Сложно любить Бродягу

В кухне дома номер двенадцать на площади Гриммо царило тягучее напряжение, какое бывает, когда все уже в сборе, но дело никак не начинается. Пламя под закопчённым котлом лениво лизало чугунное днище, длинный деревянный стол, способный вместить дюжину человек, был почти полностью занят, и только один стул — по левую руку от хозяина дома — сиротливо пустовал, немым укором пунктуальности. Во главе стола, словно капитан на мостике, восседал Альбус Дамблдор. Длинная седая борода его покоилась на животе, а пальцы сомкнутых в замок рук слегка постукивали друг о друга — единственный признак того, что даже его безграничное терпение не бесконечно. Напротив, в другом конце, развалился на стуле Сириус Блэк. Вид у него был мрачный и затравленный: любое собрание в этом доме, насквозь пропитанном воспоминаниями о ненавистном детстве, давалось ему нелегко. Рядом с ним сидел Римус Люпин — спокойный, как всегда, чуть бледнее обычного, но с каким-то особым выражением тихой сосредоточенности. Его рука, лежавшая на столе, почти касалась пальцев сидевшей подле него молодой женщины с ярко-розовыми волосами, которые сегодня вечером она сменила на кричаще-фиолетовый оттенок. Нимфадора Тонкс ловила на себе полные теплого неодобрения взгляды матери, Андромеды Тонкс, но делала вид, что не замечает их. Чуть дальше расположился Кингсли Бруствер — единственный, чья осанка оставалась величественной даже на кухонной табуретке; серьга в его ухе поблескивала в свете свечей. — Тридцать четыре минуты, — голос Аластора Грюма прозвучал резко, словно удар кремня о кремень. Он сидел слева от Дамблдора, и его магический глаз совершал медленный, завораживающий оборот вокруг своей оси, пока здоровый, тёмный и блестящий, буравил взглядом пустой стул. Когтистая лапа, заменявшая ему руку, выбивала на столешнице нервную дробь. — Тридцать четыре минуты, Дамблдор. Во времена Первой войны за такую беспечность мы бы уже лишились явки и, возможно, головы. — Брось, Аластор, — подала голос Молли Уизли, нервно разглаживая и без того безупречно чистую скатерть. Её рыжие волосы, обычно уложенные в аккуратный пучок, сегодня выбивались из причёски — верный признак крайнего волнения. — Девочка никогда не опаздывала. Мало ли что могло случиться. Ты же знаешь, какие сейчас времена — Пожиратели рыщут повсюду, любой переулок может оказаться ловушкой. — Ей тридцать два, Молли, — мягко, но с чуть заметной ноткой металла в голосе напомнил Римус. — Она взрослая ведьма. В состоянии постоять за себя. — Постоять за себя? — вкрадчиво, почти шелестяще, вклинился голос, от которого у любого, кто учился в Хогвартсе, тут же свело бы челюсти. Северус Снейп стоял, прислонившись к буфету позади Дамблдора, скрестив руки на груди. Тень, отбрасываемая его крючковатым носом, падала на поджатые в усмешке губы. — Ваша вера в компетентность гриффиндорцев, Люпин, всегда была несоизмерима с их реальными способностями. Я более чем уверен, что эта — он выделил слово с особым, почти осязаемым презрением, — особа, совершенно забыла о времени, увлёкшись покупкой какого-нибудь легкомысленного предмета гардероба. — Да что ты говоришь, Снейп, — огрызнулся Сириус, не глядя на него. Его взгляд был прикован к пустому месту рядом, и в серых глазах читалась плохо скрываемая тревога. — Сам-то небось по полчаса перед зеркалом крутишься, волосы укладываешь. Ещё немного и даже Люциуса переплюнешь. Снейп открыл было рот, чтобы ответить колкостью, которая, без сомнения, была бы в разы ядовитее, но его перебил звук. Где-то наверху, в прихожей, хлопнула входная дверь. Старый дом тут же отозвался гулом и скрипом половиц, а затем послышались шаги — быстрые, неровные, каблуки стучали вразнобой, словно их обладательница пританцовывала на ходу. К шагам примешивались приглушённое хихиканье и шорох бумажных пакетов, которые явно тёрлись друг о друга. Наконец дверь на кухню распахнулась, и на пороге возникла женщина. Вид у неё был, мягко говоря, экстравагантный. Её тёмные волосы, обычно заплетённые в тугую, практичную косу, сегодня были переброшены через плечо небрежно и украшены на концах какими-то перьями, которые при каждом движении рассыпали крошечные золотые искры. В руках она держала, прижимая к груди, как величайшее сокровище, гору пакетов из «Волшебных Вредилок Уизли» и «Платья от мадам Малкольм», что само по себе было странным сочетанием. Щёки её пылали ярким румянцем, а глаза блестели, рассеянно и возбуждённо скользя по лицам собравшихся, пока не остановились, слегка остекленев, на хмуром лице Сириуса. — Всем доброго вечера! — пропела она, грациозно, насколько это возможно с таким грузом, проскальзывая на свой стул рядом с Блэком. От неё пахнуло морозной свежестью и чем-то сладким, приторно-ягодным, — запахом, от которого Дамблдор, прикрыв глаза, едва заметно повел носом. — Я прошу прощения, — Снейп процедил это, не разжимая зубов, пригвождая её взглядом, способным заморозить пламя в камине. И будь сейчас в комнате Невил он бы точно не выдержал такого взгляда, свалившись в обморок. — Ваше опоздание, мисс, стоило нам всем тридцати восьми минут драгоценного времени. Полагаю, у вас есть невероятно веская причина, из разряда спасения мира от неминуемой гибели? Она повернула к нему голову, и на лице её расцвела широчайшая, совершенно не свойственная ей улыбка. — Я про-шу про-ще-ни-я, — произнесла она, коверкая слова на манер капризного ребёнка и выпятив нижнюю губу. Этот жест был настолько чужд её обычной, чуть сдержанной и ироничной манере общения, что Тонкс, не сдержавшись, издала короткий, лающий смешок, который тут же попыталась замаскировать под кашель. Молли переглянулась с Артуром, который лишь беспомощно поправил очки, сдвинув их на кончик носа. Она вдруг резко переключила своё внимание на мужчину, сидящего рядом с ней. Улыбка сползла с её лица, сменившись выражением преувеличенной, театральной заботы. — А вы, мистер Блэк, ничего не скажете? — её голос зазвучал громче, приобретая опасные, вибрирующие нотки, сравнимые с натянутой струной арфы, готовой вот-вот лопнуть. Она подалась к нему всем корпусом, и её плечо почти коснулось его рукава. — Я вас не задерживаю? И вы никуда не опаздываете? Сириус нахмурился, инстинктивно отстраняясь. Его темные выразительные брови, сошлись на переносице в одну линию. — Нет, — ответил он медленно и озадаченно. — Никуда я не опаздываю. — Да? — она картинно изогнула бровь. — А как же встреча в кафе? У вокзала Кингс-Кросс? Или что, она отменяется? Может, голубки поссорились? В кухне повисла такая тишина, что стало слышно, как в углу скребётся одинокий жук-древоточец. Кингсли выпрямился на своём стуле, его взгляд стал острым, как лезвие. Грюм, который до этого с ворчанием поправлял свою деревянную ногу, застыл, уставившись на сцену здоровым глазом, в то время как магический вытаращился куда-то в потолок, вращаясь в полнейшем недоумении. Снейп чуть сместился в тени буфета, и на его тонких губах заиграла тень удовольствия — он, как никто другой, умел ценить чужое унижение, особенно если оно касалось одного из мародёров. Сириус побледнел, затем на его скулах заиграли желваки. — Ты подслушивала? — спросил он тихо, и в его голосе было куда больше угрозы, чем в любом крике. — Я? Подслушивала? — она резко отшатнулась, словно он дал ей пощёчину. А затем, уперев руки в стол, она вскочила на ноги. Стул с грохотом отъехал назад. Движение было слишком резким, слишком размашистым; она покачнулась, и ей пришлось ухватиться за край стола, чтобы удержать равновесие. Пакеты, лежавшие у неё на коленях, посыпались на пол, и один из них, из лавки Олливандера, издал протяжный, заунывный свист. И в этот момент абсолютно до всех, включая Дамблдора, который поверх своих очков-половинок смотрел на происходящее с выражением глубочайшего интереса, дошла наконец, причина столь странного поведения волшебницы, она была пьяна. В доску, безнадёжно пьяна, от неё за милю разило сливовым виски и клубничным ликёром. — Это вы шептались так, что было слышно в Хогвартсе! — выкрикнула она, и её голос эхом разнесся по кухне, отразившись от каменных стен. — «Дорогая Миранда, позвольте выразить вам мое почтение, вы сегодня ослепительны, позвольте подарить вам эти чудные гвоздики!» — процитировала она, нарочито понижая голос до карикатурного баритона и растягивая слова. Нимфадора Тонкс смотрела на неё, широко раскрыв глаза, которые на мгновение стали точь-в-точь такого же фиолетового цвета, как её волосы. А затем, не удержавшись, присвистнула — коротко, восхищённо, как свистят на рок-концерте после особенно удачного гитарного соло. Снейп сделал шаг вперёд. Его чёрная мантия колыхнулась, как крыло гигантской летучей мыши. Его терпение, никогда не отличавшееся ангельскими свойствами, окончательно лопнуло. Собрание и так было нарушено, и он намеревался положить конец этому балагану, применив самый едкий сарказм из своего богатого арсенала. Он уже открыл рот, чтобы произнести что-то убийственное, но женщина, заметив его движение, повернулась к нему всем корпусом. Её глаза, всё ещё блестящие и рассеянные, на мгновение сфокусировались на нём. И, не дав ему произнести ни звука, она сделала то, чего от неё не ожидал никто — и в первую очередь сам Снейп. — О, профессор Снейп! — воскликнула она, в её голосе не было ни капли страха, присущего студентам нелюдимого профессора. Не было в нём и ненависти, пропитывающей каждое слово Сириуса Блэка, обращенное к Снейпу, только какая-то пьяная, беспардонная фамильярность. — Подержите, пожалуйста, вот это! Будьте так добры. И прежде чем он успел возразить, отшатнуться или наложить на неё парализующее проклятие, она всучила ему в руки несколько бумажных пакетов. Снейп чисто рефлекторно, с ловкостью зельевара, привыкшего ловить падающие колбы с драгоценными ингредиентами, вцепился в них обеими руками. Пакеты были лёгкими, невесомыми, от них пахло корицей новой одеждой и чем-то ещё. Он застыл, прижимая к груди яркую, шелестящую гору. Выражение глубочайшего, неподдельного шока, промелькнувшее на его бледном лице, было настолько нехарактерным и человечным, что Артур Уизли, не сумев сдержаться, издал сдавленный смешок, который поспешил превратить в приступ кашля, уткнувшись в воротник своей мантии. Римус прикрыл рот ладонью, а в уголках его глаз собрались лучики морщинок. Даже Грозный Глаз, казалось, был впечатлён. — М-да, мистер Блэк, — она снова повернулась к Сириусу, и её голос дрогнул. Злость уступила место глубокой, неподдельной обиде, которая сквозила в каждом слове. Она попыталась принять гордый вид, но её выдавали предательски дрожащие губы. — А раньше вы дарили женщинам розы. Помните? Белые розы. А гвоздики — это от бедности? Или их так обожает ваша новая пасся? Сириус смотрел на неё, и в его серых глазах медленно проступало понимание. Он перестал хмуриться, и теперь его лицо выражало лишь крайнюю степень изумления, смешанного с растерянностью. — Ты о чём? — спросил он почти беспомощно. — Какие гвоздики? Миранда? Я… Мерлин, да я просто, как мужчина, который… ну, единственный, кто там был, не считая Лунатика, а он, как всегда, постеснялся, — он бросил быстрый взгляд на Римуса, ища поддержки, — решил подарить ей цветы. В знак уважения ко дню работников Министерства. Это была просто вежливость! — А она работник Министерства? — женщина горько усмехнулась, посмеиваясь. — Подумать только. — Она заведующая библиотекой в отделе правопорядка, — медленно, будто разговаривая с ребёнком, произнес Сириус. — Большой начальник, однако, да? — она театрально кивнула, и перья в её волосах жалобно затрепетали. — Заведующая библиотекой звучит так внушительно. Не то что мы — просто рядовые, незаметные… — Я вообще не понимаю, чего ты так завелась! — взорвался Сириус, и в его голосе послышалось отчаяние. Он оглядел сидящих за столом, будто взывая к их разуму. Молли прижимала руки к груди, в её глазах стояли слёзы жалости — жалости не к нему, как с досадой понял Сириус, а к ней. Артур покачивал головой с мудрой печалью. Дамблдор же смотрел на происходящее с поистине клиническим интересом. — Тебе и не понять, — бросила она тихо, понурив плечи. Она резко развернулась, явно намереваясь гордо и трагично удалиться наверх, чтобы хлопнуть дверью своей спальни и уткнуться в подушку. Но, сделав шаг, она вспомнила о пакетах. Афинадора обернулась, и её взгляд, всё ещё сердитый и влажный от непролитых слез, упёрся в Северуса Снейпа, который так и стоял посреди кухни с дурацкой, цветастой грудой в руках, напоминая мрачного, облачённого в чёрное аиста, которому подкинули слишком яркую ношу. — И отдайте уже мои вещи! — её голос сорвался на фальцет. Она стремительно подлетела к нему, и Снейп, который не боялся ни Волан-де-Морта, ни Дамблдора, инстинктивно сделал крошечный шаг назад. — Что вы в них так вцепились, в самом деле? Она выхватила пакеты из его ослабевших рук. Снейп, наконец обретший свободу, выпрямился, пытаясь вернуть лицу привычное выражение холодного презрения, но щеки его под слоем восковой бледности горели, а ноздри хищного носа гневно раздувались. Не удостоив никого больше ни единым взглядом, женщина вздёрнула подбородок, развернулась на каблуках и скрылась в дверном проёме. Её шаги, всё такие же неровные, застучали вверх по лестнице, становясь всё глуше, и наконец где-то наверху с оглушительным грохотом, заставившим задребезжать кухонную утварь, хлопнула дверь. Повисла пауза. Она длилась ровно пять секунд. А затем Аластор Грюм, просоленный ветеран сотни магических битв, запрокинул голову и издал лающий, скрипучий смех. — Ну, Блэк! — прохрипел он, хлопнув себя по колену, и его магический глаз завращался с бешеной скоростью. — Тебя только что уложили на лопатки пьяной ведьмой, без палочки. Постоянная бдительность — вот чего тебе не хватает! Особенно когда дело касается женщин! Римус, который до этого мужественно сдерживался, не выдержал. Он тихо рассмеялся, качая головой. — Сириус, друг мой, — произнёс он, и в его голосе звучало искреннее, тёплое сочувствие, приправленное изрядной долей иронии, — должен тебе сообщить пренеприятнейшее известие. Ты, кажется, единственный во всей Британии, кто не знал. — Не знал чего? — голос Сириуса был хриплым. Он всё ещё смотрел на дверь, в которую она вышла, и вид у него был такой, будто его только что оглушили дубиной. — О, Мерлин, дай мне сил, — Тонкс закатила глаза и стукнулась лбом о плечо улыбающегося Римуса. — Дядя, кажется, у нас семейная слепота. Это передаётся по наследству, точно вам говорю. — Вы все великолепны, — раздался голос, подобный скрипу несмазанной двери. Все вздрогнули и повернулись к Снейпу, о котором, казалось, на мгновение забыли. Он отошёл к своему излюбленному месту в тени, поправляя манжет рубашки резким, злым движением. — Потрясающая демонстрация эмоционального интеллекта и выдержки. Я всегда знал, что от гриффиндорцев не стоит ждать ничего, кроме истеричных сцен и полного отсутствия самообладания, но сегодня вы превзошли даже мои самые смелые ожидания. Блэк, ваша способность быть слепым ко всему, что не касается вашего отражения в зеркале, воистину легендарна. А теперь, если цирк окончен и все примы откланялись, возможно, мы всё-таки перейдём к делу? Сами-Знаете-Кто, к моему глубочайшему сожалению, не берёт выходных, чтобы дать вам время разобраться в вашей личной жизни. Дамблдор, который на протяжении всей сцены не проронил ни слова, лишь наблюдая с непроницаемым, доброжелательным выражением лица, слегка пошевелился. Он поправил очки-половинки и бросил долгий, задумчивый взгляд на дверь, за которой скрылась их коллега. В его светло-голубых глазах промелькнуло что-то очень похожее на печальную мудрость человека, прожившего слишком долгую жизнь и видевшего слишком много разбитых сердец. — Северус, как всегда, в высшей степени точен, — произнёс он мягко, и его голос магическим образом разрядил оставшееся в воздухе электричество. — Однако замечу, что любовь — это комната, которую мы всегда должны оставлять незапертой в сердцах и для наших друзей, и для тех, кто ещё не понял, что они наши друзья. Итак, начнём, у нас есть новости о передвижениях лорда Волан-де-Морта. Кингсли, прошу вас. Все повернулись к Брустверу. Сириус, однако, последним отвёл взгляд от двери, за которой скрылась пьяная, обиженная женщина. В его груди, где-то глубоко под грудиной, занозисто засело чувство вины, смешанное с невероятной, сбивающей с толку растерянностью. Спустя несколько долгих часов собрание было завершено. Тяжёлые шаги Аластора Грюма, сопровождаемые ритмичным стуком его деревянной ноги, стихли за входной дверью последними. Артур и Молли трансгрессировали, предварительно заставив Сириуса пообещать, что он «непременно поговорит с бедняжкой». Снейп исчез раньше всех, не попрощавшись, лишь оставив после себя слабый запах зелий и ощущение ледяного неодобрения. Кингсли отбыл с Дамблдором, и их приглушённые голоса, обсуждавшие что-то чрезвычайно секретное, растворились в ночи. В кухне, освещённой теперь лишь догорающими углями в камине, остались только двое. Нимфадора Тонкс сидела на столе, болтая ногами, её волосы в полумраке приобрели глубокий, задумчивый синий оттенок. Римус стоял рядом, прислонившись к столу, его рука покоилась на её колене. — Думаешь, он поймёт? — тихо спросила Тонкс, глядя на лестницу, ведущую наверх. Римус вздохнул. Вздох этот был тяжёлым, полным той особой усталости, которая не имеет ничего общего с физическим изнеможением. — Сириус всегда был поразительно проницателен во всём, что касалось опасности, заговоров и тёмной магии, — ответил он, голос его звучал глухо. — Но когда дело касалось чувств… особенно чьих-то чувств к нему… он бывал слеп, как крот в солнечный полдень. Помню, на седьмом курсе одна рейвенкловка целый год подкладывала ему в сумку шоколадных лягушек с любовными записками, а он искренне считал, что это Джеймс так шутит. Тонкс тихо фыркнула, но тут же снова стала серьёзной. — Она ждала его восемнадцать лет, Римус. Он попал в Азкабан — она ждала. Он сбежал, прятался, сражался — она ждала. Она в Орден вступила только потому, что он в Ордене. Миссис Уизли говорит, что она отвергла четырёх чистокровных наследников, пока училась, и ещё трёх — после. И всё из-за него. — Знаю, — кивнул Римус. — Я иногда смотрел на неё и думал: Мерлин, да она же наша Мародёрша, и как только умудрилась влюбиться в Бродягу — это же надо было так вляпаться. Тонкс повернулась к нему и внимательно посмотрела в его янтарные глаза, в которых плясали отблески углей. — Ты ведь тоже так делал, да? Ждал, думал, что недостоин, отталкивал. Римус помолчал, а затем поднёс её руку к губам и тихо поцеловал пальцы. — Поэтому я сейчас здесь, — сказал он просто. — Может, и Сириусу пора перестать убегать. Наверху, в одной из бесчисленных комнат старого дома Блэков, царил полумрак. Плотные зелёные шторы, доставшиеся в наследство от матери Сириуса и провонявшие нафталином и вековой пылью, были задёрнуты неплотно, и сквозь щель пробивалась узкая полоска лунного света, рассекавшая комнату надвое. В воздухе стоял тяжёлый, сладковатый запах сливового виски, смешанный с чем-то цветочным — её духами. «Флёр де Лис», вспомнил Сириус. Она пользовалась ими с пятого курса, и этот запах всегда, сколько он себя помнил, ассоциировался у него с чем-то тёплым, уютным, правильным. Хотя он никогда не задумывался, почему. Афинадора лежала на кровати, застеленной старым покрывалом с гербом Блэков, которое Сириус из чистой вредности не снял, а лишь перевернул изнаночной стороной вверх. Она лежала, свернувшись клубком, спиной к двери, и её тёмные волосы, освобождённые от перьев и заколок, рассыпались по подушке спутанными волнами. Платье, которое она надела утром — ярко-синее, с серебряной вышивкой по подолу, — было безнадёжно измято. Туфли сиротливо валялись посреди комнаты: одна у двери, другая под креслом. На прикроватном столике стояла пустая бутылка из-под огневиски, а рядом с ней — оплывший огарок свечи, давно погасший. Она не спала. Её дыхание было слишком прерывистым, слишком напряжённым, чтобы быть дыханием спящего человека. Плечи её, затянутые в синюю ткань, едва заметно вздрагивали — не то от холода, не то от сдерживаемых слёз. Дверь скрипнула, но она не обернулась. Скрипнули половицы под тяжёлыми шагами, она вновь не пошевелилась. Край кровати прогнулся под весом мужского тела, и пахнуло кожей, табаком и тем особым, неповторимым теплом, которое она узнала бы из тысячи. Сириус ничего не сказал. Вместо слов он просто лёг рядом с ней, прямо поверх покрывала, и одним движением сильных рук притянул её к себе, прижимаясь грудью к её спине. Его подбородок лёг в изгиб её шеи, а руки обвились вокруг талии, смыкаясь где-то на животе. Жест был собственническим, уверенным, почти инстинктивным — так обнимают то, что принадлежит тебе по праву, то, что ты боишься потерять. Афинадора замерла на одно короткое, бесконечное мгновение. А затем, не открывая глаз, словно во сне, она подалась назад, вжимаясь в него всем телом, и её спина наконец перестала быть напряжённой струной. Она обмякла в его руках, как человек, который слишком долго держал оборону, а теперь, когда осада кончилась, у него не осталось сил даже на то, чтобы поднять голову. Её холодные пальцы накрыли его ладони, лежащие на её животе, и слегка сжали их. Он был нужен ей. Он всегда был ей нужен. С первой их встречи в поезде, когда она ещё была глупой первокурсницей с косами до пояса, заблудившейся в коридоре и врезавшийся в него. Блэк тогда перешёл на четвертый курс и был сказочно красивым. Он помог ей, объяснил куда идти, а сам испарился, словно бы его никогда и не было. С того самого момента он был ей нужен. — Знаешь, — произнесла неожиданно для них обоих Афинадора, её голос, завибрировал словно бы из глубины, приглушённый подушкой. — Говорят, что в жизни всё циклично, и я не стану это отрицать. — О чём ты? — непонимающе спросил Сириус. — В Хогвартсе ты не обращал на меня внимания, — произнесла она. В её интонации не было упрёка, просто констатация факта, горькая, как полынь. Сириус чуть крепче сжал её в объятиях. — Тебе было пятнадцать, — сказал он. — Мне — восемнадцать. Я был придурком, помешанным на квиддиче, розыгрышах и собственном величии. Ты была слишком маленькой для меня, и я бы никогда… — Без разницы, — перебила она его, и в этом коротком слове была целая вселенная: и детские обиды, и подростковые мечты, и взрослое, выстраданное одиночество. — Без разницы, сколько мне было, дело не в возрасте. Дело в том, что на собраниях ты игнорируешь меня, делаешь вид, что я — пустое место, что меня нет. Но по ночам… по ночам ты спишь в моей кровати. Последние слова она произнесла почти шёпотом. Сириус помолчал. Он уткнулся носом в её волосы, вдыхая запах «Флёр де Лис», смешанный с виски, и его грудь тяжело вздымалась за её спиной. — Ну, технически, — произнёс он наконец, и в его голосе прорезалась та самая интонация, знакомая ей с юности, — мальчишеская, дерзкая, чуть насмешливая, от которой у неё всегда подкашивались колени, — технически это моя кровать, вообще-то, если быть дотошным. Афинадора хмыкнула, короткий смешок, похожий на всхлип, вырвался из её груди. Она вдруг поняла, что плачет, и плакала, наверное, уже давно — подушка под щекой была влажной. Но это были не горькие слёзы обиды, которые она проливала весь вечер. Это были слёзы облегчения. Она повернулась в его руках, медленно, неуклюже, уворачиваясь от его подбородка и едва не заехав ему локтем в нос. Кровать жалобно скрипнула под их переместившейся тяжестью. И вот она уже лежала лицом к нему, так близко, что их носы почти соприкасались, и в полумраке её глаза, заплаканные, но ясные, смотрели прямо в его серые, которые сейчас казались почти чёрными. Она подняла руку и медленно, почти благоговейно провела кончиками пальцев по его щеке. Подушечки закололо от жёсткой щетины — Сириус не брился уже дня три, и тёмная тень на его подбородке и скулах делала его лицо ещё более резким, мужественным, опасно красивым. — Ты идиот, Блэк, — сказала она. Голос её дрогнул, но она улыбалась, слабой, измученной, но счастливой улыбкой. — Ты мне это уже говорила, — напомнил он. Его рука переместилась с её талии на спину, прижимая её ещё ближе. — Сегодня на кухне, при всём честном народе. Кажется, ты ещё назвала меня слепым болваном и обвинила в любви к гвоздикам. — Тогда идиот вдвойне, — прошептала она. И, не дав ему ответить, подалась вперёд, сокращая и без того ничтожное расстояние между ними до нуля. Их губы встретились. В этом поцелуе не было ни нежности первого признания, ни робости подростковой влюблённости. Только вкус сливового виски на её губах смешался с вкусом табака на его, и это сочетание, горьковатое, терпкое, показалось им обоим самым совершенным вкусом на свете. Сириус ответил немедленно. Его рука скользнула вверх по её спине, зарываясь пальцами в спутанные волосы на затылке, чуть сжимая их, фиксируя её голову на месте, будто он боялся, что она снова исчезнет, снова убежит, хлопнет дверью и оставит его одного в этом проклятом доме, полном призраков. Он навис над ней, опираясь на локоть, и теперь она была под ним, прижатая к матрасу тяжестью его тела, и это было именно то, чего она хотела сейчас. Платье зашуршало, сминаемое нетерпеливыми движениями. Пуговицы на его рубашке, казалось, расстегнулись сами собой, повинуясь скорее магии момента, чем ловкости пальцев. Она выгнулась ему навстречу, и тихий стон сорвался с её губ, заглушённый поцелуем. За окном, за тяжёлыми зелёными шторами, луна продолжала свой путь по небу, заливая серебром площадь Гриммо, безмолвный сквер и мрачные фасады домов, притворяющихся невидимыми. Где-то внизу Римус и Тонкс, должно быть, всё ещё сидели на кухне, но звуки старого дома, его скрипы и вздохи, надёжно хранили тайну верхней комнаты. Даже портрет Вальбурги Блэк, словно почуяв нечто, что не вписывалось в её картину мира, хранил угрюмое молчание. Гораздо позже, когда дыхание выровнялось, а сердца перестали колотиться как сумасшедшие, они лежали, переплетённые друг с другом так тесно, что невозможно было понять, где заканчивается он и начинается она. Лунная полоска на полу сдвинулась на несколько дюймов, и теперь освещала край брошенного на пол платья и забытый кожаный ремень. Одеяло непостижимым образом оказалось на полу, но холода никто не чувствовал. Афинадора лежала, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, вдыхая запах кожи и табака, и её пальцы лениво вырисовывали невидимые узоры на его груди. Сириус смотрел в потолок, и в его глазах, ставших теперь спокойными и задумчивыми, не было и тени сожаления. — Я люблю тебя, — сказала она, даже не сказала — выдохнула в его кожу. Просто, буднично, как говорят «сегодня дождь» или «чай слишком горячий». Как истину, не требующую доказательств. — Я люблю тебя восемнадцать лет, Сириус Блэк. С тех пор, как ты разбил нос Нотту за то, что тот толкнул меня с лестницы. Я не говорила тебе этого на пятом курсе, потому что ты всё равно бы не услышал. Потом ты сидел в Азкабане, и я говорила это в пустоту, каждое Рождество, каждый твой день рождения. Я думала, что никогда не смогу сказать тебе это в лицо. Она приподняла голову и посмотрела на него, Сириус хмурился, старательно отводя взгляд в сторону. В её глазах, всё ещё покрасневших и припухших от слёз, светилась удивительная, спокойная сила. За тридцать два года Афинадора поняла одну простую, жестокую истину: сложно любить того, кто не любит тебя в ответ, ослепительно больно. Каждый день — как хождение по раскалённым углям. Но ещё она поняла, что ничего другого она не умеет. Она будет любить этого идиота, этого слепого, невыносимого, прекрасного человека до конца своих дней.