. Они взяли экипаж – собственный, с наёмным кучером–ирландцем, который работал на Гранта уже второй год. Он был немногословен, лоялен и не задавал вопросов – идеальный кучер для человека с секретами.       – Волнуешься? – спросил Маркус.       – Нет.       – Врёшь.       – Я не умею, ты же знаешь.       – За одиннадцать лет научился.       Грант отвернулся к окну экипажа. Весна в этом году пришла рано и нагло, сразу заявив о себе теплом, влажностью и запахом прелой земли пополам с ароматом первых цветов. Деревья в Квинсе стояли с набухающими почками, и даже вечно мрачный порт выглядел почти прилично в утреннем свете. Он действительно научился лгать за прошедшие годы. Научился по–человечески улыбаться и хмуриться, когда уместно. Но Маркуса провести ему не удавалось ни разу.       – Я не волнуюсь, – начал он наконец. – Я… не уверен, что это правильно.       – Что именно?       – Забирать её. Она прожила в приюте одиннадцать лет. У неё там друзья, привычная жизнь. Я – чужой человек, который появлялся раз в месяц и стоял на улице. С чего ей соглашаться?       Маркус фыркнул.       – Серьёзно? Ты спас её от смерти, исцелил своей благодатью и на протяжении одиннадцати лет приглядывал за ней. И ты ещё думаешь, что она откажется?       – Я не говорил с ней одиннадцать лет.       – Значит пора начать.       Экипаж остановился. Нью–Йоркское детское убежище представляло собой трёхэтажное длинное здание из красного кирпича, вокруг которого был сад. За чугунной оградой росли вязы, которые в апреле ещё не оделись листвой, и торчали в небо голыми пиками. Над входом висела табличка.       Грант был здесь десятки, если не сотни раз. Знал каждую лазейку в заборе, каждую трещину в ступенях, каждую царапину на двери. Знал в лицо всех монахинь, которые смотрели за детьми и их расписание. Знал, где столовая, где кабинет директора. Но сегодня он впервые пересёк порог этого места, войдя не как тень, скользящая по периметру, а как посетитель. Высокий, в тёмном пальто, с тростью и в очках без оправы. За ним следовал Маркус – худощавый юноша в отглаженном костюме-тройке и с идеальной осанкой.       Вестибюль пах воском, капустой и нафталином. Солнечный свет, проходя сквозь витражи, составлял на полу причудливый узор. На скамье у стены сидела пожилая монахиня и перебирала чётки.       Директор, мистер Моррисон, принял их в своём кабинете. Он был тучным человеком с поджатыми губами, который оценивал посетителей исключительно по толщине кошелька. Завидев Гранта, он мгновенно нацепил на лицо выражение профессионального равнодушия.       – Мистер Кингерли, какая честь! Ваши щедрые пожертвования так своевременны…       – Я здесь по другому вопросу, – перебил его Грант.       – Да? По какому же?       – Я хочу забрать одну из ваших воспитанниц.       – Забрать? В каком смысле?       – В прямом, мистер Моррисон. Я хочу оформить опекунство над Джинни Хейл.       В кабинете повисла тишина. Было слышно, как за окном кричат дети, как тикают на полке часы.       – Мистер Кингерли, – протянул он, – Джинни Хейл – одна из наших старших воспитанниц. Поступила к нам в октябре пятьдесят второго. Должен вас предупредить, что она… своеобразна. Умна не по годам. Слишком много читает. И у неё отличное здоровье – что несколько необычно. Примечательна тем, что… – Моррисон замялся, – …почти не растёт.       – Я знаю.       – Она выглядит как десятилетний ребёнок, хотя по документам ей почти шестнадцать. Врачи разводят руками. Мы не знаем, что с ней делать.       – Я знаю, – повторил Грант.       – И вы всё равно хотите её забрать?       – Да.       Директор смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Затем посмотрел на Маркуса – тот сидел с каменным лицом, идеально прямо, как штырь, и выглядел так, будто всю жизнь сопровождал падших ангелов на переговорах.       – Вы осознаёте, что опекунство – это серьёзная процедура? Что будут регулярные проверки? Что вам придётся доказать свою состоятельность?       – Мои юристы уже подготовили все документы.       Грант положил на стол папку. Внутри было всё: свидетельство о доходах – заниженное втрое, но всё равно впечатляющее – рекомендации от уважаемых граждан, акт о собственности на дом в Бруклине с указанием количества комнат и даже справка о состоянии здоровья – поддельная, но безупречная.       Мистер Моррисон пролистал бумаги. Его губы поджались ещё сильнее, брови сдвинулись к переносице – он понял, что отказать не выйдет.       – Хорошо. Я распоряжусь, чтобы её привели.              Джинни вошла в кабинет неуверенно, как входят дети, привыкшие к тому, что их вызывают для выговоров. Она стояла на пороге – угловатая, тоненькая, в сером платьице и старых башмаках, – и смотрела на него с узнаванием. Русые волосы были заплетены в две аккуратные косички, доходившие ей до лопаток. Лицо – бледное, со светлыми веснушками на спинке носа. Глаза – серые, как у него, – сияли.       Девочка действительно почти не выросла. Частица его благодати, вложенная в неё, замедляла взросление. В пятнадцать с половиной она выглядела на одиннадцать. Моррисон явно находил это странным, но за эти годы привык: дети в приютах болеют, отстают в развитии, не растут. Бывает.       – Здравствуйте, – голос у неё был тихий, но уверенный.       Она не боялась, а любопытно его разглядывала. Так, как разглядывают старую вещь, которая была найдена на чердаке и выглядит ужасно знакомой.       – Здравствуй, Джинни.       – Это ты, – ахнула девочка.       Грант осёкся.       – Ты знаешь меня? – спросил он осторожно.       – Ты, – повторила она. – Ты спас меня. Я помню. Мне казалось, что у тебя были белые крылья. И свет. Много света. А потом ты принёс меня сюда и сказал, что придёшь.       В кабинете стало очень тихо. Директор переводил взгляд с Джинни на Гранта и явно ничего не понимал. Маркус застыл как мраморная статуя. Даже часы, казалось, остановились.       – Ты помнишь, – сказал Грант. И это был не вопрос.       – Конечно. Как я могла забыть?       Она улыбнулась. Той же улыбкой, что и одиннадцать лет назад. Той же улыбкой, из–за которой он пал, и которая изменила всё.       Грант опустился на колено, чтобы оказаться на одном уровне. Движение было плавным, но Маркус заметил, как дрогнули его пальцы, сжимавшие набалдашник трости. Заметил – и промолчал. Слова были излишни.       – Джинни, – начал он. – Я пришёл, как обещал. Одиннадцать лет спустя, но пришёл. Ты хочешь жить со мной?       Она склонила голову набок, и было в этом жесте что–то птичье, совсем детское.       – А ты мой папа?       Грант открыл рот. Закрыл. Слова не хотели выходить из горла. Мысль, которой он запрещал появляться, вдруг стала простой и ясной, как нерушимая истина.       – Я… – он запнулся, – я могу им быть. Если ты позволишь.       – Тогда, конечно, да, – сказала девочка. – Я хочу жить с тобой.       И, шагнув вперёд, обняла его за шею – маленькая, совсем худая, пахнущая мылом и старыми книгами. Обняла так естественно, будто он и впрямь был её отцом. Будто все эти годы она ждала его – и вот, дождалась.       Грант замер. Его руки, привыкшие к мечу, не знали, что делать. А затем, медленно и неуверенно, он обнял её в ответ, подхватывая на руки.       Маркус отвернулся к окну, делая вид, что его очень заинтересовала улица.       Моррисон приоткрыл рот, но передумал. Часы продолжили свой ход.       Кара издал странный звук – нечто среднее между вздохом и смехом.       – Поздравляю, папаша. У тебя двое. Ты ебанулся, если думаешь, что справишься.       

***

             После войны всё пошло быстрее.       Грант никогда не планировал становиться богатым. Достаток был не целью, а инструментом – способом защитить тех, кто зависел от него. Но чем больше он защищал, тем больше ему требовалось: деньги, влияние, информация. И он строил свою империю так же, как когда–то выполнял приказы: методично и постепенно.       К 1870–му он контролировал большую часть портовых грузоперевозок. К восьмидесятому – имел долю в трёх банках и землю в Манхэттене, тогда ещё не застроенном небоскрёбами. Джинни шутила, что «папа постепенно скупает город». Грант отвечал, что Нью–Йорк – плохая инвестиция. Но скупать продолжал.       Маркус занимался бумагами. Он обнаружил в себе талант к юриспруденции и финансам: контракты, которые составлял Блэквуд, были безупречны, а схемы – нераспутываемы. К тридцати пяти он перестал меняться – демоническая кровь зафиксировала его возраст. Он стал бессменным ассистентом Гранта, его правой рукой и тенью. Противники боялись Кингерли, а союзники – Блэквуда, потому что Грант мог убить, а Маркус сделать так, что ты сам захочешь умереть. Но не сможешь.       Джинни росла медленно. Когда она узнала, что её жизнь напрямую связана с Грантом – если он умрёт, то она умрёт тоже, – то просто пожала плечами и сказала: «тогда не умирай». Как будто это было просто.       Грант не умер и умирать не собирался.              Когда в 1914–м в Европе началась война, компания C&A Technologies уже существовала. Название придумывал Маркус, а одобряла Джинни: «C&A» – от латинского Caelum et Abyssum, что переводилось как «Небеса и Бездна». Грант поморщился, но спорить не стал – себе дороже. Хотя в глубине души он согласился: звучало солидно, а знать расшифровку людям совсем необязательно, как и знать, что название – буквальное описание его природы.       Компания начала своё существование с производства точных приборов – хронометров, барометров, манометров, навигационного оборудования. Затем, в двадцатые, перескочила на медицинское оборудование. В тридцатые – расширилась до фармацевтики. Грант лично финансировал и участвовал в исследованиях по созданию синтетической крови – проект, который он задумал ещё в девяностых, когда один из его людей умер от потери крови.       Синтетика – стабильная, универсальная – появилась в 1942–м, в разгар Второй мировой. Это сделало C&A одной из крупнейших корпораций страны, принеся Гранту сначала миллионы, а затем – миллиарды. Впрочем, деньги, как и власть, уже давно его не интересовали. Важными для него были две вещи: безопасность Джинни и Маркуса – и порядок. Тот порядок, который он выстроил в городе так же, как когда–то строил солдат на Небесах.       К шестидесятым из Нью–Йоркского Дьявола он превратился в Дьявола восточного побережья.       Они переехали в башню – семидесятиэтажный небоскрёб в Мидтауне, построенный специально для C&A. Джинни заняла целый этаж под библиотеку. Маркус занял кабинет на шестьдесят пятом, рядом с кабинетом Гранта. Сам Грант занял этаж под пентхаусом, обосновав там мастерскую.       Но некоторыми ночами – очень редкими – он выходил на крышу, выпускал крылья и смотрел на город, раскинувшийся внизу морем огней. И позволял себе думать о небе. А затем складывал крылья, спускался в мастерскую и продолжал работать.