Бессонница

      Чувство было отвратительным. Словно кто-то маленький забрался в голову и прямо сейчас стучит сотнями маленьких молоточков по черепу, почти добравшись до мозга. Утреннее солнце било прямо в глаза, настолько неприятно, что хотелось выколоть себе глазные яблоки и, наплевав, дальше продолжить спать.       Под носом веял неприятный запах огневиски. Хотя, смотря для кого неприятный. Чертовы птицы за окном щебетали так, что их хотелось прикончить.       Джеймс Поттер открыл глаза, не с первой попытки и очень лениво, но перед глазами все было размыто. Зажмурившись и быстро заморгав, Поттер пытался вернуть глазам хоть малейший фокус. Поняв, что это бесполезно, Джеймс простонал и потянул руку куда-то вбок, сначала промахнувшись, но позже все же сумев достать свои круглые очки.       Привстав на локтях, Джеймс сразу пожалел об этом. Его собственная комната закружилась, от вони спиртного сработал рвотный рефлекс, мебель плыла волнами. Задержав дыхание, парень вновь зажмурился, пытаясь прийти в себя. Опустив голову, Джеймс рискнул осмотреть пол своей комнаты.       На деревянном полу были опрокинуты все стеклянные стаканы, из одного из них за ночь вытекла янтарно-медовая жидкость огневиски. Питер, что свернулся калачиком на ковре, продолжал сопеть, и глубоко плевал он на отвратительную вонь под носом, на режущее глаза солнце, его ничто не разбудит. Вокруг него лежали в форме сердца обертки от конфет «Берти Боттс» — Сириус вчера наказывал Петтигрю таким образом за то, что он первый уснул. А на его пухленькой щеке красовалась надпись черным маркером, которая гласила «Лох».       Повернув голову в другую сторону своей комнаты, Джеймс увидел Блэка, который нагло занял весь диван и даже не постыдился того, что не дал Римусу или Питеру лечь рядом. Черная рубашка Сириуса была полностью расстегнута, и почти спадала на пол, оголяя торс гриффиндорца. Одна нога лениво свесилась с дивана, а в руке все еще была зажата бутылка алкоголя, почти опустевшая.       Римус, даже средь такой обстановки казалась единственным разумным человеком, который мирно спал на матрасе, укутавшись пледом с гриффиндорским гербом, медленно сопя. Матрас еще вчера Люпин позаимствовал у миссис Поттер, предполагая, что не будет свободных удобных мест для сна после их вечернего «расслабления» перед учебой.       Рождественские каникулы прошли хорошо, весело и незабываемо, впрочем, как и каждый день из жизни мародеров. Бродяга, Лунатик и Хвост любили приезжать в Годриковую Впадину, а Сохатый любил принимать друзей в своем доме, как и его родители.       Юфимия всегда готовила еды на целую ораву, и больше всего любила откармливать Сириуса. Он хоть и театрально, в своем стиле, но нахваливал и боготворил стряпню миссис Поттер. Эта женщина помнит, каким Сириус Блэк первый раз ступил в их дом. Стеснительный, краснеющий, молчаливый, до удивления манерный и правильный. И на ее глазах этот мальчик вырос, стал дерзким, нахальным, циничным, уверенным в себе и плевавшим на все законы и правила. Но она знала, что за этим стоит искренне благодарный им гриффиндорец, преданный и хороший друг для их сына, и добрый человек, который за года стал вторым сыном.       Флимонт был не менее гостеприимным, чем его супруга и сын. С радостью предлагал сыграть парням в волшебные шахматы, взрывающиеся карты, иногда — на деньги. За столько лет, Хвост уже понял, что он полный ноль в настольных играх против мистера Поттера. Сириусу всегда везло, и победные деньги он отдавал Питеру после его проигрышей.       Но мародеры действительно взрослеют с каждым годом, и визуально, и внутренне, и… по другим меркам тоже. Они не были бы мародерами, если бы не устраивались пьянки, вечеринки, шумиху и даже потасовки. И эти Рождественные каникулы не стали для них исключением.       Блэк протащил в дом алкоголь, так как только он в этом году стал совершеннолетним и смог купить выпивку. Мистер Поттер далеко не дурак, и он прекрасно видит, как парни наложили на комнату Заглушающие Чары и черт знает чем там занимались. Он знает, что такое мужские посиделки в таком юном возрасте, а Юфимия никогда не была благосклонна к такому, но разве она узнает? Разве мужчины в этом доме захотят расстраивать единственную и прекрасную женщину здесь? Нет, конечно.       Сохатый взглянул на раздражающе тикающие часы над дверью, пытаясь разглядеть который час.       — Джейми! Подъем! — с первого этажа дома послышался громкий голос матери, которая сейчас наверняка стояла в своем любимом фартуке в горошек, который когда-то ей подарил Сириус. Вроде, тогда он был на третьем курсе. И именно после этого подарка, Юфимия официально назвала его своим вторым сыном. По сей день нося этот фартук, и готовя вкусную еду, не напрягая домовых эльфов.       У миссис Поттер была аллергия на пыль, потому уборкой она не славилась, отдавая эту рутину в руки домового эльфа Боббла. Но в кулинарии ее руки были золотыми.       Все четверо мародеров одновременно и широко распахнули свои глаза, когда услышали крик миссис Поттер. Совсем не гневный, совсем ничего не подозревающего. Простой, но громкий, чтобы разбудить гриффиндорцев. И у нее это получилось.       Римус дернул рукой, смахивая край пледа с себя и быстро потянулся к чьей-то волшебной палочке на полу, что была поблизости.       — Коллопортус, — Люпин взмахнул кончиком палочки, мигом запирая дверь, а затем услышал облегченные выдохи своих друзей.       Сириус приподнял руку с бутылкой огневиски, чуть потряс ею и фыркнул, когда увидел жалкие последние капли спиртного, а затем поставил ее на пол.       Джеймс подпрыгнул и рывком скочил с кровати, начиная быстрым взглядом оглядывать свою комнату и друзей, думая, что же делать в быстром порядке. Его комната выглядела так, словно по ней пробежалась стая кентавров, а затем пришли все студенты Хогвартса и подрались, оставив выжившими только самих мародеров. И то, слово «выжившие» смутно описывало их состояние на данный момент.       Люпин, выглядевший подозрительно бодрым, точно также подскочил с матраса и вновь взмахнул палочкой, открывая окно на распашку и впуская в комнату свежий зимний воздух. Опустив голову, щеки Лунатика залились румянцем, и он мигом застегнул ширинку своих джинс.       — Подъем, дегенераты! — громким и яростным шепотом завопил Поттер, смотря то на Питера, то на Сириуса.       Устало и явно недовольно простонав, Сириус стал медленно подниматься с дивана. Блэк медленно моргал, не особо беспокоясь, пытался прийти в себя, а затем усмехнулся, когда начал наблюдать, как Сохатый и Лунатик бегают по комнате, собирают стаканы и бутылки, пинают под кровать порно-журналы.       Но его улыбка быстро сменилась недовольством, когда парни начали задевать ногами сердце из оберток конфет вокруг Хвоста. Лениво встав, гриффиндорец задрал руки и потянулся, громко зевая.       — Вы уничтожили мое искусство, — голос Бродяги был сонным и хриплым, а карие глаза уже начали лениво пробегаться по комнате в попытках найти хоть каплю воды.       Поттер даже не обратил внимание на утреннюю саркастичность лучшего друга, и лишь подошел к все еще спящему Хвосту, начиная чуть пинать его в бок.       — Вставай, Хвост, — сквозь зубы выплюнул Джеймс, продолжая пинать Петтигрю и раскачивать его.       У Хвоста всегда был самый крепкий сон. Наверное, не существует в мире больше такого человека, который так обожал бы сон и так крепко в него погружался бы. Потому, когда на их посиделках Питер засыпал, гриффиндорцы без страха продолжали смеяться и говорить во весь голос, даже не беспокоясь о том, что Питер может проснуться. Это невозможно.       Светловолосый паренек резко распахнул свои глаза и широко открыл рот, шумно набирая воздуха в легкие через рот. Петтигрю начал бегло оглядывать своих друзей и обстановку вокруг, и по нервному Джеймсу, по суетливому Римусу, он понял, что мистер и миссис Поттер проснулись раньше них, и нужно молниеносно приходить в себя.       Шумно выдохнув, Джеймс выпрямился и замер, а затем взмахнул руками и широко улыбнулся, оглядывая своих друзей.       — Итак. План простой: улыбаемся и стараемся меньше говорить, все понятно? — казалось, еще немного и глаз Джеймса начнет дергаться. Ему до ужаса не хотелось проводить последний день на этих каникулах дома под недовольным взглядом мамы.       Питер начал вставать, опираясь на руки и отряхивать свою одежду от прилипших фантиков, — Легко сказать.       — И легче сделать! — воодушевленно взмахнул руками Поттер, а затем убрал фантик с макушки друга.       Хозяин дома начал вновь оглядывать яркими голубыми глазами свою комнату, и начал чуть успокаиваться. Стаканы аккуратно стоят в углу стола, незаметно, пустые бутылки и непристойные журналы спрятаны под его кровать, Люпин уже прибрал свой матрас, а плед кинул на диван.       Кажется, теперь здесь пробежали не кентавры, а пролетела буря пикси. Но, лучше чем было.       Римус резко замер, когда проходил мимо полусонного Питера и округлил свои глаза, а затем схватился обеими руками за щеки друга. На щеке Хвоста все еще виднелась кривая надпись «лох». Конечно, не было сомнений, кто это сделал, и кто над этим смеялся, пока Хвостик и Лунатик уже спали глубокой ночью.       Ничего не подозревая, Питер нахмурился, — Отдай мою палочку, Лунатик!       — Римус, будь добр, сотри это клеймо с Питера, — указал на них пальцем Поттер, затем указал пальцем на Блэка, — Теперь ты.       Сириус непонимающе нахмурился, но продолжал спокойно стоять, словно все это совсем его не касается и он непричастен.       — Во-первых, перестань выглядеть таким сексуальным, — Сохатый чуть сгорбился и начал сам быстрыми движениями застегивать рубашку Сириуса, — Во-вторых, не смей целовать руку моей мамы. В-третьих, не болтай на своем французском, его все равно никто не понимает.       — Твоя мама понимает, — еще шире ухмыльнулся брюнет, ожидая, когда же мамочка Сохатый закончит ухаживать за ним.       Римус, что в другом углу комнаты, пытался заклинанием стереть надпись на щеке Питера вдруг вскрикнул:       — И не играй с мистером Поттером в взрывающиеся карты. Мы опоздаем на поезд.       Когда Сириус услышал уже запреты и от Римуса, то ухмылка сползла с лица, и виднелось лишь непонимание в перемешку с легкой обидой. Блэк развел руками и возмущенно поднял бровь, — Это дискриминация Сириусов или лично моя?       Не дождавшись ответа Бродяга отдернул руки приятеля от себя, и последние пуговицы застегнул сам.       Деревянная дверь комнаты легонько затряслась, когда по ней почти ласково постучала женская рука по ту сторону, а затем послышался обеспокоенный голос миссис Поттер.       — Мальчики, у вас там все в порядке? — голос Юфимии все еще слышался отдаленно, но достаточно, чтобы понять, что эта женщина уже начинает что-то подозревать.       — Да, мам, все в полном порядке! — громко выкрикнул Джеймс, сделав небольшой рывок к двери, а затем он в сотый раз оглядел комнату, друзей, последствия вчерашней посиделки.       В его комнате уже стало прохладно из-за настежь распахнутого окна, а от туда завывал зимний ветер. Но несмотря на холодок, запах огневиски улетучился. Пол был чист, и единственная улика скрывалась под кроватью Джеймса. Римус выглядел так, словно только что вышел из кабинета Трансфигурации — идеально, с иголочки.       Питер оставался Питером. Его голубая рубашка была помятой, а сзади возле лопатки было темное пятно. Вероятно, он испачкался еще ночью, когда случайно лег на то место, где было пролито огневиски. Но, в целом, Питер выглядел как и всегда. Слегка опухший, но можно свалить на недосып.       Блэка не было смысла осматривать и проверять, Джеймс знал, что его лучший друг всегда в своей манере и образе превосходен. Даже если он искупается в грязи, девушки будут улыбаться ему. Поттер облегченно выдохнул, когда все проверил контрольный раз, а затем замер, медленно опуская голову и начиная оглядывать свой внешний вид, о котором он и позабыл.       Его обычные пижамные штаны в клетку, свободно сидящие на нем, на запястье с внутренней стороны были нарисованы лилии, а на другой руке жирными и большими буквами было выведено «Лили Поттер». Простонав, Джеймс буквально подлетел к зеркалу в своей комнате, что было увешано различными колдографиями с мародерами и ленточками в цвет Гриффиндора.       Перед ним предстал сам он, но в таком обличии, что ему захотелось покончить с жизнью в эту же секунду от своего внешного вида. Разумеется, волосы Джеймса всегда были лохматыми, вьющимися, и в них была своя изюминка. Он по истине любил свои волосы, которые ему передалось по наследству от отца. Но то, как они выглядели сейчас, больше походило на гнездо для птенчиков.       Сохатый начал быстро расправлять свои волосы, махая руками резко и небрежно, совсем не щадя себя, продолжая терпеть тянущую боль от запутанных прядей волос. Про синяки под глазами, сухость во рту, ужасную вонь от самого себя — он и не рискнул даже думать.       — Полегче, Сохатый, — голос Сириуса все еще был с хрипотцой после сна, но не менее самоуверенным, чем обычно.       Бродяга подошел к другу, схватил того за плечи резко повернул к себе. Темные глаза Блэка прищурились, когда он начал изучать истинный кошмар на голове Поттера, а затем поднес свои большие ладони к лицу, начиная несколько раз плевать в них. Джеймс поморщился, поняв, что собирается делать Сириус.       Чуть влажные руки Сириуса от собственных слюней начали неспешными, уверенными и плавными движениями проходится по всей шевелюре Поттера. Он точно знал, что делает. И Сохатый даже не дернулся, лишь скривился. Походу, Сириус вытворяет такое не впервые.       Сириус критически прищурился и чуть пригнулся назад, — Теперь ты выглядишь не как человек, который всю ночь пил огневиски, — он выдержал короткую паузу, — А как человек, который пил его только до двух часов ночи.       — Спасибо за поддержку, — сухо буркнул Джеймс и отбросил руки приятеля от себя.       — Всегда рад помочь.       Римус тихо фыркнул, застегивая последние пуговицы своей помятой рубашки. Несколько секунд все четверо стояли посреди комнаты. Странное мгновение если вспомнить прошлую ночь. После смеха, глупых споров и бессмысленных историй, которые посреди ночи почему-то казались невероятно важными.       А теперь их настигло последнее утро каникул, скорый поезд, Хогвартс, но пока они были все еще здесь. В полюбившейся за столькие года комнате Сохатого. Где всегда было тепло. Где никогда не задавали лишних вопросов. Где всегда ждали к завтраку.       Бродяга ленивыми шагами подошел к двери и обернулся на парней, — Ну? Мы идем или будем любоваться друг другом дальше?       Поттер последний раз оглядел друзей и шумно выдохнул, — Пошлите.       Сириус первым осмелился положить руку на дверную ручку и дернул дверь на себя. Из комнаты сразу выскользнул холодный сквозняк. В коридоре было заметно прохладнее. Старый дом Поттеров тихо поскрипывал деревянными половицами, словно тоже только просыпался. Из открытых окон где-то внизу тянуло свежим зимним воздухом.       Сквозь окна солнечный свет ложился на стены длинными золотистыми полосами. Где-то далеко тикали часы. На первом этаже что-то негромко звякнуло. Наверняка посуда, которую разбирала миссис Поттер и накрывала стол.       И именно тогда мародеры замерли, остановились как вкопанные. До них долетел сногсшибательный запах, который сейчас был равносилен удару. Теплый хлеб, бекон, свежая выпечка, кофе мистера Поттера, и что-то сладкое, очень сладкое… такое, что сразу напоминало о миссис Поттер.       — Вы тоже это чувствуете? — тихим голосом спросил Питер, словно не верил в происходящее.       — Только не заплачь, Хвост, — Поттер подтолкнул друга в лопатку, заставляя того идти дальше.       Медленно спускаясь по лестнице, они начали оживать. Даже похмелье постепенно отступало. По стенам висели старые колдографии семьи Поттеров. Совсем маленький Джеймс на игрушечной метле, Юфимия с огромным букетом цветов, Флимонт в молодости. На некоторых колдографиях мелькал даже Сириус. Когда он впервые заметил эти фотографии несколько лет назад, то смущался каждый раз. Теперь уже нет. Теперь это были и его фотографии тоже.       Бродяга скользнул взглядом по одной из них и невольно усмехнулся. На снимке двенадцатилетний Джеймс пытался стащить у матери пирог, а маленький Сириус стоял рядом и делал вид, что совершенно ни при чем. Юфимия тогда поймала обоих. Снимок до сих пор двигался одинаково, Поттер тянулся к пирогу, Сириус притворялся невиновным, а Юфимия отвешивала им обоим подзатыльники.       — Какая ностальгия, — мечтательно выдохнул Сириус, чуть замедлив шаг когда начал разглядывать колдографии.       В доме на площади Гриммо 12 висели заколдованные портреты предков Блэк, а в Годриковой Впадине семейные колдографии. Гением быть не надо, чтобы понять, что Сириус любил больше.       — Тебя били, — хитро ухмыльнулся Джеймс, точно также рассматривая колдографии на светлой стене.       — Зато любя, — пожал плечами брюнет и вновь ускорился, спускаясь с лестницы.       Они почти дошли до кухни, когда навстречу им с громким хлопком появился Боббл. Домовой эльф тащил огромную корзину с полотенцами. Увидев компанию гриффиндорцев, он радостно заулыбался.       — Молодые хозяева проснулись! — писклявым и радостным голосом вскрикнул эльф, хлопнув в ладоши и затопав маленькими ножками.       — К сожалению, — под нос себе пробормотал Лунатик, опуская стыдливо голову.       — Боббл подготовит для молодых людей чай.       Не успели парни и слова вставить домовому эльфу, как тот уже звонко хлопнул в ладоши, испаряясь. Слюни копились во ртах мародеров все больше и больше, когда они подумали о сладком чае Боббла, а вдобавок еще и изумительный завтрак руками Юфимии… разве может быть лучше утро?       Только когда они подошли к двери кухни, все четверо одновременно притихли. Потому что внутри было слишком уютно. Тепло от плиты, солнечный свет на полу, запах еды, голоса Юфимии и Флимонта.       Тепло кухни буквально окутало их. Большие окна были запотевшими от жара плиты. Солнечный свет заливал комнату мягким золотом. На столе стояли тарелки. Очень много тарелок. Слишком много тарелок для шести человек, но это была Юфимия Поттер. Она физически не умела готовить мало.       На столе уже красовались горячие булочки, тосты, бекон, яичница, джемы нескольких видов, мед, масло, свежие фрукты и огромный чайник. И где-то в стороне стояло блюдо с еще теплой выпечкой. От одного взгляда на все это хотелось немедленно простить миру все его недостатки.       — Доброе утро, мальчики, — Юфимия обернулась через плечо от плиты, и вмиг одарила гриффиндорцев своей широкой и мягкой улыбкой.       На ней действительно был тот самый фартук в горошек. Волосы собраны высоко, а щеки уже порозовели от жара кухни. И глядя на нее Сириус улыбнулся первым.       Флимонт сидел во главе стола с чашкой кофе и утренней газетой. Он поднял взгляд поверх очков. И замер, очень медленно изучая четверых гриффиндорцев. Джеймс почувствовал опасность первым.       — Что? — Сохатый нахмурился и развел руками в непонимании, пока не рискуя садится за стол.       — Ничего, — слишком быстро ответил мужчина, складывая газету, а в уголках его глаз уже собрались смешинки, — Совершенно ничего, Джейми.       Сириус быстро сел за стол, пока разговор не стал опасным. Настолько быстро, что Флимонт едва заметно усмехнулся. Блэк самый первый схватил чашку с чаем и сделал огромный глоток, а после буквально ожил на глазах.       Над плитой поднимался белый пар, на медных кастрюлях плясали солнечные блики, а воздух был настолько пропитан запахом еды, что желудок Питера вновь предательски заурчал.       — Питер, мальчик мой, либо ты голоден, либо у нас в подвале завелся тролль, — мистер Поттер окончательно отложил газету на край стола и более внимательно стал поглядывать на парней.       — Простите, — Хвост поджал губы и стыдливо опустил голову, отодвигая деревянный стул, шеркая им по полу, и уселся рядом с Сириусом.       Флимонт махнул рукой, — О, не извиняйся. Это лучший комплимент завтраку Юфимии.       Позади послышалось смущенное хихиканье женщины, что подтверждало слова ее супруга. Юфимия поставила на стол блюдо со свежими булочками. Только что из духовки. Корочка была золотистой и слегка потрескавшейся, а сладкий запах корицы мгновенно распространился по комнате.       Сириус прикрыл глаза и шумно вдохнул запах выпечки, а после нагло подтащил к себе корзинку с выпечкой.       — Mme Potter, vous cuisinez mieux que tous les elfes de maison du ministère réunis. — на лице Сириуса медленно нарисовалась обаятельная улыбка, а глаза были таким щенячьими, когда он поднял их на женщину.       Кажется, щеки Юфимии стали еще розовее, — N'exagère pas, cher.       Флимонт потерял все свое ехидство и улыбчивость, когда вновь увидел, как Сириус щебечет на французском на пару с его женой. И еще хуже было то, что никто кроме них двоих, не понимал ни слова.       Джеймс откинулся на спинку стула и показательно громко цокнул, закатывая глаза, пока мама продолжала улыбаться и накладывать бекон в каждую тарелку.       — Он снова тебя очаровывает, — устало покачал головой глава семьи, обращаясь к Юфимии.       — У него получается, — хихикнула женщина, развязывая за спиной свой фартук, — Ты тоже мог бы выучить французский.       Флимонт удивлено округлил свои глаза, — Мне шестьдесят лет! — а затем более обижено добавил, — И я не собираюсь конкурировать с семнадцатилетним дамским угодником.       Юфимия выгнула бровь, а затем присела со всеми за стол.       — Разумное решение, — даже с набитым ртом Блэк умудрился хитро улыбнуться и подмигнуть мистеру Поттеру.       Каждый присутствующий наблюдал за утренней картиной в доме Поттеров с улыбкой. Питер ест уже неизвестно какую по счету булочку. Мама Юфимия смеялась над очередным школьным рассказом Джеймса и каждые пятнадцать минут накладывала ему новую порцию. Джеймс не жаловался и ел все до конца, ведь для его мышц нужны не только тренировки, но и хорошее питание. У его мамы не могло быть плохого питания.       Мистер Поттер недовольно восклицал и ворчал во время завтрака, пока Сириус продолжал говорить с ним по французски, с совершенно невинным лицом. Флимонт ни единого слова не понимал, пока тот ему отвечал. Римус отвернулся к концу и прикрыл рот рукой, но то как плечи подозрительно тряслись выдавали его смех над мистером Поттером и Сириусом с потрохами.       Петтигрю громко выдохнул, откинулся на спинку стула и на вздувшейся живот довольно уронил свои руки, — Миссис Поттер, вы должны стать лучшим шеф-поваром всего магического мира. Да и не только магического.       — О, да, разумеется, — быстро закачал головой Флимонт, а затем чуть пригнулся в сторону парней, — Любая стрепня после огневиски будет казаться шедевром, да?       Четверо парней замерли и переглянулись, и быстро расслабились, когда миссис Поттер не услышала слова своего супруга, — Ты что-то сказал?       — Ничего, дорогая, — быстро и ласково ответил мужчина, но ехидная ухмылка так и норовила заползти на его лицо вновь.       После завтрака дом постепенно начал оживать еще сильнее. Последний день каникул всегда был таким. Время вдруг начинало нестись слишком быстро. Домовой эльф Боббл сновал между этажами с такой скоростью, будто собирался лично доставить каждого ученика прямо в Хогвартс. Где-то наверху хлопали двери. Скрипели лестницы, перемещались чемоданы. Юфимия уже который раз напоминала мальчикам проверить свои вещи. И никто ее, разумеется, не слушал.       Комната Джеймса вновь превратилась в эпицентр катастрофы. Только теперь не алкогольной, а сборочной. Открытые чемоданы лежали прямо на полу. Мантии были разбросаны по кроватям. Учебники валялись в самых неожиданных местах. Питер сел на шарф Джеймса, Римус потерял свой галстук, Сириус подскользнулся на пергаменте, громко проклиная потом конспекты Римуса.       За окном продолжал падать снег. Крупные белые хлопья медленно кружились над садом Поттеров. Ветки старой яблони были полностью укрыты инеем. Дорожка к калитке почти исчезла под свежим снегом. Но внутри дома было тепло.       Джеймс носился по комнате подобно человеку, которого вот-вот казнят. Он открывал шкаф, закрывал, позже снова отрывал, нырял под кровать. Несколько раз уже посетил ванную комнату. Конечно, сегодня же встреча с Лили Эванс. Он не имеет права выглядеть, как пьющий человек. Он потерял где-то свой любимой свитер, тот самый, когда Эванс ударила его, а он еще больше влюбился. Он был в этом самом свитере, который так отчаянно пытался найти.       Римус сидел на краю кровати и наблюдал за происходящим с выражением человека, который уже смирился со своей судьбой. Он давно собрал собственный чемодан, еще минут сорок назад. Теперь же просто следил за тремя идиотами, иногда помогая им искать вещи. А иногда переставая помогать исключительно из принципа. Потому что невозможно потерять один носок четыре раза подряд.       И в какой-то момент вся эта привычная суматоха вдруг стала удивительно уютной. Потому что она была знакомой и родной. Сколько таких утр уже было? На пальцах всех мародеров не пересчитать. И каждый раз всё выглядело одинаково. Поттер что-то терял. Питер что-то ел. Римус всех спасал. Сириус всех раздражал. И никто не хотел, чтобы это заканчивалось. Потому что каникулы всегда заканчивались слишком быстро.       Когда чемоданы наконец были закрыты, комната неожиданно опустела. Не буквально, но ощущение было именно таким. Внизу уже послышался голос Юфимии. Громкий, добрый и торопящий. Боббл с хлопком появился возле двери. Дом был готов провожать своих мальчиков обратно в Хогвартс.

***

      Казалось, еще буквально недавно мародеры напивались в доме Поттеров, обсуждали их план под названием «Эльфийская блокада». И у Сириуса, и у Джеймса — достаточно золота, чтобы подкупить падких на лесть кухонных эльфов Хогвартса. А тот факт, что они еще малышами приходили воровать сладости, был только на руку им. Теперь, стол Слизерина был скуп на еду, в гостиной резко пропала горячая вода, а сами слизеринцы даже не подозревали о новой «войне», которую запустили мародеры после Рождественских каникул.

«Преодоление законов Гэмпа: Продвинутое создание объектов и иллюзия материальности.»

      На пергаменте Лунатика красивым почерком с завитушками виднелся заголовок и сегодняшняя тема. Римус всегда относился серьезно к учебе, даже на выходных читал заумные книжки, иногда увлекался и уходил вперед программы.       Кабинет Трансфигурации ничем не изменился за семь лет. Те же высокие окна, вид Черного Озера, который теперь покрыт тонким и прозрачным льдом, те же темные деревянные парты, исцарапанные студентами за долгие года, те же шкафы со старинными книгами и стеклянными колбами, в которых плавали непонятные для первокурсников вещи. Даже запах здесь не менялся: пергамент, чернила, старая древесина и что-то слегка пыльное, присущее только кабинету профессора МакГонагал.       Студенты выглядели сонными, недовольными и все еще мысленно оставались дома. Кто-то лениво писал конспект, кто-то подпирал рукой голову, некоторые тихо переговаривались между собой, пока профессор стояла возле доски и что-то объясняла своим привычным строгим голосом.       — Долговечность ваших предметов, созданных из ничего, зависит от формулы, — женщина с высоким колпаком грациозно начала взмахивать своей волшебной палочкой, повернувшись к доске, — Чем сложнее молекулярная структура объекта, тем больше концентрации требуется, чтобы он не испарился за считанные секунды.       Ее голос звучал спокойно, но требовательно, и даже сейчас, спустя столько лет, многие студенты все еще боялись лишний раз пошевелиться под ее внимательным взглядом.       Конечно, кроме мародеров. Наверняка профессор МакГонагал уже завела календарик и вычеркивает по одному дню, считая эти несчастных полтора года, что осталось видеть четверых гриффиндорцев. И, возможно, ее жизнь наконец станет спокойнее.       «Дорогая Лили…»       Джеймс тихонько рыкнул себе под нос и перечеркнул то, что написал на маленьком и неровном пергаменте, который он нагло вырвал несколько минут назад из пергамента Питера.       «Как прошли каникулы? Я успел соскучится. За завтраком, кстати говоря, ты была сногсшибательна.»       Нога Поттера нервно дергалась под партой, когда он несколько раз про себя перечитал несчастную записку для Лили Эванс. Пушистым и белоснежным кончиком пера Сохатый поводил по своему подбородку, а затем выдохнул и скомкал пергамент.       — Вингардиум Левиоса, — тихо зашептал очкастый парень, взмахнув палочкой и с легкой улыбкой наблюдая, как мятая записка перелетает не спеша почти весь кабинет, и наконец приземляется прямо перед рыжеволосой девушкой.       Эванс ни секунды не мялась, сразу же стрельнула глазами в сторону Поттера. Она уже и не помнит, чтобы когда-то проходили уроки без его глупых записок, подмигиваний и попыток что-то прошептать ей через весь кабинет.       Джеймс выдохнул, когда Лили все-таки раскрыла его записку и начала быстро бегать по ней глазами, а затем усмехнулась. Сохатый поставил руку на стол, а затем уронил голову на ладонь, с улыбкой разглядывая огненные длинные волосы Эванс, ее зеленые глаза, которые стали теплее после его записки, ее ямочка на правой щеке, которая появляется либо когда она улыбается, либо когда сосредоточена на уроке.       Блэк, сидящий за одной партой с Поттером, выглядел так, словно вообще случайным образом оказался на этом уроке. Сириус вальяжно откинулся на спинку стула, его ноги под партой широко разведены, а подушечки пальцев постукивали по поверхности парты в ритме песни, которая заела в его голове. И, разумеется, это был рок-н-ролл.       Его темные глаза уже минут десять совершенно бессовестно смотрели не на профессора МакГонагал, а на стройные женские ноги за соседним рядом. Светлая юбка пуффендуйки слегка задралась, когда та закинула ногу на ногу, и, судя по ленивой ухмылке Сириуса, фантазии у него были далеко не о трансфигурации.       — Мистер Люпин, — МакГонагал резко развернулась на своих каблучках и чуть задрала подбородок, — Полагаю, вы сможете ответить мне, почему невозможно полностью обойти пятый закон Гэмпа?       Римус резко поднял голову и быстро заморгал, задумавшись. Он всегда волнуется, когда его спрашивают, или когда идет тест, и, не дай Мерлин, экзамен. Но при всем своем волнении и растерянности, он сдает все предметы на «Превосходно», без единой ошибки и помарки.       — Потому что трансфигурация не создает материю из ничего, профессор. Она лишь изменяет существующую форму объекта, создавая иллюзию полноценной замены, — Люпин начал покусывать нижнюю губу, после ответа, и выжидающе смотреть на профессора, словно сейчас она его ударит по руками своей палочкой за неправильный ответ.       Но женщина лишь удовлетворительно кивнула, — Именно. Пять баллов Гриффиндору.       Тихонько выдохнув себе под нос, Римус взглянул на рядом сидящего Питера, и уже было развернулся, как быстро вернул свой хмурый взгляд к нему.       Хвост мирно спал, уткнувшись щекой прямо в раскрытый учебник, сопел и иногда дергался во сне. Его перо медленно скатывалось к краю парты, а на странице вместо конспекта красовалась длинная чернильная линия.       Макгонагалл хотела вернуться к лекции, но замерла на месте, приоткрыв рот. Еще несколько лет назад, она бы в пух и прах крушила бы свой кабинет, от такой наглости студентов.       — Мистер Петтигрю, — женщина склонила голову и скрестила руки на груди.       Светловолосый паренек продолжал посапывать, а под столом его уже начал пинать ногой Люпин, шикая.       — Мистер Петтигрю, — выжидающе повторила профессор, но едва заметно ее тон голоса становился пугающее.       Сириус обернулся через плечо на друга, а затем вернулся в исходное положение и прикрыл глаза ладонью, уже заранее сдерживая смех, а Джеймс сделал абсолютно невинное и глуповатое лицо.       — Петтигрю! — каблучок женщины ударил по деревянному полу.       Хвост резко вздрогнул и подскочил на месте, стул под ним жалобно заскрипел. Пугливыми глазами он стал смотреть по сторонам и уже слышать смех студентов, но больше его насторожил взгляд профессора, которая явно была готова выстрелить в него заклинанием.       Парень быстро пробежался взглядом по своим друзьям, надеясь на чудо и то, что они начнут его спасать, но даже они не хотят подставляться перед профессором Макгонагалл и деканом.       Выдохнув, когда смешки в классе стихли, Питер быстро заморгал и прислонил руку к сердцу, — Профессор… простите меня за мою наглость.       Щеки Поттера надулись, когда из груди вырвался громкий смешок и он попытался его сдержать. Плечи Блэка начали подпрыгивать, когда он еще больше начал прятать улыбку за рукой, но выходило тщетно. Даже Римус не сдержал улыбку, когда увидел напыщенную театральность приятеля.       — Если вы так устали, возможно, вам стоит пересмотреть режима сна, — вздохнула женщина и поджала губы, изгибая брови.       — Да, вы правы, профессор, — активно закивал головой Питер, — Однако матрасы жутко неудобные. Это, как раз, и затрудняет мой режим сна.       — Как трогательно, мистер Петтигрю. Но я все же преподаватель Трансфигурации, а не инспектор постельных принадлежностей.       Студенты уже не сдерживались и в голос засмеялись, начиная переглядываться и перешептываться, после завершающей и, видимо, добивающей фразы профессора. Однако Питера ни чуть не смутил смех одногруппников, наоборот, ему стало приятно, что его присутствие смогло разрядить обстановку на уроке, напоминая, что Хогвартс — это не только нудные уроки и лекции. От того Хвост и сам улыбнулся.       Макгонагалл поджала губы, скрывая свою пробирающуюся наружу улыбку, когда она услышала студенческий искренний смех. Но все же хлопнула в ладоши, возвращая студентов к занятию.       Джеймс в который раз повернул голову в сторону Эванс, встретив ее зеленые глаза, которые уже смотрели на него. Приятное и теплое чувство расползлось в животе Сохатого, и он быстро подмигнул ей, обольщая рыжеволосую.       Начиная с нового учебного года между многолетней дружбой Лили и Снейпа — проползла гадкая змея. Начали ходить слухи о темных увлечения Северуса в магии, усугубила его появившаяся из ниоткуда дружба с Эйвери, Мальсибер и Розье. Лили не благосклонна была к их дружбе и увлечениям старого друга, особенно, когда Мальсибер применил темную магию к ее подруге — Мэри МакДональд, под прикрытием розыгрыша.       Но окончательной жирной точкой в их связи стала ярость Северуса, его глупость, которую он никогда не простит себе. Когда прилюдно назвал Эванс «грязнокровкой», вставая на сторону своих новых друзей слизеринцев. Бесспорно, темная магия, боль Лили, это все было ужасным. Но когда Джеймс услышал обо всем, то он просто не мог сдержать улыбку на своем лице. Наконец-то он может подставить свое крепкое мужское плечо Лили, и не получить по лицу из-за этого.       Теперь Сохатого ничего не останавливало более напористо и нагло ухаживать за девушкой, и ежедневно напоминать Снейпу о его омерзительном поступке, и, разумеется, мстить на полную силу. Шутки, розыгрыши и колкие фразочки в сторону слизеринца стали острее, грубее и все менее смешными, а жестокими. И каково было удивление Джеймса, когда Лили молчала, не останавливала его, а на его ухаживания стала отвечать улыбкой и краснеющими щеками. Конечно, она все та же непробиваемая крепость, но на ней уже есть первая и довольно глубокая трещина.       Громкий и глухой колок прошелся по каждому кабинету, по каждому коридорчику Хогвартсу, от которого даже Филч наверняка вздрогнул в своей комнатушке.       Стулья заскрипели, гул разнесся, смешки и болтовня, когда студенты буквально выпрыгнули из-за парт и начали швырять свои учебники в сумки, вылетая в коридоры.       Джеймс, наверно, самый первый из всего кабинета подпрыгнул со стула и одним широким взмахом руки скинул все свои принадлежности в сумку, а затем закинул ее себе на плечо. Сириус, менее резко и быстро, но повторил действия друга, обернувшись на заднюю парту, где были Римус и Питер.       Люпин поджал губы, нахмурился и что-то очень быстро дописывал, из-за чего все закатили глаза.       — Лунатик, приятель… — Джеймс обошел парту и наклонился, поставив локти на поверхность стола прямо перед лицом Римуса, — С тобой все хорошо?       Русоволосы нахмурился и непонимающе заморгал, а затем вернул взгляд к конспекту, — Да, все чудесно. Почему интересуешься?       — Потому что занятие закончилось четыре минут назад, а ты все еще за партой и с пером в руках, — поджал губы Сохатый и вздохнул, начиная чуть покачиваться в такой позе.       Римус закатил глаза, промолчав и продолжил писать. За столько лет дружбы он уже привык к подколам лучших друзей, которые не серьезно относятся к учебе. Иногда, наверно, вообще не относятся к ней, словно Хогвартс просто дом.        — Сохатый прав, — Сириус придержал рукой ремешок сумки на плече, а после запрыгнул на край парты, — Нормальные люди после колокола бегут от сюда так, будто кабинет сейчас взорвется.       Питер оглянулся по сторонам, — Все ушли уже!       — Я дописываю одну строчку, — несмотря на нарастающее раздражение, голос Люпина оставался удивительно спокойным.       — Твоя одна строчка всегда странным образом превращается в целую страницу, — буркнул Хвост и скрестил руки на груди, испепеляя взглядом Лунатика.       — Мерлин, дай мне сил… — на выдохе прошептал Римус, когда его рука с пером все же замерла над пергаментом.       Джеймс резко выпрямился и отпрянул рывком от парты, — Ужасно! Он уже разговаривает как преподаватель.       — Ему шестнадцать, а ведет себя на все сорок, — жалобно вздохнул Питер, падая обратно на свой стул за партой.       — Сорок пять, — поправил Джеймс и скрестил руки на груди, от чего ткань его белой рубашки натянулась, когда мышцы рук заметно напряглись.       — Старик, который ненавидит молодежь, — с дьявольской и нахальной ухмылкой подхватил Сириус.       Римус медленно поднял голову, — Я ненавижу конкретно вас троих.       Когда Люпин наконец соизволил поднять голову от писанины, то трое мародеров сразу нагнулись максимально близко к его лицу.       — Лунатик, моргни два раза, если тебя держат здесь против воли, — тихо прошептал Блэк, состроив наигранно заинтересованное лицо.       — Моргни три раза, если тебя заставляют писать дополнительные конспекты, — Хвост прищурился, повторяя шепот Бродяги.       — Моргни четыре раза, если ты сам решил писать дополнительные конспекты, — наконец закончил Джеймс, выжидающе смотря на Люпина.       Римус моргнул один раз, смиряя парней таким взглядом, словно они ума лишенные.       Тишина.       Питер растерянно взглянул на Поттера, — Это было один или четыре?       — Сложная арифметика, — прошептал тот.       Сириус громко и страдальчески простонал, спрыгнув с парты, — Даже Минни уже ушла гулять.       Люпин раздраженно кинул на парту свое перо, когда увидел, что с его острого кончика капнуло густое чернило из-за того, что он долго просто держал перо над пергаментом. Теперь конспект выглядел грязным. Гриффиндорец начал закрывать чернильницу, вытирать острый кончик пера, аккуратно складывая все в сумку, дабы не было бардака.       Трое друзей поджали губы, нервно дергали ногой, горящими глазами смотрели на Люпина, ожидая, когда он наконец закончит и соберется. Стоило Римусу сделать последний штрих — закинуть свою сумку на плечо, как все трое друзей схватили его за плечи и с улыбкой побежали прочь из кабинета, будто он действительно сейчас взорвется, как и сказал Сириус.       В коридоре Хогвартса было до невозможности людно. Кто-то кого-то толкал, случайно задевал, протискивался, пытался пройти, ронял учебники. В каком-то роде, это напоминало грандиозные вечеринки в гостиной Гриффиндора. Вечеринки у гриффиндорцев вообще не были редкостью, но именно колоссальные вечеринки, где происходит абсолютно все, бывают по новому началу учебного года, или после выигранного матча по квиддичу.       Когда мародеры вышли из кабинета, то некоторые студенты сразу начали оборачиваться на них, некоторые парни сразу стали пропускать и кивать им в знак приветствия, вежливости и уважения. Почти все студенты любили мародеров, во всех смыслах. Все смеялись над их розыгрышами, над шутками перед профессорами, удивлялись вечеринкам, которые они устраивали, и попросту их существованию. Некоторые и вовсе боялись их.       Конечно, были зазнайки, которые считали мародеров жестокими глупцами, в основном, это были слизеринцы и лишь единицы с Когтеврана. Даже профессора всегда закатывали глаза на их выходки, но сами улыбались.       Сириус толкнул плечом Джеймса, а затем качнул головой куда-то в сторону. Карие глаза Сириуса уже покрылись огнем, адом и чертятами, а ухмылка стала длиннее, чем обычно.       Джеймс проследил за его взглядом и сам не сдержал смешка, когда увидел Северуса Снейпа. Гадкий им слизеринец сидел на корточках среди толпы и собирал свои учебники, которые обронил. Иногда его задевали прохожие и он яростно, хмуро бурчал себе проклятия под нос.       — Ребят… — Римус заметил азартные лица своих приятелей, но не успел и слова вставить, как Сохатый уже вынул свою волшебную палочку из кармана мантии.       Сохатый сделал уверенный шаг вперед и вытянул руку с палочкой, а Бродяга задрал подбородок и выпрямил спину, оставаясь чуть позади друга, с насмешкой наблюдая за начинающимся представлением.       По началу Снейп даже и не заметил ненавистных ему и несносных гриффиндорцев, но когда он хмыкнул, выпрямляясь и поправляя свою сумку с учебниками, которые уже успел собрать, то непонятным образом не смог идти.       На пол шагу его ноги окаменели и не были управляемыми. Широко раскрыв глаза, Северус полетел вперед, прямо на какую-то группу девчонок с Пуффендуя перед ним. Вытянув руки он схватился за плечи девушек, возможно, с курса помладше, дабы не завалиться.       — Фу! — вскрикнул сразу одна, начиная пятится назад.       — Отвали, Снейп! — разъяренно фыркнула другая, грубо убирая его руку со своего плеча.       — Мерзость какая… — прощебетала другая.       Слизеринец опустил глаза к полу и увидел, что шнурки его черных туфель завязаны на десятки узлов между собой. На крепкие узлы. Ему не нужно было долго думать, чтобы понять в чем дело, от того он сразу поднял голову и стал искать в толпе мародеров.       — А у девчонок есть вкус, да, Нюниус? — широко ухмыльнулся Сириус, спрятав руки в карманы свободных брюк и вальяжно приближаясь.       — Это вы, — Снейп одним взглядом указал на свои ноги, а затем вернул темный взгляд к гриффиндорцам.       Джеймс обошел Сириуса, вальяжно прокручивая свою палочку между пальцами, быстро и умело, — Докажи, — его тон голоса был до ужаса провокационным и наглым.       — Я так полагаю, у слизеринцев новая мода? — саркастично усмехнулся Бродяга, анализирующие и довольно рассматривая ноги Снейпа.       — Развяжите немедленно, — сквозь зубы процедил Северус и сделал шаг вперед, но тут же замер, не сумев шагнуть.       Гриффиндорцы сразу залились громким, мальчишеским смехом. Где-то позади Питер тихо хихикнул, но быстро притворился, что кашляет. А Римус смотрел по сторонам, контролируя, нет ли поблизости преподавателей и готовясь в любой момент предупредить друзей.       — Да ты сегодня вежливый, — уверенно мотнул головой Поттер, приближаясь к Снейпу, который не может шагнуть, а затем сделал наигранно задумчивое лицо, — А ты позови своих друзей, они-то в беде не бросят точно.       Джеймс не мог сдержать едких комментариев и напоминанию Снейпу о его отвратительном поступке. Перед его глазами сразу всплыло воспоминание, как Лили плакала в темном и безлюдном коридоре после ссоры с Северусом. Ее нос и глаза были красными, она пыталась сдержаться и бегло вытирала щеки от соленых слез, но выходило тщетно и она всхлипывала, не сумев сдерживать боль.       Джеймс никогда не забудет эту картину.       — Вам это с рук не сойдет, — Северус чуть повысил тон голоса, но сам прекрасно понимал, что он в самой не выгодной позиции.       Блэк громко хмыкнул и подошел впритык к Снейпу, — О, да ладно, Нюниус. Ты говоришь это каждый год, но…       — Погляди, — Джеймс продолжил за Сириуса, подходя также впритык, а затем провел кончиком своей палочки по бледной щеке Снейпа, — Мы все также неотразимы.       Сириус дернул друга за руку, — Сохатый, не оскверняй палочку, я тебя прошу.       — Ты прав, — усмехнулся Джеймс, а затем начал пятиться назад, оглядывая Снейпа с ног до головы. После парень похлопал приятеля по плечу, подавая знак, и они одновременно отвернулись от слизеринца, оставляя его в мучениях.       Римус сразу же пошел за друзьями, наконец перестав оглядываться по сторонам и ускоряя свой шаг.       — Удачи со шнурками, Нюниус, — хитро пробормотал Хвост, с злорадной ухмылкой, позже ускорился и поспешил за своими друзьями.       Слизеринец замер на месте, тяжело дыша от ярости и своей жалости, провожая мародеров взглядом дальше по коридору.

***

      После отбоя замок всегда менялся. Коридоры пустели, шаги стихали, а шум сотен студентов растворялся где-то за толстыми каменными стенами. Замок словно выдыхал после долгого дня. Факелы вдоль стен горели спокойнее, их золотистый свет ложился на древний камень мягкими пятнами.       Смелые студенты, либо, знающие студенты, любили вылазить в коридоры и некоторые места замка именно после вечернего отбоя, когда часы показывали за полночь. В это время можно поистине остаться с самим собой, заняться тем, чем нельзя, делать то, что желаешь. И никто не узнает, ни одна душа. Разумеется, если не попадешься в лапы миссис Норис или под зоркий взгляд старика Филча.       Из-за одной двери на седьмом этаже пробивался теплый янтарный свет. Кабинет Зельеварения. В воздухе стоял знакомый запах сушеных трав, мяты, толченых корней и чего-то сладковатого. На полках теснились десятки стеклянных банок с ингредиентами, а в дальнем углу тихо булькал котел, под которым пламя лениво потрескивало.       Огоньки дрожали в высоких канделябрах, стоящих вдоль стен, отражались в стекле многочисленных колб и банок, заставляя их содержимое поблескивать. Высушенные растения свисали небольшими пучками прямо с потолочных балок. В стеклянных сосудах плавали странные существа и органы неизвестного происхождения. Где-то виднелись аккуратно подписанные банки с порошками, где-то стояли тяжелые металлические контейнеры для более редких и опасных компонентов. Некоторые склянки тихо позвякивали друг о друга всякий раз, когда ветер проникал в помещение через старую вентиляционную решетку.       Для большинства студентов запахи этого кабинета были горькими, резкими и тяжелыми. И лишь для единиц, например, как Аида Макмиллан, эти запахи стали привычными, и даже родными.       Гораций Слизнорт устроился в своем любимом кресле возле камина. Оно давно уже не соответствовало школьной мебели. Слишком большое. Слишком мягкое. Слишком роскошное для преподавательского кабинета. Но декана Слизерина это никогда не тревожило.       На небольшом столике возле кресла стояла фарфоровая чашка, от которой поднимался пар, лежала раскрытая книга и тарелка с остатками засахаренных ананасов. Профессор выглядел удивительно расслабленным. Его жилет слегка натянулся на животе, серебристые усы едва заметно подрагивали каждый раз, когда он переворачивал страницу книги, а глаза поверх очков периодически поднимались от текста к рабочему столу. Гораций наблюдал, совсем не пристально, не контролируя, а скорее с тем довольным спокойствием, с каким опытный садовник наблюдает за любимым цветком, который уже давно научился расти самостоятельно.       Время давно перевалило за полночь. Большинство студентов уже видели десятый сон. А в подземельях Хогвартса все еще горел теплый свет свечей, булькал котел и пахло травами, пока старый мастер зелий и его любимая ученица продолжали свой привычный вечер.       Посреди кабинета на одном из рабочих столов мерцал медный котел. Густая жидкость внутри медленно переливалась от глубокого фиолетового к темно-синему оттенку, а по поверхности лениво пробегали серебристые искры. Иногда зелье тихо булькало. Иногда выпускало тонкие струйки пара.       Аида, склонившись над котлом на рабочем столе, осторожно помешивала зелье серебряной ложкой, внимательно следя за тем, как поверхность жидкости меняет цвет.       Гриффиндорка раз через раз перебрасывала свои длинные черные, словно смоль, волосы через плечо, склоняясь ближе к своим исписанным пергаментам на столе. Ее записи были кривыми, даже грязными, иногда писались на скорую руку, иногда после долгих раздумий. На полях виднелись формулы, умножения, цифры, стрелки, а где-то было что-то зачеркнуто очень яростно.       Макмиллан осторожно подцепила пальцами серебристый лист лунного шалфея и подняла его к свету ближайшей свечи. Тонкие прожилки на листьях едва заметно мерцали, словно внутри них тек жидкий лунный свет. Девушка несколько секунд внимательно рассматривала растение, прежде чем опустить его на разделочную доску. Лезвие маленького ножа мягко застучало по дереву. Мелко нарезанные частицы шалфея постепенно собирались в небольшую серебристую горку.       В кабинете продолжала стоять приятная тишина. Где-то потрескивал огонь под котлом, за окнами подземелий шумел зимний ветер.       Аида взяла щепотку измельченного шалфея и высыпала в котел. Едва листья коснулись поверхности зелья, как по темной жидкости пробежала серебристая рябь. Словно в центре ночного озера кто-то бросил маленький камень. Из глубины котла поднялись несколько тонких нитей пара. Они закручивались между собой и растворялись под потолком.       Она внимательно следила за реакцией зелья, боясь пропустить малейшее изменение цвета. Лишь когда свет внутри котла стал ровным и спокойным, девушка позволила себе выдохнуть. Тогда Слизнорт наконец нарушил тишину.       — Аида, вы так и не поделились со мной целью вашего эксперимента.       Гораций никогда не называл гриффиндорку ее по имени при посторонних, студентах, других профессорах. Лишь наедине.       — Если я все правильно рассчитала, — девушка подняла свои маленькие овальные очки с черной, глянцевой оправой, и надела на голову, — То зелье должно усиливать восприятие человека.       Профессор несколько раз быстро поморгал, а затем отпрянул от спинки своего мягкого кресла и аккуратно поставил чашку с маленьким блюдцем на столик поблизости. Он явно быстро заинтересовался.       — Улучшать ночное зрение, усиливать слух, реакцию. Позволять замечать детали, которые обычно ускользают от внимания, — Аида спокойно и тихо перечисляла, а затем вновь склонилась над котлом и обратно натянула очки на переносицу, — Что-то вроде… временного обострения чувств.       — И каковы побочные эффекты? — голос Горация был спокойным и медленным, как и всегда, но в нем ярко слышались нотки сумасшедшей заинтересованности и интриги.       Аида потянулась к небольшой черной склянке. Внутри лениво переливался сок ночной белладонны, густой, темный, почти черный. Подняв стеклянную пипетку, девушка аккуратно набрала жидкость. Первая капля сорвалась вниз. Нужно исключительно две с половиной капли, ни больше, ни меньше.       Девушка быстро взяла длинную серебряную ложку и начала плавно помешивать состав по часовой стрелке.       — Легкая бессонница, — тихо пробормотала она, но смотрела только на котел, неотрывно занимаясь делом.       — Ах, — Гораций приоткрыл рот и напряг брови, изображая легкое удивление и жалость.       — Раздражительность.       — Ах.       — И, возможно, головная боль. Но я не уверена.       — Теперь звучит, как описание типичного парня в подростковый период, — морщины провалились на лице мужчины, когда он улыбнулся и тихо хохотнул, вновь откидываясь на спинку своего кресла.       Темно-синяя жидкость постепенно становилась прозрачнее. Теперь на ее поверхности плавали крошечные серебристые точки. Словно звезды на ночном небе. Уголки губ девушки едва заметно дрогнули, ведь все пока шло идеально.       Остался последний, самый важный, редкий и до боли дорогой ингредиент, который профессор Слизнорт позволил использовать молодой гриффиндорке, буквально отрывая от сердца. Порошок лунного камня.       Аида открыла маленький бархатный мешочек. Внутри находился почти белоснежный порошок с легким голубоватым оттенком. Даже в тусклом свете свечей он поблескивал так, словно состоял из измельченных звезд.       Профессор пригладил свои отросшие усы и чуть нахмурился, задумавшись, наверняка о зелье. Гораций не любил то, что на его каштановых волосах начала проступать седина, бледная кожа на лице начала покрываться морщинами, особенно при его активной мимике, и особенно ненавидел усы, которые слишком быстро росли и закручивались на концах. Его редко можно увидеть с ними, но проскакивают такие дни.       Голубые, слегка потускневшие глаза, уставились на любимую и выдающуюся студентку. Он помнил, как впервые заприметил особый дар и интерес мисс Макмиллан к зельям. Это было еще на четвертом курсе, тогда Зельеварение было общим предметом, и лишь в этом году стало профильным, по желанию. Гораций ни секунды не сомневался, что Аида выберет этот предмет, как самый главный в системе своего обучения.       На четвертом курсе он заметил, как прямо во время урока, Аида нагло что-то зачеркивала в своем учебнике, не следовала вековому рецепту, уменьшила огонь, добавила ингредиент на двадцать секунд позже. В первые минуты Слизнорт был разъярен и в ступоре, замешательстве, а затем заметил улучшения в зелье. И Аида была такой спокойной, невозмутимой, делала все по-своему и спорила, упрямилась.       Именно в тот день, в тот год, Аида Макмиллан стала любимой студенткой Горация Слизнорта. А уж когда он вспомнил ее бабушку, Агату Макмиллан, так вовсе без умолку крутился вокруг четырнадцатилетней девочки. В свои молодые года, Гораций учился вместе с Агатой, она была на несколько лет старше, и нынешний преподаватель даже какое-то время испытывал влюбленность, а затем стал вместе тщательно мыть котлы со старшекурсницей, готовить вместе с ней, она помогала ему с уроками. Не сказать, что они были близкими и заядлыми друзьями, но определенная связь имелась.       — Аида, — вновь окликнул ее профессор, не спеша вязавшись за свою чашку с зеленым чаем, — Откуда вообще возникла эта идея? Бесспорно, она имеет место быть, и очень даже большое место.       — Мне было скучно на каникулах, и вычитала это из книг о старых друидских ритуалах…       — Конечно, — быстро начал поддакивать ей мужчина, а затем сделал глоток медленно остывающего напитка. Аиду всегда забавляла повадка профессора перебивать и поддакивать.       Вновь откинув черные волосы за плечо, она облокотилась бедром в короткой юбке о край стола, — И нескольких заметок алхимиков.       — Разумеется! — Слизнорт подорвался, вспомнив о великих алхимиках магического мира.       Брюнетка усмехнулась и чуть покачала головой, а затем вновь взглянула на булькающее зелье в котле. Самая нелюбимая часть студентов в приготовлении зелий — ждать. Аида же облада твердейшим терпением, и это было на руку.       — Кстати говоря о каникулах, — Слизнорт вновь поднялся с кресла, начиная расхаживать по кабинету и скрестив руки за спиной, — Как поживает ваша бабушка?       Привычно спокойное и отстраненное выражение лицо Макмиллан потеплело, — Чудно.       — Все еще выращивает свои ужасные растения? — мужчина взглянул исподлобья с ухмылкой на студентку.       — Она просила передать вам, что они прекрасны, — той же ухмылкой одарила его брюнетка, — Она знала, что вы не упустите шанса пошутить о ее растениях.       Гораций нагнулся и заглянул в котел, выжидающе, — Ее растения пытались меня съесть живем.       — Вы трогали их без защитных перчаток, — Аида выгнула бровь, забавляясь над профессором каждый раз, когда заходит речь о ее бабушке.       — О, детали, — вальяжно махнул рукой тот.       Брюнетка тихо, едва слышно, усмехнулась и закатила глаза, вновь взявшись за длинную серебряную ложку, медленно помешивая горячее зелье в ржавом котле. Но девушка испуганно вздрогнула, когда приятную и расслабляющую тишину в кабинете нарушил резкий хлопок профессора в ладоши.       — Ах!       — Что?       Мужчина заговорщически наклонился ближе к студентке, — В эти выходные я собираюсь варить Амортенцию для практического занятия вашего курса.       Аида замерла, медленно поднимая голову, — Не учебную версию? — в ее серых-серых глазах появился неподдельный интерес.       — Какая же это Амортенция без настоящего эффекта? — Гораций, с обиженными нотками в голосе, развел руками, — Подумал, вам будет любопытно первой, среди своих однокурсников, увидеть процесс приготовления живьем.       — Я с удовольствием приду, профессор, — уголок губ Аиды тепло приподнялся.       — Тогда жду вас здесь же после отбоя в субботу, — мужчина вновь завел руки за спину, довольно и широко улыбаясь. Профессор выглядел так, будто только что выиграл важную партию в шахматы.       Слизнорт внимательно прищурился, когда гриффиндорка взялась наконец за пустые и идеально прозрачные стекляшки, начиная набирать в них готовое зелье. Превосходно. Мужчина внимательно следил за каждым микро действием Аиды, но, кажется, в его голове были совсем другие мысли. На ночь глядя голова перестает работать в привычном порядке, и приходят мысли разного рода.       — Знаете, у меня появилось сегодня любопытное наблюдение…       — Какое же? — голос Макмиллан был совсем незаинтересованным.       — Младший мистер Лестрейндж. Рабастан, — голос профессора стал на несколько тонов ниже, и не дождавшись ответа или интереса студентки, он продолжил, хитро: — Так внимательно смотрел на вас сегодня…       Аида не сдержалась и громко фыркнула, — Конечно, смотрел. На меня пол класса смотрело, когда вы не обращали ни малейшего внимания на других студентов.       — Не так, — быстро ответил профессор.       Брюнетка посмотрела исподлобья, недовольно, — Именно так.       — Вот именно так обычно отвечают девушки, которые прекрасно знают, о чем идет речь, — мужчина попытался скрыть свою довольную ухмылку кота, которые наелся самой вкусной сметаны, и отвернулся, возвращаясь к креслу у камина.       За его спиной Аида театрально закатила глаза, и наконец сняла ненавистные ей очки, пряча в карман гриффиндорской мантии, — Или девушки, которые устали от сплетен.       — Ух, какая скучная версия.       Профессор Слизнорт многим отличался от других преподавателей. Если уж профессор Макгонагалл хоть и была добра к студентам, в своем роде любящей, но придерживалась дисциплины, порядка, правил, то Слизнорт всегда был сплетником, выделял некоторых студентов, закрывал на многое глаза.       Аида это одновременно и любила в профессоре, и ненавидела. Гораций был добр, благосклонен к ней, настоящий наставник. Она почти уверена в том, что даже после выпуска, ее общение с профессором не закончится. Иногда Слизнорт позволял себе выпить рюмку огневиски перед ней, интересовался ее жизнью вне учебы, рассказывал о своей молодости и ушедших днях.       — Через пару недель мне должны доставить новую партию ингредиентов, — волшебным образом декан Слизерина притворялся, словно не было этого хитрого разговора минуту назад.       — Каких?       Слизнорт пару мгновений помолчал, выжидая и медленно натягивая азартную улыбку, — Настоящая пыльца серебряной луноцветки.       Брюнетка чуть вздернула брови и свысока взглянула на преподавателя, собирая свои пергаменты в черную кожаную сумку, — Ее уже давно невозможно найти в Британии.       — Именно поэтому я заказал ее во Франции, — мужчина вздернул указательным пальцем, — У меня есть старый знакомый из Шармбатона.       Аида закинула сумку на плечо и скрестила руки на груди, прищурившись, — В каком количестве?       — Достаточном, чтобы некоторые талантливые студентки начали строить новые безумные эксперименты, — профессор игриво хохотнул, а затем задрал голову на настенные часы, — Ох, Мерлиновы кальсоны… как же время невообразимо быстро течет.       — Могу оставить вам образцы зелья?       — Разумеется! — взмахнул рукой тот, а затем смерил взглядом студентку с головы до ног.       Несмотря на позднюю ночь, Аида была все в той же школьной форме, черной короткой юбке, туфельках, рубашке и уже слабо завязанном гриффиндорским галстуке. Ее черные волосы прядями струились по плечами, а у корнях торчали взъерошенные пряди от очков, которые она часто надевала на голову.       Остальные студенты уже удобно кутались в своих одеялах, погрузившись в сладкий сон, а Макмиллан даже не переодевалась. Профессору стало жаль молодую девушку.       — Ступайте, Аида, — мужчина приоткрыл деревянную дверь, заскрипев ею, — Доброй ночи.       — И вам, профессор, — Аида последний раз взглянула на мужчину из-за плеча, а затем скрылась за дверью по ту сторону, наконец оставшись в одиночестве.       Аида, на самом деле, любила быть одна не потому, что не нуждалась в людях — просто в одиночестве ей было проще дышать. Не нужно было подбирать слова, угадывать настроение, держать на лице нужное выражение.       В этом не было ни грусти, ни попытки отстраниться от людей — скорее привычка быть внутри себя, как в комнате с закрытой дверью, от которой по сей день нет ни у кого ключика.       Коридор встретил ее прохладой. Факелы вдоль стен горели приглушенно, их свет уже не казался теплым — скорее янтарным, уставшим. Тени от них тянулись по полу медленно, лениво, как будто тоже не спешили никуда уходить. Камень под ногами отдавал холодом сквозь подошвы, напоминая, что зима где-то совсем рядом, за пределами стен.       Она поправила сумку на плече и пошла дальше, оставляя за собой только легкий звук шагов, который постепенно тонул в ночи.       В детстве Аида часто забиралась на крышу своего дома. Она знала, как скрипит старая лестница на чердак, на какой ступени лучше задержать дыхание, чтобы звук не выдал ее, и как аккуратно приоткрыть окно, выходящее на крышу. Воздух снаружи всегда был другим, холоднее, свободнее, будто не принадлежал только ей, в эти моменты. Там она раскрывала свой потрепанный альбом, она не умела рисовать идеально, линии иногда дрожали, пропорции ускользали, но ей это и не было важно. Она рисовала не небо, а попытку увидеть звезды ближе.       Не то, чтобы Макмиллан была загадочной девчонкой, или холодной сукой, вовсе нет. У нее были друзья, которых она выбирала тщательно, был свой круг общения, который она не рвалась расширять. В Хогвартсе по ночам она любила готовить зелья со Слизнортом, или засиживаться в библиотеке тайком от мадам Пинс, а иногда поднималась на Астрономическую Башню и закуривала.       Ей не нужно было громко заявлять о себе, чтобы быть заметной. В ней была тихая точность, как в хорошо выверенном заклинании. Ничего лишнего, но все на своем месте. Люди иногда ошибочно принимали это за холодность, хотя на самом деле это была просто привычка не расплескивать себя наружу.       — Я уже начал думать, что Слизнорт тебя удочерил.       Серые глаза Аиды резко метнулись к большому окну в темном коридоре. На широком подоконнике вальяжно развалился Адриан Нотт. Рядом с ним лежала раскрытая небольшая книжка, а сам слизеринец лениво покачивал одной ногой.       Когда их взгляды столкнулись, то Нотт сразу же улыбнулся. Но не саркастично, не самоуверенно, а по доброму. Это и отличало, в основном, Адриана от других «крутых» и привлекательных парней. За спиной Нотта, в окне, была ночь густой и неподвижной. Снег падал медленно, ложась на стекло тонкими узорами, которые исчезали и появлялись снова.       Не показав ни единой реакции, гриффиндорка лишь сменила направление и не спеша приблизилась к старому другу. А тот уже спрыгнул с подоконника, подбирая свою книгу.       Адриан Нотт был высоким, но совершенно не производил впечатления человека, который пользуется этим преимуществом. В нем вообще не было ничего давящего. Черты лица были чуть мягче, чем у остальных слизеринцев, прямой нос, приятного телесного оттенка кожа и живые голубые глаза, в которых почти всегда пряталась улыбка.       Аида подозревала, что именно поэтому люди так легко к нему тянулись.       — Как каникулы? — Аида остановилась в нескольких шагах от парня, чувствуя, как на ее лицо упал свет луны.       — Отвратительно, — пожал плечами тот, захлопывая книжку и прижимая ее к животу. Это был факт. В его доме никогда не было хороших каникул, но говорил он об этом с привычной улыбкой и добродушием в глазах.       Его ответ прозвучал слишком спокойно, слишком привычно, словно он говорил это каждый год. И так действительно и было.       Русоволосый парень слегка качнул головой в сторону дали коридора, и уже вдвоем они не спеша стали перебирать ногами, блуждая по замку.       Брюнетка несколько секунд упрямо смотрела на книгу в руках Нотта, — И какую книгу, на этот раз, ты решил разобрать на эмоции?       — «Великий Гэтсби», — кратко ответил слизеринец, взглянув на книгу в своих же руках, а затем краем глаза заметил закатывание серых глаз Макмиллан, — Трагичная романтика… иллюзия мечты. Разве не интересно?       Аида ухмыльнулась и подняла руки в знаке капитуляции, — Останусь верна Агате Кристи.       — Мерлин… какая ты скучная, — Адриан театрально закатил глаза, — Как я вообще с тобой сдружился?       — Я не скучная, — мигом фыркнула гриффиндорка, начиная упрямиться, — Просто… я не наивная блондинка, читающая истории о любви.       — О, так значит, я наивная блондинка? — громко хохотнул Адриан, а затем быстро притих, боясь приманить своим смешком Филча, но улыбку даже не думал прятать.       Аида уже не могла скрыть улыбку, хоть и пыталась, — Разве это не так?       — Вовсе нет, — Нотт продолжал играть и приложил руку с небольшой книгой к сердцу, чуть наклонившись и заглядывая в лицо девушки, — Я очаровательный человек.       — Не смеши меня.       Адриан склонил голову и пожал плечами, — Многие девушки именно так и считают.       — Многие девушки не видели как ты плакал над смертью второстепенного персонажа прошлым летом, — Аида явно была довольна собой и дьявольски ухмыльнулась.       Щеки Нотта едва заметно, средь ночной темноты в коридоре, покрылись розовой пеленой, и слизеринец поспешил отвернуться, — Порой я забываю, что ты с Гриффиндора.       В ответ он услышал тихое хихиканье Аиды, которая явно сейчас коварно ухмылялась. Ее тихий смех и самого Адриана заставил улыбнуться и засмотреться на профиль девушки, который спрятался за волосами.       Парни, которые обычно пялились на Макмиллан, замечали ее стройные ноги, или ее длинные черные волосы, может даже ее серые глаза. Но с самой первой их встречи Адриан первым делом увидел ее крохотную родинку под правым глазом. Он не знает, почему он тогда так обратил на это внимание, да и сейчас может засмотреться, но ему всегда казалась эта родинка очень «Аидиной». Такой маленькой деталью, которую невозможно придумать специально.       Пара друзей свернули за угол и Адриан выдохнул, не спуская улыбку с лица.       — Кстати, — скучающее сказал Нотт, чуть было не зевая, — Если завтра увидишь меня невыспавшимся и злым, знай: это очередной политический конфликт.       Аида сильно нахмурилась и меж ее бровей проявилась морщинка, — Что это значит?       — У нас нет горячей воды, — на удивление с ухмылкой и весело заявил Нотт, легко пожав плечом.       — В подземельях?       — Именно, — Нотт начал лениво оглядываться по сторонам, словно давно не видел стены замка вне подземелий, — Мародеры настоящие преступники.       Макмиллан с громким и саркастичным смешком поправила кожаный ремешок сумки на своем плече, — При чем тут они?       Адриан вмиг задрал первый палец и сделал удивленное лицо, словно оскорблен тем, что подруга ему не верит на слово без лишних доказательств.       — Во-первых, три дня назад была горячая вода, — русоволосый слизеринец вытянул второй палец, — Во-вторых, я видел Поттера и Блэка около кухни и потом они пропали на пол дня. И, наконец, в-третьих, после их пропажи на следующее утро слизеринцы мылись в температуре Северного моря.       — Может просто что-то сломалось? — все еще пыталась найти другое более логичное и реальное объяснение Аида, — Или… эльфы чинят трубы.       Тот закатил глаза и вздохнул, — Вот ты не веришь, а я сегодня героически умывался ледяной водой.       — О, да, ты войдешь в историю, Нотт, — быстро закачала головой брюнетка, прикусив нижнюю губу, дабы скрыть рвущуюся наружу ухмылку.       — Мои красивые и творческие руки до сих пор не чувствую тепла, — театрально вытянул ладонь слизеринец, выпячивая ее к лицу Аиды.       — Удивительно, что мадам Помфри еще не вручила тебе орден.       Махнув рукой на девушку, Нотт который раз тяжко выдохнул, — Думаю начать вести переговоры. На других мне плевать, но думаю мистер Очкастик помилует мою ванную комнату.       — Только если его поцелует Эванс, — коварно ухмыльнулась брюнетка, включив в себе внутренней режим сплетницы и коварно ухмыльнулась.       — Так вот она цена счастья Поттера, — подловил коварную ухмылку парень и чуть прищурился, — Эванс не целует Поттера, а страдают слизеринцы.       — Это самая нелепая теория из всех, что я слышала за свои шестнадцать лет.       — Ты просто боишься правды.       — Я боюсь только того, что ты когда-нибудь станешь министром магии, — недобро выгнула брови брюнетка, чуть снизив тон голоса.       Они поднялись по лестнице и вышли в один из почти пустых коридоров. За окнами продолжал падать снег. Замок будто притих после каникул, и лишь редкие голоса доносились издалека. Некоторое время они шли молча, лишь Адриан постукивал пальцами по корешку книги в ритме.       И Аида, и Адриан, чувствовали именно сейчас одинаковое приятное чувство рядом друг с другом. То самое приятное чувство, которое ты испытываешь рядом с человеком, с которым можешь помолчать, покурить, посмеяться, обсудить творчество магглов, послать друг друга, и обоим будет хорошо.       Когда впереди показалась знакомая лестница, ведущая к башне Гриффиндора, Нотт наконец остановился.       — Ну вот, — он огляделся по сторонам, словно проверяя, не прячется ли где-нибудь опасность, — Кажется, дальше начинаются территории диких гриффиндорцев.       Аида тихо фыркнула и скрестила руки на груди, — У тебя отвратительный юмор.       — Это уже субъективное мнение.       Гриффиндорка и слизеринец остановились друг на против друга, смотря по сторонам. Кто-то из них проверял нету ли поблизости Филча или его заядлой кошки. А кто-то просто любовался падающими хлопьями снега за окном. И кто-то из них был явно умнее.       Адриан сунул свободную руку в карман широкий брюк, — Могу проводить тебя до самой гостиной.       Брюнетка медленно подняла бровь, — Нотт, ты живешь в подземельях. Тебе потом через половину замка обратно идти.       — Ради безопасности своей подруги, которая всегда лезет на рожон, я готов на жертвы, — улыбка русоволосого стала еще шире, и в лунном свете чуть отблескивали его зубы.              Но сама Аида убрала всю забаву и веселье, тихо выдохнув и посмотрев наконец на друга с полной серьезностью.       — Адриан, иди спать уже.       Слизеринец театрально вздохнул и закатил глаза, покачиваясь на пятках, — Никакого уважения.       — Абсолютно никакого, — с вновь появившейся ухмылкой быстро подтвердила та. Рядом с Ноттом невозможно было долго не улыбаться.       Девушка уже медленно стала отходить дальше от него, проворачиваясь спиной, а тот продолжал стоять, — А я ведь беспокоился.       — О себе побеспокойся, — фыркнула та через плечо.       Адриан поморщился, — Удивительно, как ты вообще находишь друзей.       Макмиллан ускорила свой шаг и слегка начала покачивать бедрами, от чего ее юбка стала вилять из стороны в сторону. На ее лице все еще играла ухмылка, когда она чувствовала присутствие Адриана за спиной, даже когда она уже в открытую первая уходит.       — Один сейчас стоит прямо за моей спиной, — не оборачиваясь крикнула та, и уже после услышала громкий смешок и удаляющиеся шаги.       Когда Аида добралась до портрета Полной Дамы и назвала пароль, та сонно проворчала что-то себе под нос и нехотя отъехала в сторону. Гостиная Гриффиндора встретила ее почти полной пустотой. Огонь в камине давно стал меньше. Теперь лишь несколько углей лениво мерцали среди золы.              Поднявшись по лестнице в спальню девочек, она осторожно толкнула дверь. Комната была наполнена сонным спокойствием и ровным дыханием ее соседок. На мгновение брюнетка замерла у окна, наблюдая как крупные хлопья медленно кружились над башнями Хогвартса, исчезая где-то в темноте ночи.

***

      Гостиная Гриффиндора давно затихла. Теперь в гостиной было почти темно, и лишь камин продолжал лениво потрескивать. Оранжевые языки пламени то вспыхивали ярче, то вновь прятались среди углей, отбрасывая на стены дрожащие теплые тени.       Снег медленно кружился над территорией Хогвартса, оседая на подоконниках, карнизах и каменных выступах древнего замка. Черное озеро давно исчезло во тьме, а дальние башни едва угадывались сквозь снежную дымку.       И даже зимний, холодный ветер сегодня звучал иначе. Не завывал, не стучал в окна, лишь изредка проходился вдоль стен замка глухим шепотом. Время перевалило далеко за полночь. Кто-то растянулся поперек кровати после тяжелого дня, кто-то уснул над учебником, а кто-то наверняка до сих пор видел во сне рождественские каникулы, которые закончились слишком быстро.       Но в гостиной остался лишь один человек.       Сириус Блэк в своей привычной вальяжной манере развалился в кресле у камина, и не все заметят его легкое напряжение. Ногу он закинул на подлокотник, вторую вытянул вперед. Верхние пуговицы белой рубашки были расстегнуты, гриффиндорский галстук давно исчез где-то среди диванов, а черная мантия небрежно лежала на соседнем кресле.       Между длинными пальцами медленно тлела сигарета. Тонкая струйка дыма поднималась вверх и растворялась где-то под потолком. Сириус наблюдал за ней без особого интереса. Сейчас Сириус бы смотрел куда угодно, лишь бы не на черный конверт на столике перед собой, от которого начинал дергаться глаз.       Тишина не тяготила его, что удивительно. Он ведь ярый бунтарь, мародер. Он любил своих друзей, любил вечеринки, любил ощущение, что вокруг него что-то происходит. Что мир вокруг живет.       Но иногда ему хотелось тишины, спокойствия, одиночества, чтобы его никто не трогал и ничего не требовал, никто не смотрел, не спрашивал. Это было так редко, что он и сам не всегда это замечал. Хотелось лишь потрескивание огня, снег за окном и возможность несколько минут побыть наедине со своими мыслями.       Черный конверт с письмом лежал на столике уже минут двадцать, и Сириус упорно пытался делать вид, что его не существует, будто это не ему адресовано. Красная сургучная печать. Герб Блэков. Даже спустя годы Сириуса передергивало от одного взгляда на него.       Немного влажные губы парня чуть вытянулись и обхватили кончик сигареты, набирая в свои легкие яд очередной затяжкой. Дым струей вышел, когда он выдохнул, растворяясь в воздухе. Кратко Блэк снова взглянул на письмо, а затем быстро моргнул и отвернулся. Словно если не смотреть, оно исчезнет само. Не исчезало. Конечно же. Вальбурга Блэк никогда не исчезала. Она умела оставаться рядом даже за сотни миль.       Мать никогда не писала ему просто так, никогда не интересовалась его делами, здоровьем, не поздравляла с праздниками. Лишь на дни рождения отправляла совой мешочек с золотом, без единой теплой строчки. Когда Сириус сбежал дождливой ночью из злосчастного дома, то «подарки» закончились на дни рождения.       С того дня он получил лишь пару писем от матери, с гневными словами о его скверном характере, о его репутации, и о просьбе вернуться домой. Когда-то давно, Сириус был «любимчиком» в семье, хоть и с огромным трудом таково было. Попросту он старший наследник, на которого было возложено много надежд и ожиданий от родителей. Они всегда его выделяли, не обращали ни грамма внимания, если не принимали и вовсе, Регулуса — младшего наследника рода Блэк. Пока Сириус не поступил на Гриффиндор, тогда в глазах Вальбурги произошел громкий треск. Затем появились мародеры. Затем Сириус стал другим человеком. И последней каплей было то, что он сбежал из дома, внедряясь посреди ночи в Годриковую Впадину к Поттерам.       И он ни секунды не жалел.       Он сделал последнюю затяжку и раздраженно швырнул окурок в огонь. Тот исчез среди языков пламени. Несколько секунд Сириус просто смотрел, как бумага на краю камина начинает темнеть от жара, после резко потянулся к черному конверту.       Даже тут Вальбурга Блэк отличалась. Простые конверты кремового цвета были не для нее, она же чертова Блэк. Пальцы брюнета быстро сорвали печать одним грубым движением. Пергамент внутри зашелестел, а почерк он узнал мгновенно. Резкий, холодный, безупречный.       С каждой прочитанной фразой челюсть Сириуса сжималась всё сильнее.

«Все эти месяцы я не имела ни малейшего представления о твоем местонахождении, Сириус. Однако теперь мне известно, что ты проживаешь в доме Поттеров. Полагаю, мне нет нужды объяснять, насколько это недостойно наследника дома Блэк. Ты окружил себя людьми сомнительного происхождения и еще более сомнительных взглядов. Твое упрямство уже давно перестало быть детской выходкой и начинает наносить ущерб репутации семьи. Недавно мистер Уилкис упомянул в разговоре свою дочь, обучающуюся в Шармбатоне. Насколько мне известно, она воспитана надлежащим образом и является достойной представительницей чистокровного рода. Его интерес к твоей персоне не случаен. Тебе следует задуматься о своем будущем, пока еще не поздно. Дом Блэков по-прежнему открыт для тебя. Не заставляй меня сожалеть о собственной снисходительности.

В.Б.»       Кажется, Сириус даже не дочитал до конца. Просто не смог удержать громкий и хриплый смешок, что вырвался — короткий, невеселый и глухой. Иногда его просто поражала глупость собственной матери. Разве она не понимает, что ему плевать с высокой колокольни?       Перед карими, почти черными, глазами сами собой стали всплывать темные коридоры, запах пыли и старой магии, крики матери, холодный голос отца. Надежды Вальбурги на сына, которого она придумала себе еще до его рождения. Идеальный, послушный, удобный.       Черная прядь его волос упала ему на лоб, слегка попав в глаз, и это его отрезвило, волшебным образом вытягивая из старых образов и воспоминаний.       Сириус поднялся с кресла и скомкал в кулак письмо раньше, чем он успел осознать. Сделав один шаг ближе к камину, он раздвинул ноги и присел на корточки, и несколько секунд он просто вновь изучал аккуратные строчки письма матери.       — Нахуй, — тихо, но громко средь тишины гостиной, прошептал сквозь зубы Бродяга.       Скомканное и помятое письмо с трещинами полетело к огню. Пергамент вспыхнул почти моментально, чернила потемнели и чуть растеклись, буквы начали исчезать, сворачиваться и рассыпаться, медленно превращаясь в пепел. Сириус упрямо смотрел на горящее письмо ровно до того момента, пока не исчезло последнее слово.       И только тогда гриффиндорец поднялся и достал из пачки сигарет, что лежала на подлокотнике кресла, новую чистую сигарету. Повалившись обратно в кресло, прогнувшиеся под ним, он щелкнул маггловской зажигалкой из кармана и зажег кончик сигареты, глубоко-глубоко затягиваясь.       На этот раз дым оказался легче, гораздо легче. Словно вместе с письмом сгорела какая-то старая тяжесть, по крайней мере, на сегодняшнею ночь.       Наверняка прямо сейчас Сохатый улыбается сквозь сон, находясь хотя бы там рядом с Эванс. Хвост что-то бормочет во сне, а Лунатик уснул с горящей лампой на прикроватной тумбочке и с раскрытой книгой, прижатой к груди. И Бродяга непроизвольно улыбнулся, странно, все говорят, что семья — это кровь. Но никто не понимает, как ошибаются.       Семья Сириуса Блэка жила в Годриковой Впадине, ждала его на каникулах, и также спала прямо сейчас этажом выше. Семья его смеялась над его шутками, прикрывала его спину, принимала таким, какой он есть.       Однако, жаль, что Сириус уже покинул родной дом, а этот дом до сих пор цепляется за него. И это каждый день грызет его, каждый день надоедает.       Уголок губ гриффиндорца чуть дрогнул, когда он вновь поднес сигарету к губам. Огонь в камине лениво потрескивал, снег за окнами всё так же кружился в темноте, а мысли наконец перестали грызть голову. Именно поэтому он не сразу услышал тихие шаги. Сначала лишь едва заметный скрип деревянной лестницы. Потом еще один.       Сириус нахмурился и чуть повернул голову. В такое время в гостиной обычно никого не оставалось. Шаги были осторожными и неторопливыми.       Блэк лениво и незаинтересованно обернулся через плечо, и увидел идущую однокурсницу из коридора, где были женские спальни. Сириус знал ее, конечно, на факультете все друг друга знают. Аида Макмиллан. Выглядела она совсем иначе, чем днем, без школьной формы, без мантии гриффиндорской, без своих черных книг и пергаментов.       На ней была простая черная майка и свободные клетчатые штаны. Темные волосы слегка растрепались после сна и тяжелыми волнами спадали на плечи. Кажется, она даже не до конца проснулась. Девушка сонно потерла глаз ладонью и медленно направилась через гостиную, даже не заметив Блэка средь темноты гостиной.       Мародер лениво и медленно проводил нарушительницу его покоя взглядом, а затем отвернулся, возвращаясь в привычную позу. Кажется, Макмиллан была «подружкой» Лили Эванс — смысла жизни его лучшего друга. И, кажется, она была той самой любимицей Слизнорта, заучкой. Ее гребанные мозги полностью перекрывали всю ее внешнюю привлекательность и магнетизм.       Сириус не любил умных девушек. Умные девушки не поведутся на его флирт, на его глазки и его репутацию в школе. Перед его глазами был яркий пример. Джеймс с первого курса убивается и на четвереньках бегает за одной из самых умных девушек. Разумеется, в этом году в его руки выпала лучшая возможность заполучить Эванс, но тем не менее.       Его больше привлекали глупенькие девчонки. Которые поведутся на его флирт, которым можно сказать всего один комплимент, которые никогда не пошлют и не откажут. Конечно, такие очень быстро надоедают, но Сириус и не особо рвался за долгосрочными отношениями и привязанностью. Ему это не нужно, и будет только мешать его свободолюбивой натуре.       Макмиллан скрылась за поворотом коридора, ведущего к уборным. Сигарета меж пальцами Блэка догорела почти до фильтра, и он покрутил ее слегка, а затем коротким броском отправил в камин. Тонкий окурок исчез среди углей.       Поднявшись с кресла, Сириус потянулся, чувствуя приятную тяжесть в плечах после долгого дня. Огонь продолжал потрескивать за его спиной. Снег всё так же кружился за окнами, а ночь наконец вступала в свои права. Засунув руки в карманы брюк, Бродяга лениво направился к лестнице в спальню мальчиков. Почувствовав облегчение внутри, он наконец решил запрыгнуть в кровать и, разумеется, нагло разбудить своим присутствием друзей. В конце концов, завтра их ждал ещё один день в Хогвартсе.       Дверь уборной тихо скрипнула и из нее вышла брюнетка, возвращаясь обратно в гостиную, сонно моргая машинально поправляя упавшую на лицо темную прядь волос. За те несколько минут, что ее не было, ничего не изменилось. Камин все так же потрескивал. За окнами все так же кружился снег. Тени все так же лениво скользили по стенам гостиной. Только ночного хулигана уже не было.       Резко замерев на месте, Аида медленно и лениво заморгала. Находясь все еще одной ногой во сне, а другой в здравом уме, Аида нахмурилась. Через пару секунд пожав плечом, Аида уже собиралась вернуться в спальню, когда взгляд зацепился за что-то на подлокотнике кресла.       Прищурившись средь темной гостиной, Макмиллан стала неторопливо подходить к креслу у камина.       Сигареты. Оставленные совершенно без присмотра.       «Вот идиот», — проскользнуло в мыслях Аиды. Она никогда не восхваляла шайку мародеров, как делали большинство, хоть ее и забавляли некоторые их шалости. Кто додумается поставить коробку с уймой маленьких котят под кабинет профессора МакГонагал? Именно они.       Подцепив пачку пальцами, девушка покрутила ее в руках. Что бы то ни было, Аида человек честный и справедливый, потому уже хотела задрать голову к лестнице, ведущей в мужские спальни, но ее серые и зоркие глаза зацепились за надписи на картонной небольшой пачке сигарет.       На упаковке красивым и крупным шрифтом выведено было «Player’s Navy Cut», с вишневым вкусом. Чертовски дорогие, жесткие и старомодные сигареты, которые в последние года хрен где достанешь. Когда-то именно эти сигареты она делила вместе с Ноттом, именно этими сигаретами он учил ее курить на пятом курсе. Позже Нотту приспичило сменить свой вкус в сигаретах, а Аида нигде не могла такие найти.       Аида провела большим пальцем по упаковке, рассматривая аккуратные золотистые буквы. Ну надо же, какая трагедия, бедный Сириус Блэк обронил сигареты. Какая досадная случайность.       Тяжело выдохнув, без капли раскаяния, она уже быстро сунула пачку в карман пижамных штанов. После чего совершенно невозмутимо развернулась. Будто она только что не своровала дорогущие сигареты у одного из самых известных студентов Хогвартса, и будто ее совесть совершенно чиста.       Но предательская и довольная, кошачья ухмылка сама собой нарисовалась на ее лице.