Идея фикс

      Молчание было настолько напряженным, что по спине щекотно поползла капелька пота, хотя кондиционер удерживал прохладную температуру. Через оконное стекло глухо слышались мерное жужжание секатора, периодический плеск воды в бассейне и веселые детские крики. Оливер стоял неподвижно, не сводя взгляда с отцовского подбородка и с мукой ожидая, когда же тот наконец ответит. Пожалуй, зря он резко высказался о среднестатистичности официальных отцовских отпрысков в жажде подчеркнуть собственные достижения, но слово — не воробей, вылетит — не вернешь.       — Так значит, ты считаешь, что можешь приносить пользу моей корпорации не хуже альфы… — лед в голосе пустил еще пару капель по спине. — Ты, омега?! Решил, что оканчиваешь школу с отличием, до выпуска получил предварительные приглашения от топовых вузов, и дело в шляпе? Идиот! Тебя пригласили на омежьи факультеты, а не альфьи, где ты максимум можешь добиться вспомогательной профессии. И чем же ты станешь мне полезным, м?       — Я могу поступить и на альфьи, если подделаю документы, — стараясь не выдавать переживания, твердо сказал Оливер, теперь подняв взгляд выше, чтобы уставиться в зеленые отцовские глаза — единственное, что ему досталось от Ричарда Гранта.       Фамилию он носил папину — легкомысленную и ничего не весящую в этом мире. Божоли. Фу и ха. Одни проблемы и вечные поправки, что нет, не божоле, раннее вино, а Бо-жо-ли. Даже имя ему выбирал папа, причем располагая всеми буквами алфавита, кроме запретной «р». Трех детей, рожденных в официальном браке, отец назвал, как полагалось в его роду, на правильную букву: Родрик, Рейн, Ромул. Фамильное рычание Оливеру досталось лишь в конце, где и было его место.       А на что еще можно было рассчитывать бастарду, нагулянному с любовником, пусть и многолетним? Родись он альфой, то шансы получить отцовскую фамилию были несравнимо выше. Но он появился на свет никчемным омегой, которому были уготованы кастрюли, люльки и, как альтернатива, секретутская позиция.       — И сможешь проучиться четыре года баккалавриата, выдавая себя за бету? — отец почему-то развеселился. Негромко рассмеявшись, медленно отрезал кончик сигаре и со вкусом раскурил. Ноздри Оливеру защекотал тяжелый вишневый дым. — Да тебя раскусят в первый же год, бедолага.       — Я смогу проучиться в «Аркстеде», твою альма матер, все четыре года баккалавриата, — тем же несгибаемым тоном отрезал Оливер, про себя с горечью подумав, что ему не впервой будет скрывать настоящие чувства. Он с рождения был приучен носить маску.       — В самом «Аркстеде»! — отец снова рассмеялся, откинувшись на спинку кресла. — Губа не дура, мальчик.       «Мальчик». Отстраненно и прохладно. Без собственнически-признающего «мой». Будто Оливер Божоли, почти звеневший от волнения напротив Ричарда Гранта, владельца корпорации «Грант и Сыновья», был тому никем. Так, мелкий проситель на аудиенции вельможи.       Оливер сильнее вонзил ногти во вспотевшие ладони, с вызовом вздернув подбородок. Если он сдастся сейчас, то никогда не заслужит отцовского принятия с полагающимися уважением, гордостью и любовью. Второй родитель редко снисходил до встреч с ним, хвалил еще реже, зато часто смотрел с затаенной досадой, как на недоразумение. Зато на своих Р-отпрысков взирал с любовью, хотя ничем особым не отличались. Внешность — неплохая, мозги — средние.       — Я смогу, — в голосе прорвалось дрожание, и Оливер осекся.       Отец уложил пухлую коричневую сигару на подставку, задумчиво скрестил пальцы на столе.       — Оливер, не глупи. Отучись по любой специальности. Потом я тебя устрою в теплом местечке, раз так жаждешь карьеры, познакомлю с перспективным альфой…       Оливер, не выдержав снисходительной насмешки, опустил глаза на носки своих кроссовок. Хотелось оборвать отца, но он уже сегодня превысил лимит дерзости, поэтому следовало внимать поучению с вежливым выражением и терпеть. Дождался, когда отец закончит расписывать его будущий рай с каким-то неизвестным альфой в миленьком кондо и позицией в министерстве. И спокойно произнес:       — Я справлюсь, отец. Получу диплом в Арке под личиной беты, сам получу приглашение на отличную должность в министерстве, причем для беты или альфы, а не для омеги. И тогда… — облизал пересохшие губы. — тогда ты меня признаешь?       Отец снова надолго замолчал, окутывая небольшой кабинет сизыми слоистыми перьями дыма. Оливер за это время рассмотрел крошечные пятнышки присохшей красной грязи на своих белых кроссовках, естественный рисунок дубовых половиц у своих ног, подсчитал, сколько раз прокричал Ромул за окном. Он многое хотел бы сказать отцу, многое!.. Что фору даст своим единокровным братцам. Что никогда не подведет отца, если тот его признает. Что будет плодовито трудиться во благо семейной компании. Что не стоит уделять ему омежью долю, если так повезло с интеллектом и характером. Что его тоже можно любить — нужно лишь рассмотреть в нем его.       Ведь он очень похож на отца целеустремленностью и волей, умеет брать серьезнейшие барьеры, несмотря ни на что.       Если раньше он обижался и плакал, не понимая, почему Р-звучащим братцам достается все, а ему — лишь жалкие крохи, то сейчас он многое понимал. Отцу, через тернии пробившемуся к звездам, в жизни пришлось весьма несладко. На старте у него были родительская компания на грани банкротства, равнодушие общества и ноль помощников. Брак с обеспеченным Юстасом Дюкерком помог выбраться в люди, влить финансовые соки в бак семейного поезда и постепенно сколотить неплохое состояние. Только однажды отец оступился — когда позволил себе грешок на стороне от некрасивого мужа, но грешок, к его огромному сожалению, дал плод, который сейчас стоял перед ним и просил принятия.       Признание бастарда в их сложном догматичном обществе мог нанести по репутации отца удар, но серьезный ли — вот вопрос. Ричард Грант достаточно надежно обосновался в мире, чтобы бояться мелких уколов. Кто-то особо отягченный моралью, может покривиться, не согласится на брачный союз детей, но вряд ли откажется от хорошей сделки. Однако и эти мелочи были для отца непомерно важны. Гораздо важнее умного сына, готового на все ради его одобрения.       За свои восемнадцать Оливер приехал в отцовский особняк только раз — сегодня, причем без приглашения. Раньше они встречались в папиной квартире и никогда в общественных местах. Юстас, конечно же, знал о его существовании, но братья — нет. Для тех он был обычным незнакомцем, пришедшим в их дом, когда как он жадно следил за их жизнью, добывал информацию о них правдами и неправдами, чтобы убедиться: он — лучше их, он — самый удачный сын Ричарда Гранта.       — Что ж… если ты так жаждешь, Оливер, — отец протяжно вздохнул. — Я переведу тебе деньги для подделки доков, дам одного спеца, который их выправит без сучка и задоринки, но на этом всё. С остальным ты должен справиться сам. Я не помогу тебе ничем для чистоты эксперимента, даже прекращу ежемесячно обеспечивать. Попробуй пройти по моим стопам, я учился и вставал на ноги без чьей-то помощи. И не смей сюда больше приходить.       — А потом?.. — Оливер сглотнул ком в горле, весь зазвенел натянутой гитарной струной.       — Если успешно окончишь Арк, то я тебя признаю и дам тебе то, что дал бы официальному сыну, — веско ответил отец. И у Оливера потемнело в глазах. Добился-таки! Он взял самую огромную высоту в своей жизни, и предстоящее препятствие в виде Арка уже не пугало. Радость вспыхнула в каждой клеточке, за спиной распустились невидимые крылья.              — Я не подведу, отец. Как только оформлю документы, сразу же подам в Арк, затем…       — Избавь меня от подробностей, бога ради, — чуть раздраженно оборвал его отец, похоже, досадуя, что согласился на авантюру. — Надеюсь, ты понимаешь, на что идешь, Оливер. Тебе придется жить, как другим альфам и бетам, в закрытом общежитии, сталкиваться с их характерами, высокомерием, агрессией… Ты вылетишь через пару месяцев, только будь добр, не беги ко мне со слезами и соплями. Когда снимешь розовые очки и поступишь на омежий факультет, напиши мне.       — Спасибо, отец, — Оливер остро почувствовал, что пора уходить. Еще немного, и отец отменит собственное решение, списав отмену за логичные опасения. — Я, пожалуй, пойду.       — Постой, — отец неспешно обогнул стол, приблизился к нему и неожиданно подцепил сухими пальцами подбородок, чтобы заглянуть ему в глаза. — Оливер, ты красивый омега. Один взгляд на тебя и сразу понятно, какого ты пола. Ты очень рискуешь собой, понимаешь или нет? Я учился в Арке, куда идут все избалованные сливки общества, настоящие юные хищники, и прекрасно знаю, на что они способны, если почуют дичь. Ты — дичь, если еще неясно!       — Постараюсь стать хищником, — Оливер стоял, едва дыша, ощущая тепло отцовских пальцев. Тот так редко к нему прикасался! — Я не слабак, отец, поверь мне.       — Иди, — отец развернул его к двери и слегка подтолкнул. — Постарайся хотя бы внешность скрасть, что ли. Пока и удачи.       — Спасибо и пока, — выдохнул Оливер, выскальзывая в дверь.       По гостиной пробежал в адреналиновом ажиотаже молнией, но замедлился во дворе, с завистью и интересом всматриваясь через густые заросли подстриженного чубушника на небольшую группку в саду. Сад утопал в густой, липкой от зноя зелени. Воздух, казалось, был не газом, а тягучим сиропом, замешанным на пряных ароматах олеандров и раскаленной хвои. Солнце дробилось сквозь кружевные кроны магнолий, оставляя на мраморных дорожках пятна, похожие на разлитое золото. Бассейн лежал в самом сердце этого буйства — гладкий, как разбитое зеркало, его бирюзовая гладь лениво вздыхала, изредка вздрагивая от упавшей цветочной пыльцы. Вода пахла озоном и мокрым камнем, а на её поверхности, словно драгоценные поплавки, покачивались крупные розовые цветы, сбитые ветром.       Высокий и плотно сбитый для своих десяти лет Ромул разгоряченно о чем-то спорил с другом поменьше и потоньше, а второй друг огорченно дул губы, стоя чуть поодаль. Полноватый Юстас прятал от палящего солнца свою белую кожу под огромным зонтиком и цедил розовый коктейль, что-то говоря родителю гостей, такому же изнеженному омеге. Насколько было известно Оливеру, Юстас ни дня в своей жизни не проработал, не было на то нужды. Из сытного отчего гнезда перепорхнул в сытое мужнино и занимался хозяйством и детьми.       Внешне он нисколько не походил на модных нынче возрастных моделей, иссушенных до анорексии, с раскосыми от подтяжек глазами — вечно сонный, с крупными припухшими от жары чертами лица, круглощекий, с рыжеватыми волосами. Далеко не красавец, но какая-то прелесть в нем была. Те же крупные черты лица и сонное выражение достались его детям, только старший, Родрик, был копией отца: смуглый и зеленоглазый шатен.       — Вам туда, сэр, — вежливо, но сухо сообщил слуга. И Оливер одернул себя, злобно подумав, что интеллект наследуется от пап, так что средние мозги младших Грантов целиком и полностью заслуга Юстаса. Отец получил жирное приданое к мужу, но и последствия тоже.       За оградой Оливер оседлал свой скутер, надел шлем и поднял столп красноватой пыли, оставляя чужое семейное счастье за собой. О собственном он никогда не мечтал. Ни за что не станет влачить убогую омежью жизнь, выпрастывая какому-нибудь тупорылому муженьку чадо за чадом, выслуживаясь на низкой должности перед хряками и соревнуясь по ухоженности лужайки с соседями.       Он никогда не выйдет замуж, а посвятит себя карьере. Уже через лет эдак десять он видел себя правой рукой отца в корпорации, а в дальнейшем — серым кардиналом империи «Грант и Сыновья». Не питая иллюзий, осознавал, что даже при отцовском признании он не сможет встать у руля, зато сможет дергать за ниточки марионетку Родрика или, если наследник полностью облажается, Ромула. Рейн, рожденный бетой омега-типа, самый тихий и мягкий из троих братьев, явно не тянул на пахоту. Скорее всего выйдет замуж за выслужившегося в империи бету и будет крайне доволен судьбой. Родрик, беспечный повеса и гуляка, уже оканчивал Арк и через полгода должен был приступить к работе, но, судя по тому, что о том выведал Оливер, вряд ли от того можно было ожидать чудес. Что выйдет из Ромула, пока было непонятно, но Оливер в его возрасте был во стократ умнее и ловчее.       Шлем глушил звуки, но не глушил запах свободы. Лязг ворот остался позади, и скутер, взревев мотором, нырнул в зеленый тоннель аллеи. Особняк— исполин из белого камня, увенчанный золотыми шпилями— сжался в зеркале заднего вида и растворился в вечерней дымке.       Беспокойные мысли скакали, прерываясь неоконченными — до того захватывал азарт. Через полчаса стремительной езды асфальт сменился булыжником, булыжник — разбитой плиткой. Город задышал в лицо гарью и жареным луком. Здесь не было парящих мостов и хрустальных фонарей, как в привилегированном загородном квартале — только приземистые лавки, навесы из грубой ткани и белье, сушащееся прямо на проводах. Скутер лавировал между телегами с овощами и снующими пешеходами, его электромотор поскуливал, как верный зверь, уставший от праздной жизни. Оливер наклонился вперед, вжимаясь в руль, и шлем, скрывающий лицо, теперь казался не аксессуаром, а броней, защищающей от здешней реальности.       Впереди, среди серых коробок обшарпанного кондо, мелькнул его этаж. Там, за мутным стеклом, ждали душная квартирка, ледяной лимонад и скептически настроенный папа.       Папа не разделял его амбиций и не верил в наполеоновские планы. Считал, что верха омежьей карьеры он сам когда-то добился, стал популярной моделью, но, к сожалению, потерял все, случайно залетев от богатого любовника. Судьба Оливера могла окончиться еще на неоформившейся клеточной массе, если бы беспечный папа осознал, что носит ребенка. Но, к счастью или к несчастью — как посмотреть, папу Высшие одарили бессимптомной беременностью, поэтому вплоть до пятого месяца ни тошноты, ни потемнения сосков, ни пигментной дорожки от пупка у того не было. Зато на пятом резко вдруг выпер живот, и обезумевший от страха папа рыдал несколько недель кряду, прощаясь с прекрасным будущим.       Отец тоже не оценил подарка Высших, счел папин залет умышленным, и прекратил с ним сношения на почти десять лет, бросив на прощание жирные откупные. Почему вдруг появился в жизни Оливера, было непонятным, отец не пояснял. Но появился в день рождения с подарком, внимательно его осмотрел и взял волос на анализ. В древность не понадобились бы анализы ДНК, почти каждый маг мог бы подтвердить отцовство мановением руки, но над возрождением древних тайн бились лучшие умы человечества, и пока все дефицитные магические ресурсы тратились на поддержание мироустройства.              День, когда он обрел отца, Оливер запомнил до мельчайших подробностей, включая вкус дешевого торта с масляным кремом. Счастье, что его все-таки помнят. Горечь, что его даже не обняли. И боль, что не позвали к себе в особняк, что он не нужен. Он не был нужен и папе, если быть честным. Папа честно ждал окончания школы, чтобы спровадить его в закрытое общежитие, отдать на поруки вуза и государства, а самому отбыть в Асанию, где папа, все еще молодой и броско красивый, мог бы надеяться на брак и счастливую жизнь. Здесь же на нем отштамповалось клеймо любовника и родителя бастарда, и ему светили только побитые миром альфы.       За честность и отсутствие упреков Оливер был папе благодарен. Первое позволило ему не превратиться в романтическую рохлю и ждать принца на белом коне. Здоровый цинизм в противовес розовым очкам. Второе не выпестовало в нем ощущение собственной вины. Он вообще-то не просил его рожать, так что за сломанную папину карьеру модели нести ответственность не может. Был идеальным ребенком: ел, что дадут, редко болел, вежливо себя вел, отменно учился. И почти не плакал от несправедливости, которая дала ему дыхание.              Припарковавшись под навесом, Оливер обхватил дуги колес двумя замками и устало выдохнул. Напряженный разговор с отцом высосал все силы. Доплелся до передвижной тележки с ядрено химической сахарной ватой, купил два неестественно розовых облачка и жадно надкусил один. Папа сморщит нос, но все равно съест свою.       Лифт, как всегда барахлил, надрывно стонал на каждом этаже, пока не закряхтел на двенадцатом. Оливер подпнул решетки лифта, помогая им полностью раскрыться, зашел в квартиру и крикнул:       — Па, я дома!       — И как прошло? — папа, втирая на ходу особыми массажными движениями зеленую маску в кожу, вышел из спальни.       И Оливер слабо улыбнулся. Папина красота изумляла даже его. Никто бы не дал Ариэлю Божоли заслуженных тридцати семи лет: нежный овал безупречного лица, огромные синие глаза с длинными черными ресницами, золотистые густые волосы без единого седого, подтянутая фигура. На него оглядывались с рассеянно-мечтательными взглядами, жадно облизывались. Поклонники упрямо оббивали порог их квартирки, подносили подарки, звали на содержание.       Даже сейчас выступая с зеленой мешаниной на лице, папа не смотрелся нелепо и смешно. Оливер по глупости в пубертате жалел, что унаследовал лишь отблеск этой сногсшибательной красоты, однако со временем порадовался факту. Быть привлекательным, но не соблазнительно красивым, было на руку — иначе бы его не воспринимали всерьез.       — Он согласился, — гордо ответил Оливер и подал деревянную палочку с розовой ватой. Папа, предсказуемо, сморщился, но вату принял и вздохнул, аккуратно надкусив верхушку.       — Оли, Ричарду на тебя плевать, сколько ж можно повторять? Он согласился бы на все, лишь бы ты не отсвечивал. Прекрати ему что-то доказывать, вовек не докажешь. Ты хорош как есть, а отцовской любви у тебя не будет. Ну почему ты мне не веришь?       Оливер, не показывая, что его задели слова, бросками разулся и потопал в ванную освежиться, быстро доедая химическую сладость. С удовольствием смыл с лица, шеи и рук вечную красную пыль, вытерся и только потом ответил:       — Мне не нужна его любовь, па. Только признание. Я умнее других его детей, заслуживаю на хорошую должность в его компании, вот и всё. И добьюсь этого. Подумаешь, четыре года надо бетой притворяться, я смо…       — Что ты сказал?! — папин голос похолодел. Изящная рука протянулась к ватным дискам и тонику. Папа начал смывать маску резкими движениями, скрежуще заговорив: — Он поставил это условие, Оли?       Оливер скрипнул зубами. Надо было начать мягче и витиеватее. Забывал, что папа все же к нему привязан, как не привязаться к тому, кто от тебя многие годы зависел и проблем не причинял? Покусал губы, смотря в стареньком зеркале с черными проплешинами битой амальгамы на папу.       — Я сам предложил, па. Выправить доки под бету, поступить в Арк, получить бак…       — Почти стихи, — фыркнул папа, нанося крем. — Я против, Оли! Ты выглядишь и пахнешь омегой, а значит, тебе придется вшить нелегальную капсулу, которая подкосит твое здоровье. Ладно бы на полгода, это поправимо, но четыре года!.. — папа подавился вздохом и сверкнул глазами. — Сбрендил?       — И вошью, а здоровье у меня конское, — твердо процедил Оливер, настраиваясь на битву. — Мы тысячу раз обсуждали мои планы на будущее. Ты что, хочешь, чтобы я выучился на библиотекаря или дизайнера? Работал за гроши и подставлял зад жирному начальнику? О, даже лучше — вышел замуж за какого-то средней руки менеджера и грел ему постель? У меня айкью выше среднего, забыл?       — Порой кажется, что у тебя айкью как у пятилетки, — хмуро возразил папа, сдувшись от его напора. — Я волнуюсь за тебя, Оли. Видал я суфражистов, сидящих годами на капсуле. Они, конечно, отрицают факт правок, но результат налицо. Их лица становятся мужественнее, даже фигуры слегка меняются. От гормонального дисбаланса кожа портится, то в пергамент высушивается, то в прыщи бросается. Что при этом творится с внутренними органами, страшно представить. Ну получишь ты диплом, дальше что? Дальше ты вечность будешь исправлять ошибку, Оли. И почему сразу зад подставлять начальнику? Ты вполне сможешь…       — Хватит, па, — уныло вздохнул Оли, прибегнув к козырю. — Я всё решил. И я совершеннолетним стану через неделю.       — Там будет опасно, — прошептал папа, нервно выходя в гостиную. Налил подрагивающей рукой лимонад в стаканы, подал не глядя один Оливеру. — Ты хоть понимаешь, что будешь учиться с альфами, который проходят расцвет, при этом лишены возможности скидывать сексуальное напряжение? Альфы в расцвете импульсивны, порой бешены, в них сильнее животное начало. Если кто-то положит на тебя глаз, то некуда будет сбежать. Это же закрытое учебное учреждение!       — Ну, тогда побочки от капсулы станут хорошей маскировкой, — невозмутимо съязвил Оливер, попытавшись перевести беседу в шутливое русло. — К прыщавому уроду не полезут, па. Я всё по дороге обдумал. Сразу же с лету подцеплю себе другого бету, буду с ним в паре все годы учебы, чтобы другие не лезли. Выбрать толстенную оправу очков, красить волосы в мышиный цвет, одеваться в нахлобучку — помнишь, я тебе про Майка рассказывал? Вот как он буду ходить. От него все наши альфы шарахались.       Папа отчаянно взглянул и поник, присев на скрипучий стул, дергано взъерошил густые волны волос, расчесанных до блеска. Мрачно посетовал:       — И в кого ты такой уродился, боже? Твоя способность обдумывать крошечные детали подошла бы серийному убийце, которого никогда бы не поймали. И упертость… С детства невозможно отговорить, если что-то в голову втемяшил. Не мытьем, так катаньем возьмешь. Обещай мне одно… — помолчал, покручивая в закатных солнечных лучах стакан с весело-желтым лимонадом, — если станет невмоготу, приедешь ко мне.       Оливер ошарашенно рухнул на стул рядом. Папин переезд в Асанию, где тот намеревался открыть цветочный магазин и жить припеваючи, не предусматривал взрослого незаконнорожденного сына. Всегда, как Оливер помнил, папа экономил на всем, не отщипывал от откупных отца деньги, чтобы можно было начать жизнь с нуля на полную катушку. И сейчас…       — Спасибо, па, — Оливер примирительно боднул папу в плечо лбом. — Но все будет хорошо. Мне повезло, что я не такой красавчик, как ты. И в целом, па, не волнуйся. Подумай лучше, что через полгода ты будешь стоять в дверях собственного магазина под гирляндой шариков, и первым же покупателем станет твоя вторая половина. Принц на белом коне, ну, слегка потасканный жизнью, — папа толкнул его в бок локтем, но улыбнулся, — однако все еще на девять из десяти. А я сдам вступительные Арка на сто баллов и переломлю ход судьбы. Приеду к тебе на свадьбу, — хохотнул, снова боднув, — скажу, что я твой кузен. Лады?       — В Асании не настолько суровая мораль, как здесь, так что скажешь правду, что ты мой сын, — папа допил остатки лимонада и, не глядя на него, тихо спросил: — Ты правда этого хочешь, Оли?       — Всей душой, — Оливер расслабился и закинул руки за голову, мечтательно разулыбавшись. — Теперь это практически моя идея фикс, па. А ты знаешь, что я всегда добиваюсь того, чего хочу.       — Лучше бы ты хотел найти любовь, — проворчал папа, поднимаясь.       — Увы, па, твои гены, отвечающие за романтику, отдыхали при зачатии, — бодро отрезал Оливер. — Я сухой и педантичный реалист и циник. Зато таким, как я, легче жить. Никаких иллюзий и замков на песке. Никаких ожиданий от узловочленных.       Папа прыснул в ладонь, грациозно двинувшись к кухне, и Оливер, проводив его взглядом, допил свой лимонад и тоже встал, чтобы помочь с немудрящим ужином. Задумчиво остановился перед небольшим зеркалом. Покрутил головой, придирчиво выискивая омежьи изъяны. Золото волос обстричь под корень. Нет, нелепо. Лучше под глупый мормонский горшок, а потом покрасить в средне-русый с прозеленью. Подобрать завтра же очки в толстенной оправе с простыми линзами, чтобы спрятать свое украшение — огромные с легкой раскосинкой глаза. Если поджимать губы, вжимать голову в плечи — Оливер мгновенно провернул и то, и другое, убрав волосы назад — то он смотрится задротом. А остальное подпортит капсула. Сияющая ровная кожа покроется прыщами. Идеально было бы, конечно, если побочки выльются в лишний вес. Никто не любит жирдяев. Но и просто прятать под оверсайзами тело будет нормально.       Когда ловко нарезал аппетитно пахнущие огурцы для салата, уже был уверен, что никто в нем омегу не заподозрит.       Зря папа волнуется, а отец в него не верит. Оливер Божоли, а через четыре года Оливер Грант, долетит до своих звезд.