Дьявол и Лейтенант

      Первые двое суток он провёл в подвале заброшенного пакгауза. Даже подвалом это было назвать тяжело – вырытая дыра шесть на шесть ярдов под складом с прогнившей деревянной приставной лестницей. Двухметровый потолок от обрушения удерживали деревянные доски и один–единственный опорный столб посередине. Подвал был завален хламом: обломки кирпичей, обугленные доски, остатки свечей. Воняло палёной плотью, аммиаком, горелым деревом и крысами. Последние обходили его стороной – чуяли: это не человек, что стоит держаться подальше.       Он лежал плашмя, выпустив крылья и рога. Кара лежал рядом, в поле зрения. Сгоревшая кожа слазила с него пластами, отслаиваясь, обнажая новую. Организм, обнаружив, что они в относительной безопасности, бросил все силы на регенерацию. Новые ткани чесались, но сил у бывшего Палача не осталось.       Это было странное ощущение. Новое, по своей сути. До падения он не знал, что такое физическая боль – именно вот так, на собственной шкуре. Теперь он получал этих знаний с головой, наверстывая пропуск в две тысячи лет. Самые крупные ожоги зарастали медленно, по слоям. Сначала закрывалась плоть, обнажённые и сломанные кости срастались обратно, возвращались сосуды и нервные окончания. Затем, с жутким зудом, появлялась кожа, вытесняя старую. Желудок скрутило. Он успел только выползти, – даже не выйти: конечности отказывались держать, – прежде чем его вырвало желчью. Он закашлялся. Нужно было не забывать дышать: рефлекс ещё не успел закрепиться, поэтому приходилось напоминать себе об этом.       Голод и жажду он опознал на второй день.       Сначала это была странная сухость во рту, которую Палач списал на последствие падения. Затем – давление в области живота, которое он не мог обозначить. После – слабость и головокружение. Анализ симптомов и тех фактов, что были ему известны о человеческой физиологии, занял порядка пяти минут, после чего он пришёл к унизительному выводу: ему необходимы пища и питьё.       Это был натуральный кошмар: две тысячи лет он обходился без еды и воды, существуя лишь на чистой энергии. Теперь энергии не было – она ушла из него вместе с благодатью. Тело требовало топлива. Как у животного. Как у обычного смертного человека.       – Блядство, – прошептал он севшим голосом.       Это было первое, что он сказал за последние двое суток. Сухость во рту мешала дышать и говорить, язык стал прилипать к нёбу.       Кара в подпространстве издал звук, подозрительно похожий на смешок.       – Босс, ты ругаешься? Серьезно? Две тысячи лет – и ты говоришь «блядство»? Я горжусь тобой, даже готов вытереть скупую слезу.       – Кара, завались.       – Как скажешь. Понадобится расширить словарный запас – позовёшь. Я две тысячи лет слушал людей, могу подсказать варианты.       Он не ответил. Вместо этого он втянул рога, спрятал крылья и Кару, опёрся руками о пол поднялся на ноги и едва не упал. Центр тяжести сместился, приходилось заново учиться ходить. Он ощущал себя великовозрастным младенцем, который заново постигал всё, что знал раньше. Крылья в подпространстве отдавались фантомной тяжестью – словно ампутированная конечность.        Регенерация наконец закончила свое дело. В лохмотьях, которые не скрывали почти ничего, он выбрался из подвала.       Ночной порт Нью–Йорка встретил его запахом гниющей рыбы и соли. Промозглый октябрьский ветер забирался под кожу, по которой пробежали мурашки. Он не понимал, холодно ли ему – все ощущения были новыми и сравнивать их было не с чем. Бывший Верховный всё ещё учился их интерпретировать.       Нужна была одежда. И еда. И вода. Список необходимого пополнялся с завидной регулярностью.       Падший шел вдоль причала, держась в тенях. Глаза, теперь серые, видели в темноте почти как днём – казалось, это единственное, что осталось от него прошлого. Он заметил одинокого моряка, который спал в переулке, опираясь спиной на бочку. В руке у мужчины была бутылка с дрянным алкоголем, которым от него несло за милю. Моряк был одет в грубую шерстяную робу – вполне приемлемую, как показалось бывшему Верховному Палачу.       Он подошёл бесшумно, зашел сбоку и присел на корточки. На некоторое время он уставился на моряка, задумавшись.       Воровство. Еще одно нарушение закона в послужном списке – на этот раз из человеческих правил. До падения он не крал, да и необходимости не было. Но сейчас выбора не было, а его мышление, которое всегда являлось его сутью, уже адаптировалось под новые реалии. Есть «нарушил» и «не нарушил». Раньше он не нарушал, но теперь он был падшим. А падшим нарушать разрешено.       Он стянул робу с моряка. Затем, подумав, украл ещё и сапоги. Затем – деньги с кошелька на поясе. Моряк всё ещё спал.       Минуту спустя он уже стоял в подворотне, надевая украденное. По пути он забрал ещё и поношенные штаны с заплатками на коленях. Роба была велика и неприятно царапала оставшиеся раны на спине, брюки были коротковаты, а сапоги жали. Монет было немного – двадцать центов. Он не особо понимал, много это или нет, но ощущение тяжести в кармане и звон металла был приятным.       – Первое земное преступление, – встрял Кара. – Обокрал чей–то задний дворик и бедного моряка. Начало положено, босс. Что дальше? Убьёшь кого–нибудь?       В ответ он промычал что–то нечленораздельное. Жажда и голод всё ещё были с ним. Но начало, как подметил меч, было положено.       Следующие несколько недель слились в одно сплошное унижение.       Он учился быть человеком, или хотя бы выглядеть как он. Приём пищи оказался странным и не шибко приятным занятием. Еда была либо пресной, либо пересоленной, и он никак не мог понять, зачем добавлять столько соли. Питьё было не лучше – приходилось пробираться к чайной водокачке, чтобы организм получил воду. Альтернативой был алкоголь, но денег у падшего на него не было. Ночи он проводил в состоянии странной полудрёмы – нужды во сне не было, но тело требовало отдыха. Мытьё было отдельной темой, которую он вспоминал с содроганием. Каре, казалось, его унижения были только всласть.       Он сменил несколько укрытий – подвал, склад, чердак таверны, на который залез, используя крылья, ниша под мостом. И в каждом из этих мест он думал.       Он думал о Джинни.              Она была в Нью–Йоркском детском убежище, в Квинсе. Он знал об этом, потому что сам отнёс её туда – маленькую, дрожащую от холода, слабую после исцеления. Он помнил, как она улыбнулась ему, сонная и умиротворенная, и спросила: «Ты вернёшься?»       Он сказал «да». И теперь не мог прийти. Не сейчас, не в украденных вещах, не раньше, чем разберётся с тем, как выживать в этом мире.       – Ты скучаешь по ней, – сказал Кара однажды ночью.       – Я анализирую риски.       – Пиздишь.       Падший промолчал, потому что Кара был прав. У него не было имени, не было документов, работы и средств к существованию. Он жил, где придётся, воровал еду, воду и одежду. И да, он скучал. Это было новое чувство – тянущее в груди, неприятное, которое он не мог классифицировать и не мог игнорировать.                     К концу второй недели у него созрел план. Ему нужны были деньги, чтобы подделать документы, купить приличную одежду, снять жильё и, в перспективе, получить возможность навещать Джинни так, чтобы не напугать её и не привлекать к себе внимания. Он знал, что у него есть преимущества: он силён, быстр и практически не чувствовал усталости. Ему подошла бы любая работа, где нужна физическая сила.       Падший не учёл лишь того, что он – не человек, что его внешность станет проблемой.       За будущие два века он привыкнет к этому, научится это использовать. Но сейчас, в 1852–м это было проблемой. Он был высоким, худым мужчиной со странными серыми глазами и лицом, которое не выражало ровным счётом ничего. Люди нутром чувствовали это, отшатывались от него, не отдавая себе отчёта. Отводили взгляд как от прокаженного, отказывали.       – Нет работы, – сказал ему третий по счету, отступая и отводя взгляд. – Иди отсюда.       – Но я…       – Я сказал – иди, – перебил его мужчина.       Он ушел, не оглядываясь.       – Они боятся тебя. Чувствуют, – раздался в голове голос Кары. – Ты для них как бездна, которая смотрит в ответ. Жуть, конечно.       – Я не бездна.       – Конечно нет, босс. Ты всего лишь падший ангел, бывший Верховный Палач Совета. Но они–то этого не знают. Они видят мужика с мертвыми глазами. Я б на их месте тоже обоссался.       – Ты меч. Ты не можешь, – возразил падший.       – Я очень разносторонняя личность.                     Работу он, в конце–концов, нашел. Портовый вышибала в таверне «Сломанная мачта» – откровенно дерьмовое заведение, где мешали напитки с метанолом и где драки случались чаще, чем заказы. Хозяин таверны, тучный низкий ирландец О`Мэлли, был в достаточном отчаянии, чтобы нанять человека с внешностью покойника, который к тому же не имел при себе ни единого документа.       – Грант Уильям Кингерли? – переспросил он, щурясь. – Это откуда ты взялся?       – Англия.       – Врёшь небось?       – Нет.       – Да и хер с тобой. Работаешь ночами. Плачу два цента в неделю, жрачка за счёт заведения. Живешь на втором этаже в коморке. Выбрасываешь буйных. Убьешь кого–нибудь – закапываешь сам, я этого не видел.       Так он работу и стал Грантом Кингерли.       Имя он придумал на ходу, из тех, что он знал: Грант – потому что звучало достаточно солидно, Уильям – потому что это было самое обычное английское имя, Кингерли – потому что это сочетание показалось ему достаточно бредовым, чтобы походить на правду. Позже он, конечно, узнает, что такая фамилия действительно есть. Это его позабавит.       – Заебись повышение, босс. Раньше был Верховным Палачом, а теперь – вышибала в таверне. Как там тебя теперь... Грант? – опять возник Кара. – Ладно, прорвёмся, не ссы. Я ж с тобой.       Грант не ответил, но на душе стало теплее.              «Сломанная мачта» была дырой. Тёмная, залитая дешевым пойлом, вонючая и прокуренная настолько, что даже его лёгкие запротестовали. Посетители были подстать заведению – портовые грузчики и шлюхи, матросы, дезертиры, сутенеры и прочий сброд. Драки начинались сумбурно: одно неверное слово, косой взгляд или движение – и в воздух взлетали бутылки, кулаки, стулья и ножи.       Работа Гранта была проста: выкидывать буйных на улицу.       И он делал это так же, как и всё в жизни – методично, без гнева и азарта, экономя движения. Заходил в эпицентр драки, разнимал драчунов и за шкирку выкидывал из таверны. Если кто–то пытался ударить его – перехватывал и выворачивал запястье. Если доставал нож – ломал руку. Не из напускной жестокости, а лишь из соображений эффективности.       Вскоре слухи о новом вышибале поползли по порту. Посетители правила усвоили быстро, поняв, что с вышибалой лучше не связываться.       – Ты кто вообще такой? – спросил его однажды здоровенный татуированный швед, один из завсегдатаев. – Солдат что ли?       – Бывший, – ответил Кингерли.       Это было самым простым, самым доступным объяснением. Армия, война, навыки – люди сами связывали всё, не требуя больше объяснений.       Швед кивнул с уважением и больше не допытывался.       Так прошла зима. К весне пятьдесят третьего он уже мог поддержать короткий диалог, не заставляя человека креститься и начинать читать молитву. Жил он всё еще в комнате над таверной – небольшой, но с матрасом и окном, выходящим на кирпичную стену. Купил простую, но свою одежду. Понял цену деньгам, научился торговаться.       Кара комментировал всё это с возрастающим сарказмом.       – Ты становишься прямо–таки человеком. Ещё немного – и в церковь пойдёшь.       – Я не хожу в церковь.       – И правильно. Представь себе: переступишь ты порог, скамейки загорятся, святая вода закипит. Священник поседеет.       – Не преувеличивай, – с укором ответил Грант.       – Ты падший ангел, босс. То, что ты научился орудовать вилкой с ножом, не делает тебя человеком. Ты – тьма, но со знанием этикета.       Грант задумался. Кара был прав, хоть слова и были неприятны – он был тьмой во плоти. Он знал это. Но ещё он знал, что в Квинсе живёт девочка, которая улыбнулась ему. И ради неё он был готов притворяться человеком до тех пор, пока это не станет правдой.              К концу апреля он впервые пришёл к приюту. Это было воскресенье, день, когда воспитанникам разрешалось выходить во двор и гулять под присмотром сестёр–монахинь. Он остановился на противоположной стороне улицы в тени деревьев и стал ждать. Одет Грант был скромно, но прилично: тёмное пальто, шляпа, надвинутая на глаза. Никто не смотрел на него.       Джинни вышла во двор вместе с остальными детьми.       Она была маленькой – такой же, как и в октябре, в сером платье и стоптанных башмаках. Но глаза её, такие же серые, как у Гранта, сияли.       Кингерли смотрел на то, как она играла с другими детьми, как задорно размахивала руками. Она была жива, была здорова. Даже счастлива – настолько, насколько может быть счастлив ребёнок, потерявший единственного родителя несколько месяцев назад.       – Ты собираешься подойти? – спросил Кара, и на этот раз в голосе впервые за долгое время не слышалась ирония.       – Нет.       – Почему?       – Не хочу её пугать.       – Ты не пугаешь, ты… – послышался вздох, хотя мечи не дышат. – Ладно, пугаешь. Но она–то тебя не боится. Девочка видела тебя в истинной форме и не закричала.       – Она умирала, ей было не до крика, – отрезал Грант.       – И что с того? Ты сам всё знаешь, себе хоть не ври. Она приняла тебя. Причём с самой первой встречи.              Грант молчал. Он знал, что Кара прав, но что–то удерживало его. Может быть это был страх – новое чувство, которое он ещё не до конца проанализировал. Страх, что она его не узнает. Что она испугается. Что он больше не тот ангел, которого она знает, а другой. Чужой. Падший.       – Ты идиот, – отрезал меч. – Просто подойди к ней, поздоровайся. Это не сложнее, чем выкидывать моряков из таверны.       – Ты клинок. Ты не знаешь, как обращаться с детьми.       – А ты–то у нас, блять, специалист. Доктор ебаных наук, да?       Грант не ответил. В этот момент Джинни подняла голову и посмотрела прямо на него. Сквозь улицу, сквозь тени.       И она улыбнулась.       – Это он, – сказала девочка, и Грант прочитал это по губам. – Он меня спас.       Монахиня, стоявшая рядом, посмотрела в его сторону, но он уже зашёл за дерево. Сбежал. Сердце, этот ненужный орган, ускорилось. Стук набатом стучал в ушах.       – Видишь? – тихо сказал Кара. – Она узнала тебя. И не испугалась, даже несмотря на рога.       – Я знаю, – так же тихо ответил Грант.       И впервые за месяцы существования его голос прозвучал почти тепло.