I bite

***

Шерлок ненавидел метафоры. Всегда считал, что можно найти любой удобный способ, чтобы объяснить свои чувства, — конкретный, точный, без этой слащавой образности, которая только запутывает. А если не можешь найти нужных слов, лучше промолчать, чем выворачивать душу наизнанку перед кем попало. Только вот раскрыться так, чтобы эту душу приняли и не отвергли, Холмсу казалось задачей куда более сложной, чем просто не использовать ненавистные сопливые выражения. Он скорее согласился бы на вскрытие без анестезии, чем на откровенный разговор о том, что творится у него внутри. Он всегда был один. В детском саду, по словам брата и матери, он держался особняком — не играл с другими детьми, не плакал, когда его забирали, просто сидел в углу и рассматривал книжки с картинками. В школе он сидел за последней партой, и никто не пытался занять место рядом. В университете — та же история. Шерлок привык к одиночеству, привык к тому, что он не приспособлен для того, чтобы люди его понимали, а он, в свою очередь, не способен понять их. Это было заложено глубоко внутри — та самая формирующая личность социопатия, то самое «горе от ума», которое одновременно приносило неудобства, но имело и свои преимущества. Только с каждым годом Шерлок замечал эти преимущества всё реже. И вот в его жизни появился Уильям. Тихий, спокойный, чуткий — тот, кто понимал его с полуслова, кто не требовал объяснений там, где их не могло быть. Это было удивительно — наконец найти кого-то настолько близкого по духу, и сойтись с этим человеком казалось Шерлоку до сих пор чем-то нереальным, почти непостижимым. Будто он такого не заслужил. Эта мысль появилась не вчера — она зрела внутри него долго, постепенно, как гнойник, который рано или поздно должен был прорваться наружу. Не в его характере было держать в голове подобное, но, может быть, рано или поздно это всё должно было вылезти — то, что пряталось глубоко внутри и никогда не высовывалось на всеобщее обозрение. — Если хочешь, мы можем поговорить. Уильям гладит Шерлока по волосам настолько медленно и нежно, что Холмс боится лишним движением или словом прекратить это. Лежать на коленях у того, кого он недавно вытаскивал из воды и кричал, что его жизнь имеет смысл, — странное чувство. Будто теперь Шерлок должен продолжать оставаться сильным. Будто после той истории для слабости не осталось места. Будто теперь он должен держать лицо, быть главной поддержкой и опорой, даже когда внутри всё разваливается на части. Но он всё ещё человек. Он не робот без чувств и эмоций, как бы ни хотел убедить в этом всех вокруг. И Холмс молчит. Потому что он привык отталкивать, а не разговаривать начистоту. Потому что каждое слово, произнесённое вслух, становится уязвимостью, которой можно воспользоваться. А Шерлок не хочет его отталкивать — он боится потерять Уильяма. В принципе подорвать доверие и ранить Мориарти для Холмса было страшнее, чем прыгать за ним в воду. Но не страшнее мысли о том, что тогда, в тот день, он мог потерять его навсегда. — И о чём же? — наконец устало интересуется Шерлок, чувствуя, как родные пальцы перебирают его волосы, распутывая узлы и заботливо разглаживая пряди. — Я просто устал, Лиам. Нечего беспокоиться. Уильям не верит, что дело только в этом. Работа действительно утомляла их двоих — бесконечные расследования, бумаги, бессонные ночи и холодный чай на кухне в четыре часа утра. Но усталость всегда выглядела иначе — в ней была опустошённость, а не эта глухая, вязкая тоска, которую Шерлок пытается спрятать за ровным тоном. А сегодня Холмс просто подошёл, молча лёг и позволил распустить свои волосы. Он всегда справлялся со всем в одиночку. Молча. Это была его натура — терпеть, не показывать, что внутри всё горит и рушится. Порой оставаться наедине со своими мыслями было полнейшей ошибкой. Сразу начинается бесконечное самокопание, которое затягивает тебя, словно болото, на самое дно. Сначала ты просто анализируешь свои поступки, потом начинаешь винить себя за них, потом убеждаешь себя в том, что ты не заслуживаешь ничего хорошего. И когда эта мысль закрепляется в голове, выбраться из неё почти невозможно. Потом думаешь, что легче жилось, когда ты вообще не обращал на проблемы внимания — пусть они существуют, лишь бы новая волна переживаний не накрыла в очередной раз с головой. — Ты хороший человек, Шерли. Он вздрогнул от этих слов. Показалось, будто даже дыхание остановилось, а мысли вновь спутались, превратившись в бессвязный шум. Уильям попал в самую точку, в самое ранимое место, и всё благодаря одной фразе — это он умел делать профессионально. Не давить, не спрашивать напрямую, просто осторожно коснуться того, что болит. — Не ври ни себе, ни людям, — ответил Холмс, не веря сказанному, хоть оно и прозвучало от самого близкого человека. Голос его был глухим, почти безжизненным. — Ты знаешь, кто я. Ты видел, как я отталкиваю людей. — Я видел, как ты спасаешь людей, — тихо возразил Мориарти. — Я видел, как ты вытаскиваешь их из огня, из воды, из собственных глупостей. Я видел, как ты платишь за чужие ошибки и не просишь ничего взамен. Это не делает тебя плохим человеком, Шерли. — Тогда почему я чувствую себя чудовищем? — Шерлок произнёс это почти шёпотом, и в голосе его не было надрыва — только тихая, выжженная усталость. Он не понимал, почему не верит этим словам. Он помог стольким людям своими расследованиями, что по пальцам не пересчитать. Спас жизни, вернул справедливость, наказал виновных. Но всё равно его мучили сомнения. Он ведь отталкивает. Он ведь кусается. Защищается прежде, чем кто-то успевает ранить его. И в этом бесконечном беге впереди своей боли он терял себя, своё человеческое лицо, становился тем, кого боялись, а не тем, кого любили. — То, что ты отличаешься от других, не делает тебя плохим, — продолжал Мориарти, запрокидывая голову на спинку дивана и закрывая глаза. — Ты просто другой. И это не недостаток, Шерли. Это только притягивает. — Пока я не начинаю «кусаться», — Шерлок поморщился, то ли от употребления метафоры, то ли от очередного осознания своих действий со стороны. Он ненавидел эти образные сравнения, но иногда они были единственным способом объяснить то, что он чувствовал. — Это просто защитный механизм, Лиам. Чтобы никто не начинал нападать первым. Если я сделаю больно первым, мне не придётся ждать, когда сделают больно мне. — И он работает? — Ещё как, — Шерлок усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Уильям невольно открыл глаза и посмотрел вниз. — Ты не замечал, сколько людей от меня шарахается? Это работает, Лиам. Я создал вокруг себя стену, и никто не пытается её перелезть. — Никто кроме меня. — Кроме тебя, — тихо согласился Шерлок, и в этом признании было что-то такое, что заставило Уильяма улыбнуться — грустно, но тепло. — Значит, я исключение? — Ты всегда был исключением. Шерлок говорил это почти неосознанно, чувствуя, как на него накатывает та самая тёплая, вязкая усталость, которая обычно предшествует глубокому сну. Он уже почти провалился в неё, когда почувствовал, как Уильям наклоняется и целует его в макушку — мягко, почти невесомо, как благословение. — Ты не чудовище, Шерли, — прошептал Мориарти, убирая прядь волос с его лица. — Ты просто человек, который слишком боится быть раненым. И это нормально. Шерлок не ответил — он уже засыпал, чувствуя, как пальцы Уильяма продолжают перебирать его волосы, как тёплое дыхание касается его кожи. И в этой тишине, в этом спокойствии, он впервые за долгое время позволил себе просто быть. Не защищаться. Не кусаться. Просто быть рядом с тем, кто принял его таким, какой он есть. Но я не злой человек, — думал он, проваливаясь в сон, и эти слова казались ему одновременно правдой и ложью. Я не знаю, почему «кусаюсь». И в этом незнании заключалась вся его боль. Он не понимал, зачем отталкивает людей, которые пытаются быть рядом. Не понимал, зачем делает больно тем, кто его любит. Не понимал, почему его первая реакция на любую близость — защита, укус, бегство. Это было глубже логики, глубже дедукции, глубже всего, что он мог проанализировать. Это была та самая темнота, которую он не мог осветить даже самым ярким светом своего разума. И пока он спал на коленях Уильяма, чувствуя, как чужие пальцы гладят его по голове, Шерлок впервые позволил себе не искать ответы.