Дракон в декрете

      Орихиме замерла посреди гостиной, нервно покусывая губу, и держала руки за спиной. Ичиго, сгорбившись над ноутбуком, хмуро водил пальцами по клавиатуре, вглядываясь в строчки заказа, и поначалу не обратил на неё внимания. Иногда она могла остановиться на полпути к чему-то, задумчиво замереть, а затем, что-то вспомнив, резко развернуться и упорхнуть. Такой она была: порывистой, слегка рассеянной, вечно где-то в своих мыслях. Ичиго привык. Но было кое-что, к чему он не привык.              — Куросаки-кун, — тихо позвала Орихиме.              Точнее, отвык. Последний раз он слышал это обращение от неё лет пять назад, когда им было по восемнадцать. Тогда она ещё стеснялась, краснела, когда их взгляды встречались. Но теперь всё иначе. Теперь они женаты. Она сама носит его фамилию — Куросаки. И вдруг снова — «Куросаки-кун», как в те далёкие дни. Резануло слух, кольнуло где-то под рёбрами.              Он мгновенно перевёл взгляд с экрана на жену и отложил ноутбук в сторону. Она выглядела взволнованной — напряжённой, бледной, с чуть расширенными глазами, и пальцы её за спиной беспокойно перебирали край рубашки, сминая ткань.              — Что такое? — голос его прозвучал настороженно. — Откуда вдруг «Куросаки-кун»?              Орихиме опустила глаза в пол, переминаясь с ноги на ногу, и молчала. Тишина тянулась, заполняла пространство между ними. Ичиго не выдержал — поднялся, пересек разделявшее их расстояние и остановился напротив. Он ненавидел, когда она волновалась: это выбивало его из колеи и лишало привычной уверенности.              — Что случилось, Химе? — спросил он тише, почти умоляюще, и осторожно коснулся её плеча, пытаясь поймать взгляд.              Орихиме наконец подняла голову. В глазах её плескалась растерянность пополам со счастьем, губы дрогнули в несмелой улыбке. Она медленно протянула ему раскрытые ладони — на них лежали два белых теста.              — Кажется... — голос её сорвался, стал почти шёпотом, — кажется, ты скоро станешь папой.              Ичиго поразило словно молнией — всего на мгновение, но этого хватило, чтобы мир вокруг перестал существовать. Он не был идиотом и прекрасно понимал, что означают две чёткие полоски на белом пластике теста, тем более в сочетании с её дрожащим «ты скоро станешь папой». И уж конечно, он отдавал себе отчёт, что такое может произойти, учитывая, что они не были из тех, кто регулярно прибегает к контрацептивам. Но в его голове случился когнитивный диссонанс — мысли столкнулись, перемешались, застряли где-то между «это же очевидно» и «этого не может быть».              Он перевёл взгляд с тестов на жену. Орихиме неуверенно улыбалась — робко, почти виновато, будто извиняясь за ту бурю, которую только что устроила в его душе.              — У нас будет… малыш? — голос его сорвался на середине фразы, сел, стал чужим и хриплым.              — Да, — она слабо кивнула, и в тот же миг её глаза наполнились слезами. И тут до Ичиго дошло. Осознание обрушилось на него всей тяжестью и одновременно лёгкостью: внутри неё растёт новая жизнь, их жизнь, что-то совсем крошечное и невероятно важное.              Он обхватил ладонями её лицо — бережно, словно она была из хрупкого стекла, — и принялся целовать её повсюду: в кончик носа, во влажные щёки, в сомкнутые веки, где блестели непролитые слёзы, в лоб. Целовал жадно, горячо, пытаясь передать ей всё, что не мог высказать словами.              — Спасибо, — выдохнул он между поцелуями, — спасибо. Спасибо тебе, Химе.              В ответ она счастливо оплела руками его шею — пальцы сомкнулись на затылке, притягивая ближе, — и разрыдалась. Слёзы текли по её щекам горячими ручьями, падали на его плечо, оставляя мокрые следы на ткани футболки, но она не пыталась их сдерживать или вытирать. Всё, что копилось в ней последние минуты выплеснулось наружу этим беззвучным плачем. Она уткнулась лицом в его шею, жадно вдыхая родной запах, и чувствовала, как его руки крепче прижимают её к себе, как его дыхание путается в её волосах.

***

      Тогда Ичиго казалось, что он самый счастливый человек в мире. Голова кружилась от осознания, в груди распирало от тепла, а улыбка сама собой расползалась по лицу, стоило только взглянуть на жену. Но на следующее утро, когда эйфория немного поутихла и туман рассеялся, до него дошло — масштаб грядущего бедствия впечатлял. И у этой катастрофы имелись имена, лица и, что самое пугающее, мужской облик.              Всё началось с мелочей. После похода к врачу они убедились — скоро у них появится малыш, обязательно с рыжими вихрами Ичиго и обезоруживающей улыбкой Орихиме. Срок был маленьким — всего шестая неделя, крохотная точка на мониторе УЗИ, которая уже успела перевернуть их мир. Но будущего отца словно перемкнуло. Каждые пятнадцать минут Ичиго выскакивал из комнаты, чтобы лично удостовериться: с женой всё в порядке. Орихиме могла просто сидеть на диване, углубившись в книгу, или спокойно пить чай на кухне, но в его воображении уже разворачивалась жуткая картина: поскользнулась, упала, ударилась, стало плохо, а его нет рядом. Сердце бешено колотилось, пока он нёсся, и только увидев её — живую, невредимую, слегка удивлённую его появлением, — он выдыхал и возвращался обратно, чтобы через пятнадцать минут повторить этот круг заново.              А каждый рабочий день Орихиме становился для Ичиго испытанием. Он не мог быть рядом каждую секунду, хотя иногда и работал у неё в пекарне за свободным столиком, делая вид, что сосредоточен на ноутбуке, а сам украдкой поглядывал на её движения за прилавком. В те дни, когда оставался дома, он каждые десять минут отправлял ей сообщение — «как ты?», «всё хорошо?», «не устала?» — и каждые полчаса звонил, чтобы услышать голос и убедиться, что с ней ничего не случилось. Орихиме смеялась в трубку, говорила, что он слишком волнуется, но Ичиго не мог остановиться.              Но страшнее гиперопеки оказалась... ревность.              Раньше Ичиго никогда не был ревнивцем. Да, он оберегал жену от излишнего мужского внимания, но при этом полностью доверял Орихиме. Однако сейчас всё изменилось. Теперь каждый взгляд, брошенный на неё посторонним, казался ему вызовом. Каждая случайная улыбка в сторону покупателя или продавца в магазине — покушением на его территорию. Он сам не узнавал себя: внутри закипало глухое, липкое раздражение, когда кто-то подходил к ней слишком близко, и приходилось сжимать зубы до скрежета, сдерживаясь, чтобы не нагрубить.

***

      — Я сам схожу, — подскочил Ичиго с дивана, едва Орихиме сообщила, что собралась в магазин за продуктами на ужин. Он уже натягивал куртку, не глядя, куда суёт руки, и в голосе звучала категоричная решимость.              — Ичиго, мне нужно больше дышать свежим воздухом и гулять, — мягко возразила девушка, накидывая лёгкую кофту. — Совмещу приятное с полезным. К тому же я лучше тебя выбираю овощи.              — Да что там выбирать, — фыркнул он, скрестив руки на груди. — Помидоры красные и круглые; дайкон как морковь, но белый. Какая разница?              — Ичиго...              — Ладно, — сдался он, шумно выдыхая. — Пойдём вместе, но держись за мою руку. И не отходи от меня ни на шаг.              В магазине Ичиго не сводил с Орихиме настороженного взгляда, пока её собственные глаза беззаботно блуждали по полкам с разноцветными упаковками. Он то и дело оборачивался, проверяя, на месте ли она, и каждый раз находил её среди стеллажей — такую сосредоточенную, милую, чуть наклонившую голову в раздумье. Дойдя до овощного отдела, девушка остановилась, придирчиво осматривая помидоры, и именно там Куросаки заметил первую «опасность».              Рядом с Орихиме, на расстоянии вытянутой руки, стоял мужчина преклонного возраста — седой, в мятом свитере, с хозяйственной сумкой в руке — и неспешно выбирал продукты. Когда она подошла к тому же ящику, что и мужчина, чтобы взглянуть на томаты поближе, Ичиго внутренне подобрался. Он шагнул вперёд, навис над стариком и произнёс голосом, в котором слишком явственно прорезались стальные нотки:              — Эти помидоры уже переспели. Вон там, подальше, получше будут. — Ичиго попытался изобразить на лице приветливую улыбку, но вышло… не вышло.              Мужчина поднял на него недоумённый взгляд, нахмурился, затем молча покачал головой и отошёл в сторону. Орихиме улыбнулась уголками губ, но в голосе послышалось лёгкое смущение:              — Ичиго, он просто хотел купить помидоры.              — Он слишком близко к тебе стоял, — буркнул он, нахмурившись, и мягко, но настойчиво взял её под локоть, увлекая прочь к другим стеллажам. — И смотрел на тебя.              — Он смотрел на помидоры, — терпеливо повторила Орихиме, но в голосе уже проскальзывала лёгкая усмешка.              — Он смотрел в твою сторону. Я видел, — отрезал Ичиго, и в голосе его звучала железная уверенность, не терпящая возражений.              На кассе их встретил совсем молодой парень-стажёр. Он с энтузиазмом принялся пробивать продукты, ловко управляясь со сканером, и, подняв глаза на Орихиме, расплылся в искренней, почти мальчишеской улыбке:              — Замечательно выглядите, миссис!              Девушка ответила своей обезоруживающей улыбкой и поблагодарила кивком. А Ичиго застыл как вкопанный. Рука, уже тянувшаяся за пакетом, повисла в воздухе. Он уставился на парня с такой гремучей смесью подозрения и едва сдерживаемой ярости, что стажёр буквально побледнел. Пальцы парня задрожали, когда он отсчитывал сдачу, а голос предательски заикался, срываясь на каждой цифре.              — Он сказал «миссис», — прорычал Ичиго, когда они вышли из магазина. Воздух на улице казался свежее, но внутри всё ещё кипело. — Он мог бы сказать «клиентка». Или вообще промолчать. Но он сказал «миссис». И улыбнулся. Слишком широко.              — Ичиго, он просто вежливый, — вздохнула Орихиме, но в голосе её проскользнула лёгкая насмешка. Она покосилась на мужа искоса, едва сдерживая улыбку. — Как мило, что ты обо мне заботишься.              — Я не «забочусь», — буркнул он, дёрнув плечом, и вскинул голову с напускной гордостью. — Я защищаю свою семью. — Но внутри уже сам чувствовал себя полным идиотом.       

***

      Дальше стало страшнее. Ревность перекинулась на близких людей.              Раньше Ичиго всегда спокойно относился к общению Орихиме с Урюу и Чадом. Он прекрасно понимал: не только для него она является светом их команды, и его это полностью устраивало. Напротив, даже успокаивало — ведь так Орихиме становилась практически неуязвима в его отсутствие.              Но беременность всё изменила.              Урюу звонил достаточно часто. Он всё ещё был студентом, но благодаря отцу иногда подрабатывал в больнице, набираясь опыта. А Орихиме была его главным пациентом. Хоть сам Исида и был педиатром, это не мешало ему давать рекомендации по питанию и витаминам — и Орихиме с благодарностью принимала его заботу.              В тот день она сидела на кухне и разговаривала по телефону, рассеянно накручивая на палец прядь волос. В голосе её звучала привычная теплота:              — Я все витамины пью, Ичиго проверяет, — улыбнулась она в трубку, иногда переходя на тихий смех, когда по ту сторону Исида делал какие-то замечания. — Самочувствие хорошее: тошноты нет, только лёгкая слабость по утрам. И вкусовые предпочтения появились…              Ичиго, проходивший мимо с кружкой в руке, остановился как вкопанный. Слух у него был отменный, и он уловил, как Урюу что-то говорил про «гормональную перестройку». Брови Куросаки поползли вверх, пальцы сжали кружку чуть крепче, а на лице застыло выражение оскорблённого достоинства.              — Он что, обсуждает с тобой твой организм? — Ичиго влетел в кухню, недовольно глядя на растерянную жену. — Это ведь интимная тема!              — Ичиго, он врач. Он просто даёт советы, — терпеливо ответила Орихиме, прикрывая динамик ладонью.              — Я тоже могу давать советы! — мужчина решительно подошёл к ней и вытащил телефон из её рук, не давая ей опомниться. Урюу на том конце вежливо молчал, выжидая. — Эй, Исида, это моя жена. И мой ребёнок. Я сам знаю, что ей нужно есть. Я знаю, какие витамины ей принимать!              Повисла напряжённая тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов. Орихиме закатила глаза и тихо усмехнулась, качая головой.              — Я понял, Куросаки, — голос Урюу в трубке прозвучал ровно, с едва уловимой иронией. — Ты ревнуешь её ЖКТ ко мне. Как это мило. Очень трогательно. Передавай привет.              И он отключился. Орихиме забрала телефон, приложила к уху и услышала короткие гудки. Она повернулась к мужу, и уголки её губ дрогнули в улыбке:              — Милый, ты ревнуешь меня к Урюу? — спросила она мягко, с лёгкой насмешкой в голосе, и откинула волосы назад. — Ты ведь знаешь, что он для меня как брат.              — Я не ревную! — встрепенулся Куросаки, и щёки его слегка порозовели — он отвёл взгляд в сторону, уставившись в стену. — Просто он... он обсуждает с тобой твоё тело! Он слишком много о тебе знает. А я должен быть главным и единственным экспертом по твоему телу!              Орихиме звонко рассмеялась — легко и заливисто, — и провела ладонью по его щеке, задержавшись на мгновение, касаясь пальцами его скулы.              — Эй, Ичиго, ты и так главный эксперт. Ты знаешь то, что Урюу никогда не узнает.              Ичиго фыркнул, отводя взгляд, но внутри немного оттаял. Плечи его расслабились, и он уже не выглядел таким взъерошенным, как минуту назад. Он поднял кружку, сделал глоток остывшего чая и буркнул что-то неразборчивое, вроде «всё равно он слишком часто звонит». Орихиме лишь улыбнулась, покачала головой и вернулась к телефону, будто ничего и не произошло.       

***

      В представлении Ичиго Чад был самым надёжным человеком, на которого можно было положиться в любой ситуации. Он иногда заходил к ним в гости, когда бывал в Каракуре — приносил подарки из других городов и стран, тихо пил чай, иногда задавал общие вопросы: «как дела?», «какие новости?». Безопасный, предсказуемый, надёжный. Самое спокойное из всех возможных вторжений в их быт.              Но теперь даже Чад не смог отделаться от ревности Куросаки.              Они сидели в гостиной втроём. Орихиме, укрытая мягким пледом, расположилась на диване, опершись на подлокотник и поджав ноги под себя. Последние дни усталость проявлялась сильнее обычного, поэтому они с Ичиго планировали узнать подробности на первом скрининге. Она выглядела немного бледнее, чем обычно, но в глазах теплилось спокойствие.              Чад сидел рядом, на другом конце дивана, и разговаривал в основном с Ичиго, лишь изредка поглядывая на Орихиме, когда она вставляла слово. Ничего нового, что могло бы обострить ревность Ичиго, не происходило — обычные разговоры, обычные жесты. Но это его не устроило. Всё потому, что Чад сидел слишком... по-хозяйски. Слишком расслабленно. Слишком спокойно для мужчины, который находится в одном помещении с его беременной женой.              — Чад, — вдруг резко оборвал разговор Ичиго, сидевший напротив них в кресле. Голос его прозвучал сухо, с металлическими нотками. — Отодвинься.              — Что? — одновременно переспросили Садо и Орихиме, повернув к нему головы.              — Отодвинься влево, — повторил Ичиго, скрестив руки на груди. Взгляд его был прикован к тому, как Чад занял место на диване.              Чад не стал спорить, хотя на лице его отразилось лёгкое недоумение. Он послушно сдвинулся, освобождая пространство. Орихиме же нахмурилась, переводя взгляд с мужа на друга и обратно.              — Ичиго, ему и так некуда двигаться! — в голосе её послышались нотки возмущения.              — Есть куда! — отрезал он, даже не моргнув.              — Да зачем? — она недовольно хлопнула раскрытой ладонью по подлокотнику, и плед чуть сполз с плеча.              — Потому что он дышит в твою сторону! — выпалил Ичиго и сам испугался собственных слов.              Повисла гробовая тишина, такая плотная, что можно было услышать, как тикают часы на стене. Орихиме прикрыла ладонью рот, чтобы не рассмеяться, но плечи её уже вздрагивали от едва сдерживаемого смеха. Чад медленно перевёл взгляд на Ичиго, затем на Орихиме, затем снова на Ичиго. Секунду он молчал, обдумывая услышанное. Затем поднялся и слишком спокойно, без тени обиды, бросил:              — Я понимаю. Подожду в коридоре.              И вышел, прикрыв за собой дверь.              — Ичиго, ты довёл друга до коридора! — Орихиме смотрела, как муж поднимается с кресла, подходит к ней, сгребает в охапку вместе с пледом и возвращается обратно, усаживаясь с ней в кресле. Теперь она сидела у него на коленях, опираясь спиной на его грудь. Не сказать, что это было комфортно — оба Куросаки не были сторонниками открытых нежностей, и поза казалась ей слегка неестественной. Но выбора не оставалось. — Ичиго, я люблю тебя. И я благодарна за твою заботу. Но, пожалуйста, не превращайся в наседку. Ты же знаешь, что Чад никогда не причинит мне боли. Или ты хочешь, чтобы наш малыш родился и видел, как его дяди шарахаются от его отца?              Ичиго уткнулся носом в её макушку, глубоко вздохнул и тихо выдохнул:              — Постараюсь…              Они позвали Чада обратно, и тот, как ни в чём не бывало, бесшумно занял своё место на диване. В гостиной снова воцарилось спокойствие, будто и не было этой странной сцены.              Всем бы такого спокойствия и терпения, как у Чада.       

***

      Самым тяжёлым для Орихиме выдался день первого скрининга. Волнение за ребёнка, перемешанное с вечной гиперопекой Ичиго и собственным нетерпением, высасывало силы с пугающей быстротой. В коридоре поликлиники сидело несколько пар — все такие же напряжённые, с зажатыми в ладонях карточками. Когда их вызвали, Ичиго шагнул в кабинет первым, расправив плечи и настороженно оглядываясь, будто готовился не к осмотру, а к битве.              Врачом оказался мужчина лет тридцати — молодой, ухоженный, с аккуратно завязанным галстуком и тёплым, располагающим голосом, от которого, наверное, многие пациентки теряли бдительность. Он повернулся к вошедшим и одарил их дежурной, профессионально-приветливой улыбкой:              — Здравствуйте, Куросаки-сан. Как ваше самочувствие?              — Здравствуйте! Всё хорошо, спасибо, — ответила Орихиме, и голос её прозвучал бодрее, чем она себя чувствовала.              — Отлично. А это, полагаю, ваш муж? — врач перевёл взгляд на Ичиго, который стоял рядом с каменным лицом, сжав челюсти так, что на скулах обозначились желваки.              — Да, Куросаки Ичиго, — Орихиме незаметно, но настойчиво коснулась ладонью спины мужа, словно подталкивая его к действию.              — Приятно познакомиться, — врач протянул руку, и Ичиго ответил на рукопожатие с таким видом, будто сжимал не ладонь, а горло.              — Взаимно, — выдавил он сквозь зубы, и улыбка его вышла скорее оскалом.              — Что ж, Куросаки-сан, давайте приступим. Оголяйте живот и располагайтесь на кушетке, — молодой человек указал на белую, застеленную простынёй поверхность. — А ваш супруг может присесть рядом, если сильно переживает.              Он недовольно буркнул что-то неразборчивое, но послушно опустился на стул, вцепившись в ладонь жены с такой силой, будто боялся, что её в любой момент могут утащить. Пальцы его были тёплыми и чуть влажными — неизвестно, кого этим жестом он пытался успокоить: её или себя. Внутри него боролись две противоположные силы: одна, рассудительная, напоминала, что врач — образованный специалист, он со всеми пациентками доброжелателен, и в его словах нет ни капли флирта; вторая — дикая и ревнивая, — рвала и метала, требуя отодвинуть этого красавчика от его жены подальше.              Врач тем временем настроил аппарат, выдавил прозрачный гель на датчик и на живот девушки, тихо пробормотав себе под нос: «сейчас посмотрим». Он водил датчиком по её немного округлившемуся животу, иногда надавливая и вглядываясь в монитор, и каждое его движение отдавалось в груди Ичиго глухой, пульсирующей болью. Всё это время он с нескрываемой неприязнью следил за рукой врача — молодого, симпатичного, холостого, уверенного в себе — которая касалась его жены, его ребёнка, его территории. Орихиме же, напротив, пыталась разглядеть на экране хоть что-то, но монитор был развёрнут неудобно, и она видела лишь смазанные тени.              — Ну что могу сказать... — врач выдержал театральную паузу и улыбнулся уже теплее, искреннее. — На первый взгляд всё в полном порядке. Вы этого ещё не чувствуете, но малыш уже очень активный. Давайте покажу.              С этими словами он развернул монитор к будущим родителям, и Орихиме ахнула — радостно, звонко, счастливо, приподнявшись на локтях, забыв о неловкости и напряжении.              — Ичиго! Ичиго, смотри! — она дёрнула его за руку, притягивая ближе к экрану.              Ичиго смотрел. Он видел этот крошечный комочек, но в нём уже чётко различались головка, туловище, крохотные ручки и ножки, и даже пальчики, похожие на едва заметные точки. Что-то дрогнуло у него внутри — тёплое, вязкое, незнакомое, растопившее лёд, в который была закована его ревность. Но одновременно с этим теплота только подлила масла в огонь гиперопеки: теперь он знал, что этот малыш существует, что он уже шевелится, что он целиком и полностью зависит от них — и от того, как Ичиго сможет защитить свою семью.              — А можно я сам повожу датчиком? — неожиданно спросил Ичиго, и Орихиме застыла, переваривая услышанное. Вопрос был до абсурда нелепым — кто в здравом уме просит у врача разрешения поиграть с аппаратом УЗИ? Но Ичиго хотел быть причастным ко всему, что касалось его ребёнка. Даже к этому.              — Ичиго! — практически прошипела девушка. Она. Прошипела. Никогда в жизни она так на него не шипела. Ни разу за все годы их знакомства.              Но врач, на счастье Ичиго (хотя ему было плевать на мнение доктора), не был столь категоричен. Он добродушно улыбнулся, и в голосе его послышались тёплые нотки:              — Я понимаю, Куросаки-сан, первый ребёнок — это всегда волнительно. И я вижу, как вы трепетно относитесь к супруге. Но позвольте мне закончить диагностику и провести все необходимые расчёты, чтобы убедиться в правильном развитии малыша.              Он говорил спокойно, без капли раздражения или высокомерия, и это почему-то взбесило Ичиго ещё сильнее. Он не знал, что хуже — когда врач агрессивен и нарывается на конфликт или когда он такой... дружелюбный. Второе казалось куда более опасным.              — Проводите, — выдавил он сквозь зубы, чувствуя на себе недовольный взгляд жены. Даже у неё, кажется, начали сдавать нервы.              Ичиго сидел и смотрел, как молодой врач методично водит датчиком по животу его жены, что-то бормоча себе под нос, нажимая кнопки на аппарате, делая снимки. Каждое его движение, каждое лёгкое нажатие, каждый сосредоточенный взгляд на экран вызывали у Ичиго глухое, пульсирующее желание выйти в коридор и разбить кулаком стену. Или что-нибудь другое, менее твёрдое. Например, лицо этого чересчур приятного доктора.              Когда процедура наконец завершилась, врач протянул Орихиме салфетку — и та принялась стирать с живота липкий, холодный гель.              — Всё отлично, Куросаки-сан. Малыш, я бы сказал, развивается идеально. Все показатели в пределах нормы, никаких рисков не наблюдаю. Предварительная дата родов — первое мая. Как, в целом, ощущения от беременности?              — Всё хорошо, спасибо, — ответила Орихиме, с помощью Ичиго поднимаясь с кушетки и пересаживаясь на стул около стола врача. Он встал за её спиной, положив ладонь на плечо. — Только последние пару недель усталость даёт о себе знать сильнее обычного. Хотелось узнать, не говорит ли это о каких-то... осложнениях?              — Не беспокойтесь, — врач покачал головой, и улыбка его была по настоящему успокаивающей. — Ничего необычного в этом нет. Сейчас у вас резкий рост прогестерона, который оказывает расслабляющее действие, из-за чего возникает сонливость. К тому же организм работает с усиленной нагрузкой — перекачивает значительно больше крови, что требует серьёзных энергозатрат. Иногда давление может быть пониженным, но это тоже нормально. По анализам у вас всё хорошо, даже идеально. Не вижу ни малейшего повода для беспокойства.              — Спасибо, — выдохнула Орихиме с облегчением. — Тогда... мы можем идти?              — Да, конечно, — мужчина протянул ей конверт. — Здесь снимок УЗИ. Если не случится ничего непредвиденного, жду вас на двадцатой неделе — проведём второй скрининг и узнаем пол малыша.              Орихиме тут же просветлела, словно впитав эту новость каждой клеткой, а врач перевёл взгляд на Ичиго, который стоял молча, задумчиво хмурясь.              — Куросаки-сан, я понимаю ваше беспокойство о супруге и ребёнке, — голос его был мягким, но не терпящем возражений. — Но своим волнением вы можете передавать ей нервозность. Постарайтесь держать себя в руках. Ради неё.              — Я знаю, — сразу ощетинился Ичиго, отводя взгляд. Ему претило, что какой-то посторонний человек читает ему нотации.              Они вышли из клиники под руку — она прижималась к нему, мягкая, тёплая, благодарная, и злость на мужа уже испарилась, сменившись умиротворением. Орихиме не умела долго сердиться. Тем более после того, как они оба увидели их малыша — крошечного, живого, их собственного.              — Ты опять ревновал меня, — сказала она тихо, без укора, скорее констатируя факт.              — Он сам виноват, — буркнул Ичиго, глядя прямо перед собой. — Улыбался слишком тепло. Молодой, красивый, уверенный...              — А ты не молодой? — перебила она, и в голосе послышалась лёгкая усмешка. — Не красивый? Неужели не уверенный в себе?              — Но он...              Орихиме мягко прервала его, обхватив руками его торс и прижимаясь плотнее, заглядывая снизу вверх с той самой улыбкой, от которой у Ичиго всегда плавилось внутри.              — Какая разница, какой он? — сказала она просто, без тени сомнения. — Я вижу только тебя, Ичиго. Всегда.       

***

      Через пару дней заглянул Кейго. Он совсем недавно узнал, что его школьные друзья ждут ребёнка, — Ичиго и Орихиме слишком волновались и хотели окончательно удостовериться, что беременность протекает хорошо, прежде чем делиться новостью. Знали только самые близкие. Асано ворвался в квартиру с огромным пакетом фруктов и сияющей улыбкой, готовый разразиться поздравлениями.              — Орихиме-тян! — заорал он, едва девушка успела открыть дверь. — Я всё слышал! Ты беременна! Это же невероятно! Можно я потрогаю?              Он уже потянулся к чуть округлившемуся животу, скрытому под домашней футболкой, как в коридоре материализовался Ичиго. Кейго готов был поклясться, что видел, как из его ноздрей вырвались струйки дыма.              — НЕТ! — Куросаки в долю секунды оказался между женой и другом, заслоняя её собой. — Руки. Убрал. От моей жены.              Кейго замер с вытянутой рукой, хлопая глазами. Его вечный эмоциональный фон всегда контрастировал с мрачной серьёзностью Ичиго, за что ему не раз прилетало. Но даже с учётом этого реакция старого друга была... нетипичной.              — Эй, Ичиго, я просто хотел поздравить вас, — пробормотал он, делая шаг назад.              — Ты хотел потрогать мою жену! — взревел Ичиго, и Орихиме была уверена, что соседи слышали его. — Это неприемлемо!              — Ичиго, он просто хотел прикоснуться к животу, — мягко вставила девушка, но в голосе уже проскользнули стальные нотки.              — Я знаю, что он хотел! — не унимался Ичиго, сверкая глазами. — Там мой ребёнок! Никто не будет к нему прикасаться! Никто! Только я! Хотел поздравить — звони по телефону. Мне. Я передам.              Кейго попятился к выходу, поднимая руки в примирительном жесте:              — Ладно-ладно, я всё понял! Я просто оставлю фрукты и уйду! Честно! Ничего не трогаю!              Он ретировался быстрее, чем Ичиго успел открыть рот для нового залпа, и входная дверь захлопнулась за ним с лёгким стуком. Куросаки развернулся к жене с довольным видом победителя, расправив плечи.              — Видишь? Я защитил вас.              Орихиме медленно, очень медленно развернулась и бесшумно направилась в гостиную. Ичиго, не чувствуя подвоха, последовал за ней. Её лицо не выражало ни гнева, ни обиды — оно было пугающе спокойным. Она остановилась у дивана, сложила руки на груди и посмотрела на мужа так, как смотрит учитель на провинившегося ученика, которого уже мысленно отправил к директору.              — Ичиго, — сказала она тихо, ровно, без единой эмоции. Голос её был гладким, как лёд, и от этого у него по спине побежали мурашки. — Сядь.              — Чего? — переспросил он, чувствуя, как внутри закрадывается тревога.              — Я сказала, сядь, — повторила она, и в голосе её прорезалась сталь. — Пожалуйста.              Ичиго сел. Он никогда не видел её такой. Обычно она была мягкой, улыбчивой, готовой простить любую глупость. Но сейчас перед ним стояла не просто его жена. Перед ним стояла женщина, которая была готова испепелить его одним лишь взглядом.              — Ичиго, — начала она, и каждое слово падало как удар молота, чётко и неотвратимо. — Я люблю тебя. Ты знаешь это. Но если ты ещё раз посмотришь косо на наших друзей, если ты ещё раз выгонишь Кейго или вырвешь у меня из рук телефон, чтобы нагрубить Урюу, — она сделала паузу, и Ичиго почувствовал, как холодный пот медленно стекает по его позвоночнику, — я сделаю две вещи.              — Какие? — выдавил он, чувствуя себя провинившимся школьником перед строгой учительницей.              — Первое, — Орихиме подняла указательный палец, и этот жест показался Ичиго почти зловещим. — Я перееду к Иссину-сану и твоим сёстрам. На неделю. Или на две.              У Ичиго отвисла челюсть. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип.              — Ты не сделаешь этого! — наконец выдавил он. — Ты не можешь!              — Могу, — ответила она с ледяным спокойствием. — Это моя беременность, и я решаю, где мне находиться. И второе, — она подняла второй палец, и в её глазах сверкнул опасный огонёк, — я позвоню Рукии-тян. И расскажу ей ВСЁ.              Ичиго побелел. Лицо его приобрело цвет свежего мела.              — Нет, — прошептал он с ужасом в голосе. — Только не Рукии. Орихиме, пожалуйста. Ты же знаешь, она будет смеяться надо мной до конца моих дней! И даже после!              — Именно, — кивнула Орихиме, и в уголках её губ мелькнула тень улыбки. — Она расскажет Ренджи, он разнесёт новость по всему отряду. На ближайшем собрании все лейтенанты будут в курсе, как ты ревновал меня к старику в супермаркете. Она будет каждый день присылать мне сообщения: «Ичиго ещё кого-нибудь боится? Может, ему не нравится, что ты дышишь в сторону мужчин?» Ты этого хочешь?              Ичиго закрыл лицо руками. Картина была слишком яркой, слишком реальной. Рукия с её ехидной, торжествующей улыбкой — он уже слышал её смех. Она будет при каждом удобном случае цитировать его глупые выходки, превращать их в легенды. Она даже впишет это в официальный отчёт Главнокомандующему.              — Нет, — простонал он из-под ладоней. — Пожалуйста. Не надо.              — Тогда, — Орихиме шагнула к нему и мягко, но настойчиво взяла его лицо в свои ладони, заставляя поднять взгляд, — ты прекращаешь. Ты перестаёшь видеть врагов в каждом мужчине, который смотрит на меня дольше секунды. Ты перестаёшь выгонять наших друзей. Ты перестаёшь устраивать сцены. Ты понял меня?              — Понял, — выдохнул он, чувствуя себя одновременно раздавленным и восхищённым. Она была великолепна. В этот момент он полюбил её ещё сильнее.              — Хорошо, — улыбнулась Орихиме, и её лицо вновь стало мягким, тёплым, знакомым — будто мгновение назад она не держала его на грани нервного срыва. — А теперь я хочу булочку с сахаром и чай. С мятой. Без сахара.              Ичиго встал и покорно, как дрессированный пёс, направился на кухню. За спиной он услышал тихий, довольный смех Орихиме, и на душе разлилось тепло.              Она разозлилась на него. Это было страшно. Но одновременно чертовски приятно — знать, что его маленькая, нежная жена умеет быть такой сильной. Она защищала их отношения от него самого. И он был ей за это благодарен.              Когда он вернулся с чаем, Орихиме уже сидела на диване, поглаживая свой едва заметный живот. Она посмотрела на него с тёплой, чуть лукавой улыбкой:              — Ты хороший муж, Ичиго. Просто иногда ты слишком... колючий.              — Это дискриминация, — буркнул он, но послушно опустился рядом и притянул её к себе.              Они сидели молча, и Ичиго думал о том, как сильно он её любит. И о том, что если она когда-нибудь всё-таки расскажет Рукии про его ревность, ему придётся сменить имя и уехать в другую страну. Желательно ту, где нет ни телефонов, ни возможности отправлять ехидные сообщения, ни вездесущего Урахары.              — Орихиме, — сказал он тихо. — Ты правда не расскажешь Рукии?              Она посмотрела на него с хитрым прищуром, и в глазах её заплясали озорные искры:              — Это зависит от того, как ты будешь себя вести с сегодняшнего дня.              Ичиго вздохнул и прижал её к себе крепче, целуя в макушку. Теперь у него появился самый сильный в мире рычаг давления. И этот рычаг был одет в его футболку, пах выпечкой и его шампунем, а ещё носил под сердцем их будущее.