Учиха: До рассвета

Утро после похорон в клановом квартале пахло мокрой землёй, ладаном и недосказанными словами. У дома Тэнмы уже сняли часть тёмных тканей, но следы вчерашнего остались: примятая трава у ворот, пустая чаша для благовоний на крыльце, циновки, сложенные у стены. Люди проходили мимо тише обычного. Даже дети во дворах говорили вполголоса, будто крик мог вернуть вчерашний плач. Я стоял у края улицы и смотрел на дом Шисуи. Идти туда сразу было плохой мыслью. Вокруг слишком много глаз. После смерти шиноби к дому приходят родственники, соседи, люди из полиции, старшие клана, те, кто правда скорбит, и те, кто собирает слухи. Шисуи вчера пробудил шаринган. Один томоэ в четыре года. Если это станет разговором у ворот, к вечеру о нём узнает половина квартала. К утру — те, кому знать нельзя. Шинген вышел из боковой улицы и остановился рядом. — Рёта-сама ждёт, — негромко произнёс отец. — Шисуи тоже там? — спросил я. — Дома. Утром глаза выключил сам. Я выдохнул. Значит, вчера был только первый срыв. Эмоции, боль, шок, слишком резкий запуск чакры в глазах. Сегодня контроль уже появился. — Он в порядке? Отец посмотрел на дом: — Нет. Я кивнул. В таких вопросах честный ответ обычно самый короткий. Мы прошли к старому архивному двору. Там почти никто не тренировался: слишком близко к складам полиции, слишком далеко от общих площадок, стены высокие, деревья старые, ворота узкие. Место забытое, удобное. Клан вообще умел прятать нужное за словом «старое». Внутри уже были Рёта и мать Шисуи. Она сидела на низкой скамье, держа руки на коленях так крепко, что пальцы побелели. Лицо бледное, глаза красные. Рёта стоял у стены с тростью, сухой и прямой, будто возраст касался только кожи, а всё остальное в нём давно стало сталью. — Пришли, — глухо сказал старик. Шинген поклонился: — Рёта-сама. Я тоже склонил голову. Мать Шисуи посмотрела на меня. — Он спрашивал тебя, — голос у неё был ровный. Слишком ровный. Так говорят люди, которые держатся за форму слов, чтобы внутри всё не развалилось. — Я зайду к нему, — ответил я. — Он хочет тренироваться. Шинген нахмурился: — Сегодня? Она горько усмехнулась. — Он сказал: «Если глаза появились, надо понять, как ими пользоваться». Ему четыре года, Шинген. Четыре. Рёта опустил взгляд: — Поэтому мы здесь. Женщина подняла голову: — Фугаку должен знать. Шинген замер. Я промолчал. Рёта ответил спокойно, без нажима: — Фугаку — глава клана. Со временем узнает. — Со временем? Это шаринган моего сына. — Именно. — Это кровь его отца. — И приманка для чужих рук. Она резко встала. — Мой сын вчера потерял отца. Я не позволю говорить о нём как о вещи. Рёта даже не моргнул. — Тогда не отдавайте его людям, которые сделают именно это. Тишина ударила жёстко. Мать Шисуи отвернулась. Плечи дрогнули, но она удержалась. — Вы думаете, в клане донесут? — спросила она. — Думаю, в клане есть люди, через которых наружу уходит больше, чем должно, — ответил старик. — Иногда намеренно. Иногда из гордости. Иногда из глупости. Для результата разницы мало. Шинген тихо добавил: — После миссии Тэнмы документы уже проверяют. — Проверяют, — согласился Рёта. — И найдут чистые печати, правильные подписи, аккуратный маршрут. Я вспомнил Сатору у дерева. Потом Тэнму. Два тела, две дороги. Мать Шисуи села обратно. — Что вы предлагаете? Рёта повернулся к площадке. — Скрыть пробуждение. На людях — обычные тренировки. Здесь — контроль шарингана. Коротко, осторожно, без зрителей. Первые дни Шинген смотрит периметр. Я буду приходить, когда смогу. Она посмотрела на меня: — А Рю? Рёта задержал взгляд на мне. — Рю умеет больше, чем показывает. Шинген недовольно повёл плечом, но промолчал. Рёта продолжил: — И Шисуи слушает его. Иногда это важнее возраста наставника. — Он сам ребёнок, — напомнила женщина. — Да. — Старик произнёс это тяжело, без спора. — Поэтому взрослые будут рядом. Но первый голос Шисуи сейчас услышит от него. Мать Шисуи долго смотрела на меня. — Не гони его. — Не буду, — пообещал я. — Если он начнёт злиться, останови. — Постараюсь. Рёта скривился. — Прекрасное слово. Все молодые его любят. Оно звучит как обещание с дырой посередине. Я удержался от вздоха. — Остановлю. — Лучше, — отрезал Рёта. Мать Шисуи вдруг спросила: — Ему будет больно? Шинген ответил первым: — Глаза будут уставать. Голова тоже. Первые тренировки короткие. Она кивнула, но взгляд не стал спокойнее. Рёта подошёл к ней ближе. — Ваш сын талантлив. Очень. Клан однажды будет этим гордиться. Она подняла глаза. — А вы? — А я уже боюсь. Такой ответ она явно не ждала. Старик опёрся на трость. — В этом клане появилось два слишком ранних гения. Рю и Шисуи. Один уже думает больше, чем говорит. Второй вчера потерял отца и сегодня хочет стать сильнее. Если дать клану радоваться слишком громко, дети быстро окажутся там, где взрослым удобно ими гордиться издалека. Шинген сжал челюсть: — Я закрою Рю. — Закрой обоих, если сможешь, — Рёта повернулся ко мне. — А ты запомни. Шисуи тянется к тебе. Это не право командовать. Это обязанность держать руку мягче. — Понял. — Снова это слово. — Услышал. — Уже лучше. Разговор закончился без красивой точки. Взрослые редко ставят точки, когда речь о детях и войне. Они просто расходятся с новыми тяжёлыми задачами в руках. Днём была тренировка команды Арасэ. Я пришёл вовремя, но внутри всё ещё стоял двор Шисуи: пустая чаша, запах ладана, красные глаза ребёнка, которые вчера испугались сами себя. Такэо заметил первым. Конечно. Он вообще часто замечал не то, что надо, но иногда попадал в цель. — С тобой что? — Ничего. — Врёшь. Миэ посмотрела на меня внимательнее: — Что-то случилось в клане? — Всё в порядке, — отмахнулся я. Такэо нахмурился: — У тебя лицо не «в порядке». — Моё лицо редко всем нравится. — Обычно оно раздражает. Сегодня другое. Миэ тихо окликнула его: — Хаяси. Он бросил на неё удивлённый взгляд: — Что? Она чуть покачала головой. Такэо замолчал. Не сразу, но замолчал. Арасэ стоял у столба, перебирая учебные кунаи. Он слышал всё. — Размялись, — бросил он. — Пары меняются каждые три минуты. Учиха сегодня без командования. Такэо удивился: — Почему? — Потому что я так сказал. Хорошая причина, пользуйся. Я всё понял. Арасэ увидел, что голова у меня занята, и убрал с меня роль, где ошибка потянет за собой остальных. Без вопросов. Без «поговорим о чувствах». Фронтовики иногда гуманнее добрых людей, просто делают это так, будто режут ремень ножом. Тренировка прошла тяжело. Такэо работал с напором, но уже не летел вперёд без оглядки. Миэ чаще говорила вслух то, что видит. Арасэ несколько раз заставлял нас повторять одну связку: смена позиции, прикрытие, отход. Я двигался нормально, но пару раз запоздал с реакцией на команду Миэ. Она заметила. Такэо тоже. Никто не сказал ни слова. В конце Арасэ отпустил их раньше, а меня задержал. — Учиха. — Да? Он складывал учебные кунаи в ткань и даже не смотрел на меня. — Если это полезет на миссию, скажешь. — Не полезет. — Я не спрашивал, что ты хочешь. Я помолчал, принимая его правоту. — Скажу. — До миссии можешь молчать, — он завязал ткань узлом. — И поешь. У тебя лицо человека, который решил заменить сон упрямством. — Вы все сговорились? — Мир иногда повторяет очевидное, когда человек делает вид, что не слышит. На этом он ушёл. К вечеру я пришёл на скрытую площадку. Шинген проверял ворота. На косяке уже стояла простая печать: не барьер против врага, а предупреждение от случайного входа. Рёта сидел в тени под навесом. Выглядел так, будто задремал. Верить этому было бы глупее, чем спорить с Нара о пользе лежания. Шисуи пришёл с матерью. Он был бледный, глаза чёрные, лицо упрямое. После вчерашних слёз веки чуть припухли. В руке он сжимал тренировочный кунай из дерева. Держал слишком крепко. Мать остановилась у ворот. — Я буду рядом. Шисуи не обернулся. — Я знаю. Она хотела коснуться его плеча, но остановила руку на полпути. Потом всё-таки провела пальцами по его волосам и ушла к Шингену. Шисуи подошёл ко мне. — Я готов. — К чему? — спокойно спросил я. Он нахмурился: — Тренироваться. — Это я понял. К чему именно? — К шарингану. — Включить можешь? Он кивнул. — Тогда включи. Красный цвет поднялся в глазах быстро. Один томоэ провернулся у зрачка. Шисуи задержал дыхание, будто ждал удара. — Дыши, — велел я. Он вдохнул рывком. — Всё слишком… — он замолчал, подбирая слово. — Много? — Да. Листья, пыль, твоя рука, там муравей на камне, у дедушки трость треснула снизу, у отца на столбе зарубка... Голос сорвался на слове «отца». Я не стал цепляться за это. — Выключи. Он зажмурился. Красный свет исчез, глаза снова стали чёрными. — Голова? — уточнил я. — Пока нормально. — Ещё раз. На три вдоха. — И всё? — разочарованно протянул он. — Пока да. — Я думал, ты научишь меня техникам! — Учу. — Я просто включаю и выключаю. — Именно. Шисуи насупился. — Скучно. — Скучное первым спасает на миссии. — Я не на миссии. — Поэтому у тебя есть время научиться скучному здесь. Он посмотрел на меня исподлобья, но включил шаринган снова. Три вдоха. Выключил. Потом ещё раз. На четвёртом разе пальцы дрогнули, и он потёр висок. — Хватит? — спросил он. — Ещё два раза. — Голова болит. — Тогда один. Он вскинул на меня глаза: — Ты уступил? — Я посчитал. — Так нечестно. — Добро пожаловать. В тени Рёта едва заметно хмыкнул. После контроля мы перешли к листьям. Я сорвал три сухих листа с нижней ветки и поднял руку. — Смотри. Назовёшь тот, который упадёт первым. — Легко. Я разжал пальцы. — Средний! — выкрикнул он. Но правый коснулся земли раньше. Шисуи нахмурился. — Ещё. Я поднял три новых листа. — Включай глаза. Он послушался. Я отпустил листья. — Левый. На этот раз угадал. — Почему? — спросил я. — Он повернулся ребром. Быстрее пошёл вниз. — Хорошо. Ещё. На пятой попытке он снова ошибся. На седьмой начал злиться. — Я видел всё! — В этом проблема. Он уставился на меня: — Как это проблема? — Глаза дают слишком много. Тело и голова выбирают. Смотри на главное. — А что главное? — Зависит от задачи. Сейчас — край листа и ветер. В бою — плечо, вес, рука с оружием. Шисуи вытер нос рукавом. — Значит, шаринган сам не побеждает? — Сам он только утомляет. — А все говорят, шаринган делает Учиха сильными. — Люди любят короткие фразы, Шисуи. — Почему? — Потому что от длинных надо думать. Шисуи впервые за вечер почти улыбнулся. Быстро спрятал, но я заметил. Следующее упражнение — учебный кунай. Я взял тупой деревянный клинок. — Я брошу мимо. Твоя задача — сказать, когда начался бросок. — Когда кунай полетит? — Поздно. До этого. Он свёл брови: — Как до этого? — Смотри на плечо. Я бросил медленно. Кунай прошёл в полуметре от него и ударил в землю. — Теперь? — Ты смотрел на кунай, — констатировал я. — Он летел! — Поэтому ты опоздал. — Ещё. Вторая попытка. Третья. На четвёртой Шисуи дёрнулся раньше броска. — Плечо, — сказал он быстро. — Ты поднял плечо. — Верно. — Значит, я увернулся бы? — От такого броска — да. — От настоящего? — Нет. Он откровенно обиделся. — Мог бы сказать приятнее. — Мог бы. Но пользы меньше. Шисуи пнул носком камешек. — Отец тоже так говорил. Тишина легла между нами мягко, но тяжело. — Про пользу? — спросил я. — Про то, что приятное часто мешает. Он говорил, мама ругается приятнее, поэтому я её слушаю хуже. Из-за ворот донёсся тихий вдох его матери. Она слышала. Я поднял кунай. — Ещё? Шисуи кивнул. На этот раз он смотрел правильно. Не идеально, но правильно. Плечо, локоть, пальцы. Бросок начался для него до того, как кунай сорвался с руки. — Сейчас, — уверенно произнёс он. Кунай ушёл в сторону и воткнулся в землю. — Хорошо, — похвалил я. Шисуи выпрямился: — Правда? — Да. Он пытался не показать, как ему важно это слово. Получилось плохо. Хорошо. Потом пришло время гендзюцу. Я сел напротив него на корточки и положил между нами лист. — Теперь смотри мне в глаза. Шаринган включи. Он послушался. — Будет больно? — Нет. — Страшно? — Может быть. — Честно хоть. — Я стараюсь. Рёта в тени тихо кашлянул. Кажется, ему снова не понравилось слово. Слава всем духам, хотя бы тростью не кинул. Я поймал взгляд Шисуи и пустил тонкую нить чакры. Самое лёгкое искажение. Лист между нами будто дрогнул вправо, хотя лежал на месте. Шисуи резко моргнул. — Он двинулся! — Нет. — Двинулся! Я поднял лист и показал землю под ним. — Следа нет. Он уставился на место, где лежал лист. — Гендзюцу? — Да. — Такое маленькое? — Этого хватает. — Для чего? — Чтобы человек поставил ногу на палец дальше. Чтобы удар прошёл мимо. Чтобы печать сложилась с задержкой. Чтобы ты успел уйти. Шисуи молчал, переваривая информацию. — А можно заставить человека увидеть что-то большое? — Можно. — Врага? Огонь? Папу? Последнее слово вышло почти шёпотом. Шинген у ворот чуть повернул голову. Мать Шисуи закрыла рот рукой. Я ответил сразу. Иначе он услышал бы паузу. — Можно заставить увидеть многое. Поэтому гендзюцу опасно. — Потому что врагу страшно? — Потому что тебе легко решить, что чужая голова — игрушка. Шисуи неотрывно смотрел на лист. — Если бы я умел, я бы остановил тех, кто напал на папу. — Может быть. — Ты говоришь «может быть», когда ответ плохой. — Да. — Они бы всё равно убили его? Я почувствовал, как внутри что-то сжалось. — Я не знаю, Шисуи. — А если я стану сильнее? — Это не вернёт его. Он резко поднял взгляд. Шаринган вспыхнул ярче. — Я знаю! — Тогда скажи, зачем сила. — Чтобы убить их. Слова вылетели зло, быстро, по-детски честно. Рёта в тени не шевельнулся. Шинген тоже. Никто не вмешался. Я смотрел на Шисуи и видел, как боль ищет форму. Самая простая форма — ненависть. У Учиха с этим вообще богатая семейная библиотека, вся в крови и плохих решениях. — Убьёшь одних, — спокойно сказал я. — Потом найдутся другие. — Тогда и их! — А потом? Шисуи замолчал. — А потом ты проснёшься однажды и поймёшь, что всё ещё больно. Только вокруг стало больше мёртвых. Он сжал кунай обеими руками. — Тогда что делать? — Жить. — Это не ответ. — Ответ. Просто мерзкий. Он отвернулся. Я сел рядом, уже не напротив. — Твой отец умер на миссии. Это забрало у тебя много. Если теперь ты отдашь этой смерти ещё и всю свою жизнь, она заберёт вообще всё. — Я должен забыть? — Нет. Он резко повернулся ко мне. Я продолжил, глядя ему в глаза: — Помни. Злись. Плачь. Тренируйся. Но не отдавай боль тем, кто будет решать за тебя, куда её направить. — Кто будет? Я посмотрел в сторону закрытых ворот. — Желающие найдутся. Шисуи шмыгнул носом. — Ты опять говоришь так, будто знаешь больше. — Я старший брат. Это часть образа. Он посмотрел на меня сердито, потом вдруг тихо фыркнул. Смех оборвался почти сразу, но всё-таки был. — Папа бы сказал, что я сопли развёл. — А потом? — Потом дал бы платок. — Значит, начнём с платка. Я достал кусок чистой ткани из подсумка и протянул ему. Шисуи взял, вытер лицо и отвернулся, будто это был секретный манёвр. — Ещё тренировка будет? — Один раз включить глаза. Три вдоха. Выключить. Потом домой. — Я могу дольше! — Знаю. — Тогда почему? — Потому что завтра тоже должен мочь. Он долго смотрел на меня. Потом включил шаринган. Один вдох. Второй. Третий. Он выключил глаза сам. Чёрные радужки вернулись. Лицо побледнело, но он стоял ровно. — Получилось, — сказал он. — Получилось. Рёта поднялся с места. — На сегодня хватит. Шисуи открыл было рот, потом заметил строгий взгляд матери у ворот и передумал. — Хорошо. Рёта подошёл ближе. Трость стукнула по земле один раз. — Завтра придёшь после обеда. До этого ешь и спишь. Шисуи нахмурился: — Это тоже тренировка? — Самая трудная для упрямых. — Я не упрямый. Мать Шисуи тихо сказала у ворот: — Шисуи. Он тяжело вздохнул: — Немного. Рёта посмотрел на него почти мягко. — Немного можешь оставить. Полностью послушные шиноби долго не живут. Шинген тихо пробормотал: — Рёта-сама. — Что? — Ему четыре. — Поэтому сказал мягко. Шисуи не понял, шутка это или нет. Я тоже не был уверен. Со старыми Учиха вообще беда: иногда человек угрожает, иногда воспитывает, иногда у него просто спина болит. Мать забрала Шисуи у ворот. Перед уходом он обернулся ко мне: — Завтра покажешь ещё гендзюцу? — Если голова не будет болеть. — Будет чуть-чуть. — Тогда чуть-чуть покажу. Он кивнул и ушёл. Когда ворота закрылись, площадка стала тише. Рёта смотрел на следы наших упражнений: листья на земле, деревянный кунай, слабые отметины от шагов Шисуи. — Быстро схватывает, — заметил Шинген. — Слишком, — ответил Рёта. Отец посмотрел на него: — Вы теперь обо всём так говорите? — Когда речь о детях Учиха с ранним шаринганом — да. Рёта повернулся ко мне. — Ты сказал ему про боль правильно. Я удивился: — Вы согласны? — Частично. Этого достаточно. — Щедро. Шинген бросил на меня предупреждающий взгляд. Рёта усмехнулся: — Пусть говорит. Умение спорить с мёртвыми стариками полезно, пока старики ещё живы и могут ответить. Он подошёл к воротам, но остановился. — Рю. — Да? — Не превращай тренировки Шисуи в подготовку к твоему будущему. Я понял, что он имеет в виду. Шисуи из канона. Котоамацуками. Данзо. Выколотый глаз. Самоубийство. Итачи. Река. Всё это стояло где-то впереди, как тень, которую я видел раньше, чем она успела лечь на землю. — Он не инструмент, — твёрдо сказал я. — Хорошо. Повтори это, когда захочется ускорить его ради спасения всех остальных. Рёта ушёл. Шинген остался рядом. — Он прав. — Знаю. — Ты сегодня был осторожен. — Шисуи маленький. — Ты тоже. Я посмотрел на отца. Он выдержал взгляд. — Мне шесть, — напомнил я. — Именно. С этим спорить было неудобно. Особенно когда правда стоит рядом и выглядит как отец. Мы закрыли площадку и вышли в вечерний квартал. В доме Шисуи уже горел свет. За занавеской мелькнула маленькая тень. Наверное, он рассказывал матери, что смог включить и выключить шаринган. Наверное, пытался говорить бодро. Наверное, потом снова заплачет, когда ляжет спать и тишина станет похожа на пустое место рядом с дверью. Сегодня он сделал первый шаг к контролю. Завтра захочет сделать шаг к силе. Самым трудным будет удержать его между ними. В клане Учиха глаза открывались быстро. А вот смотреть ими, не отдавая себя боли, учились годами.