— Эй, Бояров, научишь меня рисовать?

Валя неспеша закрыл дверь квартиры на ключ — провернул два раза, дернул для надежности и вышел на улицу. В нос ударил запах лета, которое начиналось уже в эти выходные. Десятый класс закончен, все рефераты сданы, а контрольные — написаны. Впереди его ждал выпускной класс, экзамены и поступление, но сейчас — по дороге в художественную школу, он старался об этом не думать. На лавочке возле подъезда Валя сразу же увидел Мишу Колесникова — своего соседа этажом выше и по совместительству одноклассника. Миша был типичным дотером-распиздяем, плевавшим на учебу и свое будущее. Костяшки вечно в ссадинах, толстовка с капюшоном на пару размеров больше, в ушах бюджетные проводные наушники, из которых на переменах доносился то ЛСП, то Фараон. Учителя на него махнули рукой еще в седьмом классе. «Способный, но ленивый», — говорили они. С Валей они никогда особо не общались — лишь изредка здоровались — потому что у Миши была своя компания таких же задротов: Леха и Дэнчик. Леха высокий, крепкий и чернокожий (мама русская, а папка из Сенегала). Поначалу его дразнили в школе, но когда первый нос обидчика был разбит — все отъебались. Вечно ходит в худи и черных джинсах с дырками на коленях. Сам по себе Леха до ужаса смешной. Когда они втроем собираются на хате у Миши — он может выдавать такие приколы, что слезы текут. Дэнчик полная их противоположность: невысокий, с пухлыми щеками и вечно растрепанными светлыми волосами, которые он пытается зачесать набок, но бесполезно. Дэнчик умный. Пиздец какой умный. Мозг у него работает лучше, чем у Лехи и Миши вместе взятых. Отличник по математике и физике, собирается в ИТМО или в Вышку на прикладную информатику. Дэнчик — мозг их команды. Во время каток по доте именно он разбирает вражеские пики и придумывает стратегии, пока Леха агрессирует на линии, а Миша просто делает что хочет (и это почему-то работает). Вместе они собирались в квартире у Миши, когда родителей не было, рубились в доту, орали в дискорде, жевали холодную пиццу из столовки и спорили, кто кого круче задоджил. Валя иногда слышал их гул через стенку — если Миша открывал окно на кухне, а Валя стоял на балконе. Доносились обрывки: «ДА ПОЧЕМУ ОН НЕ ЗАДИЗИЛСЯ», «МИША, ТЫ ДАУН», «ДЭН, НЕ АГРИСЬ, Я ТЕБЯ УМОЛЯЮ». — Эй сладкий, сигареты не найдется? — послышался голос за спиной, когда Валя прошел мимо скамейки. Он не остановился. Даже не обернулся. Просто сильнее сжал лямку сумки и чуть быстрее пошел вперед. — Да, бля, Бояров, че ты. Я же нормально спрашиваю. Миша ловко подпрыгнул со своего места — старые доски лавочки жалобно скрипнули — и он буквально за два длинных шага поравнялся с Валей. Теперь они шли плечом к плечу. От Миши пахло дешевым табаком, стиральным порошком и, как ни странно, чем-то сладким, может, гель для душа «Манго», который продавался в фикспрайсе. — Я не курю, — Валя пнул носком кроссовка камешек, который отлетел в припаркованную «Ладу» и звякнул о железо. Он попытался ускориться, но Миша не отставал ни на шаг. — Бля-я-я, — протянул Миша, и в его голосе не было ни капли злости, только ленивое, кошачье любопытство, — Куда хоть идешь с такой модной сумкой? — В художку, — выдавил Валя, не поднимая глаз. — Это ту, что на Комарова, да? — Бояров кивнул, — Прикол. Я туда в пятом классе на летний интенсив ходил. Мать записала, чтобы я от компьютера отдыхал. Сказала: «Миша, ты же талантливый, у тебя глаз-алмаз», — он сунул руки в карманы своей потертой олимпийки и смотрел прямо перед собой, — Я нарисовал вазу с тремя яблоками. Белыми. Ну, они у меня не очень белые получились — серые какие-то. И фон я залил черным. Преподавательница, тетя Нина, сказала: «Мрачно, Мишенька. У тебя все в порядке?» Валя представил. Маленький Миша, лопоухий, с вечно разбитыми коленками, сидит за мольбертом и старательно закрашивает черным фон. Почему-то от этого представления в груди стало тесно. — И че? Ходил еще? — спросил Валя. И тут же мысленно пнул себя. Зачем он вообще поддерживает этот разговор? Зачем ему знать, ходил ли Миша Колесников в гребаную художественную школу пять лет назад? У них разные компании, разные жизни, разные планеты. — Не, — ответил он тихо, — Не ходил. Батя сказал, что мужик не должен кисточками махать. Либо программистом либо на завод. Вале стало даже как-то жаль Колесникова. Кто знает, может, он бы и в доту не играл, и учился бы лучше, если бы рисовать не перестал. Может, он сидел бы сейчас на лавочке с альбомом, а не с «Винстоном». Может, он был бы другим. А может — точно таким же, просто с красками. — Приходи ко мне, — слова вылетели раньше, чем Валя успел их обдумать, — У меня есть мольберт, бумага и краски. Можешь порисовать, если хочешь. Валя сжал сумку так, что побелели пальцы. Он не заметил, как они остановились перед входом в художественную школу и просто смотрели друг другу в глаза. — Только не акварель. Акварель фигня. Масло возьмешь. Или гуашь. В голове пульсировала одна мысль: «Что ты делаешь, идиот? Что ты делаешь?!» Он не приглашал домой никого из школы. У него то и друзей толком не было, только старший брат Дима, который работал в соседнем городе и лишь изредка приезжал на праздники. Дома у Вали всегда был порядок. Мама не то чтобы заставляла — просто хотела, чтобы было чисто и убрано. «В доме должно быть приятно находиться», — говорила она и переставляла вазоны по пятницам. А теперь он приглашал в этот скромный уголок — в комнату с обоями в цветочек, которые остались еще от бабушки, с мольбертом у окна и стопкой засохших кистей в банке такого яркого Мишу, который по-любому и не согласится вовсе. — Так я только яблоки и умею рисовать, — Миша криво усмехнулся. На щеках у него появился румянец. Легкие розовые пятна на бледной коже. Колесников покраснел? Засмущался? Валя хмыкнул и посмотрел вниз. Носки его черных конверсов — старых, потертых, но таких удобных, упирались в мишины вансы — темно-синие, с белой полосой и грязными шнурками, один из которых развязался и волочился все время по асфальту. Валя почувствовал, как лицо начинает гореть. Теперь они оба красные. Как два долбаных светофора. Два идиота посреди улицы. — Ну.. Я не заставляю. Я знаю, что у тебя итак куча дел. Бояров поднял глаза и встретился с темно-карими глазами напротив. Он не понимал, что будет хуже: если Миша придет или если не придет? Оба варианта были пиздецом. — Когда можно? — Миша достал пустую пачку сигарет из кармана и выбросил ее в заржавелое мусорное ведро рядом со входом. — Приходи завтра после четырех. Четвертая квартира.

***

Вечером Миша как обычно созвонился с Дэнчиком и Лехой в дискорде. Сначала они просто поговорили о чем-то левом типа планов на лето и выпускной класс, а потом зашли в доту. — МИША! — голос Дэнчика прорывался сквозь динамики с такой силой, что колонки хрипели, — ТЫ ГДЕ, БЛЯ?! — Здесь я, здесь, — Миша положил чипсину на стол и потянулся к мышке, — Чего орешь? — Чего ору?! Мы тебя на миде оставили против Пуджа, а ты стоишь под вышкой и смотришь на крипов! ТЫ ИГРАЕШЬ ИЛИ ЛЮБУЕШЬСЯ?! Леха молчал. Это было страшно. Если бы он начал материться — еще полбеды. Но молчание Лехи означало, что он уже все понял и теперь просто наблюдает, как его тиммейты сами себя закапывают. Миша сфокусировался на экране. Его Инвокер — в белой мантии, с седыми волосами и посохом, которого он купил за донаты в прошлом году — стоял под вражеской вышкой и получал по лицу от крипов. Миша дернул мышкой, персонаж двинулся, но было поздно. — First blood, — констатировал Дэнчик с интонацией патологоанатома, — Пять минут игры. Первая кровь. От крипов. МИША, ТЫ ОТ КРИПОВ СЛИЛСЯ?! — Да отвали, — Миша нажал respawn, — У меня пинг скаканул. — Какой пинг? Ты дома сидишь, у тебя пинг пятнадцать! — У провайдера проблемы, — Миша откусил чипсину и прожевал прямо в микрофон. Дэнчик застонал. Леха наконец подал голос. Низкий, спокойный, как у санитара, который заносит в морг очередное тело. — Миш, ты сегодня странный. — Нормальный я, — Миша вывел Инвокера на линию. Снова. В этот раз хотя бы не под вышку. — Нет, — Леха хмыкнул, — Ты сегодня какой-то.. добрый. Ты не орешь и не агришься. Ты даже матом не ругался, когда Пудж тебя хуком вытащил. В прошлый раз ты голос сорвал. Миша снова застыл. Он сам не понимал, почему не может собраться и играть нормально, как это было, блять, всегда. — Миш! — Дэнчик заорал снова, — Ты опять ушел! Твой герой стоит на базе и не двигается! ТЫ ТАМ ДРОЧИШЬ ИЛИ КАКОГО ХУЯ ПРОИСХОДИТ? — Не дрочу я, — буркнул Миша, возвращаясь в реальность, — Я.. задумался. — О чем?! — голос Дэнчика был полон искреннего недоумения, — Мы в мид-лайне, враг пушит вторую вышку, а ты думаешь?! КАК МОЖНО ДУМАТЬ В ТАКОЙ МОМЕНТ?! Леха снова молчал. А потом сказал то, от чего Миша поперхнулся чипсиной. — Он про какую-то девчонку думает. В дискорде повисла тишина. Такая тишина, что слышно было, как у Дэнчика клавиатура стучит — он не переставал играть, даже когда молчал. У Лехи — тишина абсолютная, как в склепе. А у Миши — гул в ушах. — Нет никакой девчонки, блять, — шикнул Колесников. — Еба-а-ать, — персонаж Дэнчика тоже умер, поэтому он включился в диалог, — Мишаня влюбился, как школьник! — Идите нахуй, — его Инвокер тем временем умер в четвертый раз. Миша даже не заметил, как. — Ну, если не девчонка, может, парень? — ляпнул Леха, не подумав. В дискорде снова стало тихо. — Да ладно, Мишань, — прервал тишину Дэнчик, — Расскажи хоть о ней. — Я не понимаю, о чем вы, — Миша сфокусировался на экране, но пальцы на клавишах замерли, — Давайте играть. — Ты уже умер, — напомнил Леха, — В пятый раз. Миша посмотрел на экран. Вражеская команда добивала их древний трон. Крипы толпой ломились по центральной линии. Инвокер стоял на фонтане — Миша даже не вывел его из базы. — Проебали, — констатировал Дэнчик, — Двадцатая минута, трон пал. Я в жизни такого не видел. — Ладно, сори, завтра отыграемся. Бб. Не дождавшись ответа, Колесников отключился от звонка и вышел из игры. Комната погрузилась в тишину, освещаемая лишь светом от монитора. На кухне уже никто не гремел посудой и не разговаривал. Родители легли спать. Долго не думая, Миша натянул олимпийку поверх домашней футболки, сунул новую пачку Винстона в карман шорт, наспех натянул вансы и тихо вышел из квартиры. Спустившись на один пролет, он остановился возле двери четвертой квартиры. Валиной. За дверью было тихо — ни шагов, ни голосов. Постояв секунду, он двинулся дальше, на улицу, к лавочке у подъезда. На улице было свежо. Лето уже чувствовалось в воздухе, в запахе сирени, в том, как темнело небо не до конца, а только чуть-чуть, по-летнему. Миша сел на ту самую лавочку, где сидел днем, когда Валя проходил мимо. Достал сигарету, щелкнул зажигалкой. Огонь на секунду осветил бледное лицо, с резкими скулами, с тем самым румянцем, который сегодня заметил Валя. Пламя дрогнуло на ветру, Миша прикрыл его ладонью, чиркнул еще раз. Затянулся. Выдохнул. Дым поплыл вверх и практически сразу растворился в темноте. Тело начало расслабляться, мысли больше не путались, переживая за Пуджа, Инвокера и орущего Дэнчика. Миша докурил, затушил бычок о край лавочки и выбросил в урну. Он уже хотел вставать и идти домой, когда услышал скрип. Балконная дверь на первом этаже тяжело открылась, а за ней выглянула знакомая макушка. — Эй, — стараясь громко не кричать, позвал Миша, привставая с лавочки, — Бояров! Валя вздрогнул, но повернул голову на звук. В свете уличного фонаря Миша увидел, как расширились его глаза — темные, большие, в них мелькнуло удивление. — Колесников? — Валя подошел к краю балкона, взялся за перила обеими руками, — Ты чего на лавочке сидишь? Полпервого ночи. — Дышу, — Миша пожал плечами, — А ты чего на балконе? — Чай пил. Тепло стало. Вот и решил выйти проветриться. Миша усмехнулся. Опустился обратно на лавочку и смотрел прямо на Валю. — Слышь, Бояров, — Валя опустил глаза, — Ты реально хочешь, чтобы я пришел? Валя молчал. Днем, смотря в темные Мишины глаза, он пиздец как хотел. Приглашение к себе вылетело раньше, чем он вообще мог осознать то, что говорит. А сейчас ему было слишком неловко. Он пригласил к себе домой Мишу Колесникова. Мишу, с которым они никогда не общались. Разве таким, как Миша может быть хоть на чуть-чуть интересно с такими, как Валя. — Бояров, — Миша позвал снова. В голосе нетерпение, но не злое. Осторожное, — Ты там уснул, что ли? — Нет. Не сплю, — он слегка замялся, но все-таки поднял глаза и посмотрел на Мишу, — Хочу, чтобы ты пришел. У Миши внутри что-то екнуло. Не то чтобы он сомневался. Валя сам позвал, Валя сам сказал «Приходи». Но в этом «Хочу» было что-то.. настоящее. — Заебись. И я хочу, — Колесников поднялся с лавочки и отряхнул невидимую грязь с шорт, — Иди спать, художник. Спокойной ночи.

***

После занятия в художке, на котором Валя не мог полностью сосредоточиться, он со скоростью света вернулся домой. Он вообще не понимал, о чем говорила Светлана Геннадьевна. Что-то про референсы, про тон, про композицию, но слова пролетали мимо ушей, как мухи летом. Валя сидел перед мольбертом, сжимал в руке кисточку и пытался нарисовать гипсовую голову, но перед глазами была совсем не голова Аполлона. Два часа тянулись как два года. Валя кое-как нарисовал Аполлона — кривого, с неправильными тенями и слишком длинной шеей. Светлана Геннадьевна посмотрела, вздохнула, сказала «Приемлемо». Мама, как обычно, будет допоздна на работе, поэтому есть куча времени. Валя скинул конверсы, бросил папку на тумбочку и прошел на кухню. Кухня была маленькой, но уютной — желтые шторы, на подоконнике герань, холодильник, обклеенный магнитами из разных городов. Быстро достав яйца, творог и муку он решил пожарить сырники. Сковородка шипела, по кухне поплыл запах детства — творога, ванилина, чего-то домашнего и теплого. Пока сырники жарились, Валя поставил чайник. Достал из шкафа две чашки: свою белую, немного треснувшую сбоку, и мамину с подсолнухам. Для Миши. Насыпал по две ложки сладкого какао-порошка и залил все кипятком. Через минуту сырники уже подрумянились. Можно выключать плиту. Он выложил их на тарелку, посыпал сахарной пудрой, а рядом поставил чашки с какао. На часах было 15:55. Миша скоро должен был прийти. Валя подошел к зеркалу в коридоре. Поправил волосы — все равно торчат. Футболка чистая, серая. Джинсы без дырок, нормальные. Он хотел переодеться во что-то другое, но понял, что все равно ничего лучше нет. Вдруг он почувствовал как волнение накатывает к горлу, а в животе завязывается тяжелый узел. Потом на лестнице послышались шаги, а еще через мгновенье стук в дверь. Валя выдохнул и открыл дверь. На пороге стоял Миша. В чистой футболке с надписью Thrasher, широких джинсах, а в руках пакет из «Пятерочки». Он не ожидал, что Миша может выглядеть так. Обычно Колесников ходил в растянутых олимпийках, затертых толстовках, старых штанах. А тут свежая футболка, джинсы нормальные, и даже волосы.. волосы были влажными, будто он только что мыл голову. Его кудрявые пряди растрепались в разные стороны — одни завитки падали на лоб, другие торчали вверх, третьи вились у висков. И Валя находил это довольно милым. Настолько милым, что захотелось протянуть руку и поправить. Убрать ту прядь, что лезла в глаз. Но он быстро сжал кулак, чтобы не сделать этого. — Привет, — Миша переминался с ноги на ногу, стараясь не смотреть в глаза Боярову. Он стеснялся. Миша Колесников снова стеснялся. — Заходи. Снимай кеды и проходи прямо. Миша кивнул. Стянул вансы, на этот раз оба шнурка были завязаны, Валя заметил это сразу, потому что специально посмотрел. Поставил их аккуратно рядом с конверсами и медленно прошел вслед за Валей на кухню. — Ебать у тебя чистота, — он стоял в дверном проеме, теребя ручку от полиэтиленового пакета, — Это.. Сырники? Ты приготовил их для меня? — Для гостя, — поправил Валя, — Ты гость. — Ага, — Миша сказал это тихо, почти про себя, — Гость. Они сели за стол друг напротив друга. Валя пододвинул к нему тарелку с золотистыми сырниками, посыпанными сахарной пудрой. Для первого раза они получились очень даже вкусными. В меру сладкими и хрустящими снаружи. — Охренеть, — сказал Миша, отхлебнув какао. На верхней губе осталась коричневая полоска, — Это очень вкусно. Он откусил еще кусочек и довольно зажмурился. Какао все еще оставался на губе, но Миша не замечал. — Миш, — Валя хихикнул и опустил глаза, — У тебя.. какао на губе. Миша замер. Провел языком — не попал. Еще раз — снова мимо. Начал тереть тыльной стороной ладони, но размазал только сильнее. — Бля, не вижу. Где у тебя зеркало? — Иди сюда, — Валя вздохнул и потянулся через стол. Большим пальцем он осторожно вытер тонкую полоску. Движение получилось легким и заняло меньше секунды, но Вале показалось, что целую вечность. Он задержался на Мишиной щеке, чувствуя подушечкой пальца тепло его кожи, шершавость от едва заметной щетины. А глаза невольно опустились на потрескавшиеся губы. Нижняя губа чуть припухшая, с маленькой трещинкой посередине. Верхняя — тонкая, с той самой коричневой полоской, которую он только что стер. Валя смотрел на то, как Миша прикусил нижнюю, когда понял, что Бояров не убирает руку. И в голове пронеслось что-то страшное, но такое желанное. — Спасибо, Валь, — выдавил Колесников, когда почувствовал, что больше никто не касается его щеки. Они переместились в комнату Вали и сели за стол. На нем уже лежал плотный лист бумаги, а рядом стояла старая керамическая кружка с трещиной на ручке. — Будешь рисовать ее. Миша молча взял кисть. Сначала получалось откровенно плохо. Кружка получалась плоской, как картонка. Миша злился. Валя видел это по тому, как сжались его пальцы на древке кисти, как напряглись скулы. — Расслабь руку, — сказал Валя тихо и накрыл его ладонь своей. Миша выдохнул. Пальцы под ладонью Вали чуть разжались. Он водил кистью вместе с Мишей медленно, плавно, выводя округлые бока кружки. Их пальцы переплелись. Мишин пульс бился где-то в горле. — Чувствуешь? — спросил Валя почти шепотом. Миша кивнул. Он чувствовал. Но не кисть. Он чувствовал тепло Валиной ладони поверх своей, сухую кожу, шершавую от краски. Чувствовал, как у Вали учащенно бьется сердце. У самого сердце выпрыгивало из груди, а во рту пересохло. Касания стали чаще. Миша якобы случайно задевал Валино колено своим, когда наклонялся за новой краской. Валя поправлял Мишину челку, упавшую на глаза, и пальцы задерживались на виске дольше, чем нужно. Прошел приблизительно час. Они встали из-за стола и посмотрели на готовый рисунок. Кружка получилась кривой. Трещина нарисовалась не с той стороны. Блик съехал набок. Но Миша смотрел на рисунок так, будто это был шедевр. Валя смотрел на Мишу. Они сели на Валину кровать. Прислонились спинами к стене, а бедрами и плечами вплотную друг к другу. Сначала говорили про художку. Миша спросил, что самое странное они рисовали, и Бояров, немного подумав, ответил: «Черепа». Рассказал, что одна девочка из его группы так испугалась, что случайно уронила мольберт. Миша засмеялся — громко, откинув голову назад, так что кадык дернулся, и Валя поймал себя на том, что рассматривает его шею. Линию челюсти. Ямочку над ключицей. Потом говорили про Леху. Про то, как он в прошлой игре набрал 20 киллов на Брудо, а потом его мама позвала ужинать, и он ушел прямо посреди тимфайта. — И че вы без него? — спросил Валя. — Ну, слились, конечно, — Миша пожал плечами, — Дэнчик орал так, что у него голос сел. А я просто сидел и думал. — О чем? Миша посмотрел на него. Долго так, внимательно, с легкой улыбкой в уголках губ. — О том, что после обеда пойду к Боярову сырники есть. Валя смущенно отвел взгляд. Между ними воцарилась тишина. Она не напрягала, но что-то странное в ней чувствовалось. Миша поправил рукав своей футболки, бессмысленное движение, просто чтобы занять руки. Потом провел ладонью по одеялу, разглаживая невидимую складку. А потом его пальцы оказались прямо возле Валиного бедра. Валя смотрел на эти длинные, аккуратные пальцы и в груди разливалось что-то горячее и липкое. Долго не думая, Бояров накрыл чужую ладонь своей. Сделал это медленно, будто проверяя позволят ли. Миша не отдернулся. Наоборот, приподнял руку, разводя пальцы и переплетая их с пальцами Вали. Они сидели так несколько минут. Миша смотрел на их руки. Валя смотрел на Мишин профиль: на переносицу, на тени от ресниц, на то, как шевелится кадык, когда Миша сглатывает. — Иди сюда, — вдруг сказал Миша. — Куда? — Ко мне. Ближе. Валя приподнялся и резко замер, потому что Миша сам сократил между ними расстояние, которого итак не было. Колесников опустил голову ему на плечо так, что его макушка оказалась у Валиного виска. Валя чувствовал запах его шампуня, какой-то свежий, с нотками мяты. Он начал медленно поглаживать Мишину руку, проводя спокойными нежными движениями по запястьям и чуть выше по предплечью. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, на лестнице кто-то громко разговаривал, за окном проехала машина, но им было все равно. Никто ничего не говорил, чтобы не испортить момент. Валя гладил его руку снова и снова — от запястья к локтю и обратно, кончиками пальцев, почти не нажимая. Чувствовал тепло Мишиной кожи. Чувствовал, как под его пальцами Миша медленно выдыхает, глубоко, будто скидывая напряжение, которое копилось внутри весь день, а может, и дольше. Миша осторожно поднял голову, утыкаясь носом Вале в щеку. В моменте он почувствовал себе слишком смелым, все пацанское собралось внутри и он сделал то, о чем возможно пожалеет потом, но.. Он нежно коснулся Валиной щеки губами. Поцелуй получился практически невесомым, короткое прикосновение, от которого сердце Вали пропустило удар. Мишины губы были сухими и чуть шершавыми. От них пахло какао и чем-то еще, может, табаком, а может, просто Мишей. Валя почувствовал это прикосновение всем телом — от кончиков пальцев, которые все еще лежали на Мишиной руке, до макушки, где волосы встали дыбом. Он слегка отстранился и посмотрел в темные глаза напротив. Миша улыбнулся краешком губ и прижался к плечу Боярова еще крепче.

***

Теперь это стало их маленькой традицией — учить Мишу рисовать. Практически каждый день они выходили гулять. Валя водил его на рынок, чтобы показать тетю Галю, у которой продавались самые вкусные фрукты. Миша водил Валю на заброшки за гаражным кооперативом. Там было красивое освещение, розовые облака на закате и старые стены, расписанные граффити, которые Валя сразу же захотел нарисовать. На заброшках Миша впервые нормально взял его за руку. Просто шли по узкой тропинке, и Миша протянул ладонь: «Тут скользко, не упади». Валя не упал. Но руку не отпустил. И Миша не отпускал. Они сидели на крыше заброшенного гаража, болтали ногами внизу, пили дешевое пиво, которое им еле как продали в ларьке, и смотрели, как садится солнце. Миша курил, а Валя завороженно наблюдал за его смыкающимися вокруг сигареты губами. Щеки втягивались, скулы становились острее. Глаза прищуривались, а длинные ресницы отбрасывали тени на щеки. А потом к Боярову. Они рисовали все подряд: остальные кружки из Валиной кухни, спелые яблоки, заброшки, по которым гуляли. Касания стали привычными. Валя поправлял Мишину руку, и пальцы задерживались на запястье, гладили, прежде чем убрать. Миша передавал ему кисть и накрывал его ладонь своей, просто так. Они сидели рядом за маленьким столом, где едва помещались двое, и их колени соприкасались постоянно. Однажды Миша пришел с альбомом — купил сам, в «Передвижнике» на Ленина. Тонкий, на пружинке, с плотными листами. Сказал: «Для набросков. Чтобы не тратить твою бумагу». — Дай посмотреть, — попросил Валя, протягивая руку. Миша сделал шаг назад и заметно покраснел. — Там ничего нет еще. Пустой. — Тогда чего прячешь? Миша помолчал. Потом открыл первую страницу. Там был набросок. Кривой, неумелый, с неправильными пропорциями и слишком жирными линиями. Это был человек, и Валя ни за что не догадался кто это, если бы не посмотрел вниз. На ногах красовались детально прорисованные черные конверсы. Его конверсы. Он улыбнулся и посмотрел Колесникову в глаза. — Это я. — Ну, — Миша посмотрел в сторону, — Типа попытка. Хуево получилось. Валя провел пальцами по рисунку. По тем линиям, что так старательно выводил Мишина рука, и почувствовал, как внутри разливается тепло. — Сохрани, — сказал он, — Это твой первый рисунок. — У меня первый рисунок яблоки были. В пятом классе. Но это тебе. Подарок. Они одновременно улыбнулись. — Спасибо, Миш. — Я вообще че пришел, — начал он и отвел взгляд в сторону, — Мы щас собираемся к Дэнчику на хату посидеть. Погнали вместе? Приглашение прозвучало так непринужденно, будто Валя всегда был частью их компании. — К Дэнчику? — Ага. Ну чипсы будем жрать, пивка выпьем, в карты поиграем, — Миша смущенно улыбнулся, — И в доту можем зарубиться. Я тебя научу. Валя смотрел на то, как Миша теребит край своей футболки, и нервно сжимает и разжимает их до сих пор переплетенные пальцы. Колесников нервничал. — Миш, я не думаю, что им будет интересно со мной. — Да похуй как им будет. Мне интересно с тобой, — он осторожно отпустил Валину руку и положил свою ладонь тому на щеку, — Мне. Интересно. С тобой.

***

Дверь им открыл Леха. Как обычно в здоровенном худи, которое висело на нем мешком. Он уже открыл рот, чтобы сказать Мише что-то типа «Заебал опаздывать, тупица», но, увидев Валю, замялся. — Бояров? — удивленно вскинул он, оглядывая одноклассника, с которым только лишь иногда здоровался, — Здорова, проходите. Валя неуверенно шагнул внутрь. Миша сразу же вслед за ним. С кухни доносился запах колбасы и сыра — Дэнчик делал горячие бутерброды в микроволновке. — Дэн, — крикнул Леха, закрывая дверь, — У нас гости. — С каких пор ты Мишу гостем, а не долбоебом называешь? Миша хмыкнул, стянул вансы и пробормотал под нос тихое «Дебилы». Они прошли, судя по всему, в комнату Дэнчика. Валя огляделся. На стенах висели плакаты разных музыкальных групп, на столе стоял микроскоп, а на полке над столом — куча научных книг. Миша по-хозяйски сел на кровать и похлопал ладонью на место рядом с собой, призывая Валю сесть. Бояров медленно опустился рядом, вплотную к Мише, и их бедра соприкоснулись. — Расслабься. Все хорошо, — Колесников положил ладонь ему на колено, успокаивая, — Леха, Дэнчик! Вы, бля, где? — Не ори. Идем! — послышался голос Дениса из кухни. Спустя мгновенье они вошли в комнату. Леха улыбнулся, заметив Мишину руку, мирно лежавшую на Валином колене. Валя подумал, что он что-то скажет, как-то подколет или вообще попросит уйти. Но ничего не произошло. Леха спокойно сел за компьютер и открыл Ютуб. Комната наполнилась тихой мелодией песни ЛСП. Потом ввалился Дэнчик. Он держал в руках огромную тарелку с горкой горячих бутербродов. — Я сделал это, пацаны, — он убрал тарелку от лица и осмотрел всех присутствующих, — Можете облизывать мои руки. Ой.. Привет, Валь. Они играли в карты. Дурак подкидной, на раздевание, но без настоящего раздевания, просто так, для смеха. Дэнчик проигрывал и орал, что ему «не те карты пришли». Леха выигрывал со злорадным смехом и прыгал по комнате. Миша мухлевал. Валя видел, как он кладет некоторые карты себе под ляжку, но никому не сказал. Они сидели близко, колени и плечи касались друг друга. Один раз, когда Миша тянулся за картой, его рука задержалась на Валиной спине на пару секунд дольше, чем нужно. Просто теплая ладонь между лопаток. Миша передвинулся ближе. Теперь их плечи касались всегда. Валя чувствовал его дыхание, когда Миша наклонялся к его уху и шептал: «У него на руке дама, не бери». Валя не брал и выигрывал. А когда выигрывал, Миша довольно улыбался и пожимал его плечо, чуть сжимал пальцы. Как будто это была общая победа. Леха с Дэнчиком переглядывались и одними уголками губ улыбались куда-то в карты. Но не говорили ничего. Комната наполнилась смехом, спором, шорохом карт. ЛСП сменился на какого-то рэпера, которого включил Дэнчик. Леха принес чипсы и большую бутылку колы. Разлил по кружкам — себе, Мише, Вале. Дэнчик пил прямо из горла, чем бесил Леху. Разговор шел легко. В основном говорили о Вале, о художке и его рисунках. Ближе к десяти вечера Валю набрала мама с просьбой возвращаться домой. Парни перекинулись еще парой слов и пошли обуваться. Дэнчик обнял Валю на прощание так, будто они были лучшими друзьями с детства. — Ты крутой, Бояров. Приходи еще. Реально. Леха улыбнулся и хлопнул его по плечу. Они вышли на улицу. Ночное небо было чистым, а звезды — яркими. Миша взял его за руку. Молча переплел их пальцы, и они пошли в сторону дома. Улица была пустой, лишь фонари освещали дорогу. Валя смотрел на то, как Мишин большой палец медленно и успокаивающе гладит его по руке, и улыбнулся. Щеки покраснели. Они поднялись на первый этаж и остановились перед дверью четвертой квартиры. — Ну что, художник, понравилось? — спокойно спросил Колесников. — Понравилось, — Валя улыбнулся и быстро поправил выбившуюся прядь кудрявых Мишиных волос. — Тогда спокойной ночи. Валя кивнул. Потом, не думая, шагнул вперед, привстал на носочки и быстро, коротко, почти по-детски, чмокнул Мишу в щеку. Губы коснулись бледной, чуть шершавой кожи, пахнущей табаком и мятной жвачкой. Касание длилось меньше секунды, но Валя успел почувствовать, как Миша замер, а его дыхание перехватило. Он быстро забежал к себе в квартиру, чуть ли не умирая от смущения. Миша простоял перед чужой дверью минуту или пять. Он не понимал. Щека все еще горела от легкого прикосновения, а в груди разрасталось какое-то странное чувство. Необычное, но такое правильное. — Бояров, бля, — тихо сказал он сам себе и начал подниматься на свой этаж, — Что ты со мной делаешь.

три девственника

Leha_Cold ну и когда ты собирался рассказать о своем друге)) MishMoney че а да хз мы как-то случайно пересеклисб я к нему рисовать хожу DenchikTilt рисовать? Leha_Cold ты че MishMoney бля да я в детстве рисовать хотел но батя против был а бояров чето учит рассказывает да он норм чел че вы Leha_Cold мы заметили что он тебе нравится) MishMoney че DenchikTilt бро ты не отлипал от него хаха MishMoney бб я спать Миша откинул телефон на кровать. Экран погас, и комната погрузилась в темноту. Он лежал на спине, смотрел в потолок и чувствовал, как щеки все еще горят. «мы заметили» «не отлипал» Он провел ладонью по лицу, будто пытался стереть улыбку, которая сама собой расползлась по губам. Не получилось. — Идиоты, — прошептал он в пустоту, но без грамма злости.

***

— Привет, проходи. Миша шагнул через порог, уже собираясь сказать что-то привычное — «Ну что, художник, готовь краски» или «Я сегодня чипсы принес», — но слова застряли в горле. Он застыл. Валя стоял перед ним без футболки, в домашних серых шортах, которые свободно висели на бедрах, и Колесников совершенно случайно (или нет) заметил резинку от трусов немного выше этих шорт. Тонкую резинку, черную. Которая чуть виднелась из-под серой ткани. И ниже — острые тазовые кости, выступающие под бледной, еще влажной кожей. Миша моргнул. Потом еще раз. Горло пересохло, и он не мог сказать ни слова. Стоял в дверях, теребя край своей футболки, и таращился на эту чертову резинку, которая притягивала взгляд сильнее любого рисунка на стенах. Одной рукой Бояров вытирал волосы полотенцем — мокрые, темные, с них стекали капли на плечи, а затем на ключицы, скользили по груди, оставляя мокрые дорожки. Кожа была бледной, но на плечах и груди — легкий румянец от горячей воды. Валя смотрел на него с легким недоумением, чуть склонив голову набок. Капля воды сорвалась с кончика его волос, упала на ключицу, поползла вниз. Миша проследил за ней взглядом, не в силах отвести глаза. Капля прокатилась по груди, и он сглотнул, чувствуя, как внутри все переворачивается. — Ты чего застыл? — голос Вали был ровным, но в глазах уже мелькнуло смущение. Он перехватил его взгляд, проследил, куда он смотрит, и щеки Боярова начали наливаться краской, — Я сейчас футболку надену. Миша заставил себя поднять глаза. Сделал это с трудом, будто отрывал взгляд от чего-то важного. — Ага, — выдавил он. Голос сел, прозвучал хрипло, — Окей. Миша вошел в знакомую ему комнату и сел за стол. Там уже лежал тот самый блокнот, который он и купил. Он взял его в руки, провел пальцами по обложке, стараясь сосредоточиться на текстуре бумаги. Он старался думать о чем-то совершенно другом: о Лехе, о соседке тете Зине, о мертвом голубе, которого он увидел, когда шел в магазин за сигаретами. Но в голове крутился образ Вали. Такого красивого, домашнего и.. привлекательного? Сексуального? Миша не знал, какое слово подходит. В голове все еще стояла картинка, как капля скатывается по груди Вали, скрываясь за резинкой шорт. Он провел рукой по лицу, пытаясь прогнать эту мысль. Бесполезно. Валя вошел в комнату следом. Уже в черной, свободной футболке. Он сел рядом и протянул Мише кисть. — Ты чего такой красный? — спросил он, глядя на друга. — Жарко, — ответил Миша, не глядя на него, — На улице душно. Он взял кисть. Пальцы дрожали. Он чувствовал, как внутри нарастает что-то чужое, непрошеное. Начал рисовать что-то похожее на цветок или папоротник или траву. Водил кистью по бумаге, пытаясь успокоиться. Провел линию. Кривую. Еще одну. Лучше. Но мысли были не здесь. Черт. Колесников резко понял: он начинает возбуждаться. Член в джинсах начинает твердеть сильнее, когда он думает о Вале и его теле. О его влажной коже. О торсе с еле заметными линиями пресса. О чертовых тазовых косточках, которые, наверное, ему не стоило видеть. Блять. Миша сглотнул. Горло пересохло. Пальцы дрожали. — Миш? — окликнул его Валя, и голос прозвучал мягко, с ноткой беспокойства, — Ты в порядке? Ты какой-то бледный. Валя положил ладонь ему на плечо. Это прикосновение обожгло через ткань футболки, и он едва сдержал дрожь. Простой дружеский жест, но сука. Мишу вело. Он зажмурился, думая о чем-то мерзком, но становилось только хуже. — Я принесу воды. Миша кивнул. Не поднимал глаз, пока Валя не вышел из комнаты. Только тогда он позволил себе громко выдохнуть. Он откинулся на спинку стула, закрыл лицо руками. Член все еще был твердым, а джинсы тесными. — Блять, — прошептал Миша в ладони. Вода не помогла. Валя вернулся с кружкой, поставил перед ним, сел рядом. Ближе, чем раньше. Их колени почти соприкасались, и Миша чувствовал его дыхание на своей щеке, когда Валя наклонялся, чтобы заглянуть ему в лицо. — Ты точно в порядке? — спросил Валя. — Нет, — ответил он. Голос сел, прозвучал хрипло, — Я не в порядке. Валя нахмурился, открывая рот, чтобы что-то сказать. — Может.. Он не успел ничего договорить, потому что Миша резко схватил его за руку, и за секунду они оказались на кровати. Колесников прижался спиной к холодной стене, и притянул Валю на себя. Тот охнул, осознавая, что сидит сверху на бедрах Миши. Руки вжались в плечи Миши, а колени упирались в матрас по бокам от Мишиных бедер, и он чувствовал его горячее и напряженное тело под собой. — Я не в порядке, Бояров, — сказал Миша, глядя прямо в глаза, — Я не в порядке еще с того самого дня, когда ты пригласил меня сюда впервые. Я становлюсь слишком не в порядке рядом с тобой. — Миш, я.., — Валя замялся, его голос дрогнул, — Я не понимаю. Он не понимал, почему Миша смотрит на него так, будто он — единственное, что имеет значение. Почему его руки дрожат, когда он касается Валиной талии, а грудная клетка поднимается и опускается быстрее обычного. — Сними эту ебаную футболку, — умоляюще попросил Колесников и сильнее сжал руки на тонкой талии. Наверное, Вале стоило бы как-то это прекратить, встать и продолжить объяснять правила рисования, но он не мог. Мозг был затуманен, а вид просящего Миши под ним просто сводил с ума. Его растрепанные волосы, приоткрытые губы, тяжелое дыхание, блеск в глазах — все это делало Валю слабым, лишало воли и способности здраво мыслить. Валя медленно, не отрывая взгляда от карих глаз, поднял руки и перехватил подол своей футболки. Одно движение и ткань скользнула вверх, обнажая живот, грудь. Он бросил ее куда-то в сторону. — Боже, — выдохнул Миша, и его голос дрогнул. Валина кожа бледно светилась в полумраке. Тонкие линии мышц на животе, выступающие ключицы, затвердевшие от холода соски. Миша смотрел на него так, словно перед ним было самое дорогое произведение искусства, а не его одноклассник Бояров. — Ты.., — Миша не мог договорить. Он провел рукой по Валиной груди, скользнул ниже, к животу, очерчивая пальцами каждую линию. Валя прикрыл глаза от его прикосновения. Чувствовал, как Мишины пальцы горят на его коже. Он совершенно случайно толкнулся бедрами вперед и почувствовал. О Боже. У Колесникова стоит. Стоит из-за него, хотя он даже ничего не сделал. Валя испуганно распахнул глаза и посмотрел вниз. Сквозь тонкую ткань своих шорт он видел очертание своего вставшего члена, уже твердого, уже натягивающего серую ткань, а сквозь джинсы — чувствовал Мишу. Валя замер. Сердце колотилось так, что, наверное, было слышно на весь дом. Он смотрел то на себя, то на Мишу, и не мог поверить. Это происходит. Это реально. — Миш, — выдохнул Валя, голос сел, стал почти неслышным, — Я.. — Я знаю, — перебил Миша, и его дыхание сбивалось, когда он говорил, — Я тоже чувствую. Ты не представляешь, как я это чувствую. Он приподнял бедра, и Валя охнул от внезапного трения. От того, как член Миши прижался к нему через ткань. От того, как его собственный дернулся в ответ. — Миша.., — это был стон. Самый настоящий стон, умоляющий продолжать и не останавливаться. Миша впился в бока Боярова и притянул его еще ближе к себе, прижимаясь своим пахом вплотную к его. — Сними.. джинсы, — проскулил Валя, — Тебе же некомфортно и больно.. Голос дрожал, срывался на шепот. Он чувствовал, как Мишины пальцы сжимают его бедра, как он притягивает его к себе снова и снова, будто не может насытиться этим трением и этой близостью. — Ты уверен? — прохрипел Миша, и его пальцы замерли на пуговице джинсов, ожидая ответа. — Да, — выдохнул Валя и сам потянулся к молнии, расстегивая ее дрожащими пальцами. Ткань скользнула вниз, обнажая бледную кожу Мишиных бедер и боксеры, под которыми угадывался твердый член. Валя смотрел на него, не дыша. Они выдохнули одновременно, когда снова почувствовали друг друга уже без мешающей джинсовой ткани. Миша потянулся к Валиной шее и начал целовать его. Он никогда ничего подобного не делал, но из проверенных источников знал, что у большинства людей шея — самая чувствительная зона, и он не прогадал. Бояров запрокинул голову назад, открывая ее для поцелуев, и прикрыл глаза. Его кадык поднимался и опускался, и Миша, не теряя ни секунды, лизнул его. Провел языком по выступающей косточке, чувствуя, как Валя вздрагивает от этого прикосновения. Приглушенный стон вылетел из приоткрытых губ Вали, и он машинально толкнулся бедрами вперед, ища большего трения, большего контакта. Его член скользнул по Мишиному через мокрую от смазки ткань. — Блять, Бояров, — прошипел Миша и схватил резинку Валиных шорт. Пальцы дрожали, когда он сжал ткань, чувствуя горячую кожу под ней, — Можно? Можно снять? — Да, — выдохнул Валя и сам потянулся к резинке, помогая Мише стянуть шорты вниз, — Только ты тоже должен снять с себя футболку. Ткань скользнула по бедрам, по коленям. Миша отбросил их в сторону, и теперь Валя сидел на нем в одних лишь боксерах. Колесников не заставил себя долго ждать. Он поднял руки, перехватил подол футболки и стянул ее через голову одним резким движением. Бросил куда-то в сторону, не заботясь о том, куда она упадет. Миша продолжил с того же момента, где остановился: поцелуи и облизывания шеи. Его губы скользили по влажной, солоноватой коже Вали, задерживаясь на ключицах, на впадинке у основания шеи, там, где пульс бился быстрее всего. Звуки легких причмокиваний и тяжелых вздохов наполнили комнату и полностью окружили парней, заполняя тишину, создавая свой собственный ритм. Валя осторожно двигался вперед-назад, чувствуя Мишу. Его член был горячим, твердым и.. о боже, большим. Бояров чувствовал его размер, ощущал, как он пульсирует под его телом, как дрожит при каждом движении. И вдруг в голове пронеслась мысль: смог бы он уместиться у него во рту. Смог бы он взять его целиком, почувствовать его вкус и тяжесть на языке. Сука. Мысли об отсосе слишком сильно ударили в голову, и Валя резко вцепился пальцами в кудри Миши и потянул назад. Грубо, неожиданно. Мишина голова запрокинулась, обнажая шею, и Колесников шикнул от резкого движения. А потом, будто в ответ, укусил нежную кожу на Валиной шее — достаточно сильно, чтобы оставить след. — Прости. Прости, Миш, — заладил Валя и принялся выцеловывать Мишины щеки, скулы, уголки губ. Его пальцы разжались, начали гладить волосы, успокаивая, — Я не хотел. Я просто.. — Мне понравилось, художник. Сделай так еще. Валя не медлил. Он снова схватил Мишу за волосы, но теперь мягче, и потянул его голову в сторону, открывая шею. Наклонился и провел языком по бьющейся жилке. Миша застонал громко, голос сорвался. — Боже, — выдохнул он, — Продолжай. Валя впился в его шею губами. Целовал, покусывал, облизывал, оставляя влажные следы, не прекращая тереться членом о член Миши. Вдруг в голову пришло осознание: если Мише понравилось, как его тянут за волосы, может ему понравится.. Валя осторожно положил правую ладонь на шею Колесникова и немного надавил. Не больно, но достаточно, чтобы услышать вырвавшийся стон и тихое: — Сука, Бояров.., — он не убирал руку. Надавил сильнее и поцеловал за ухом, — Валя, — прошептал он, и голос его дрогнул, — Боже. — Тебе нравится? — спросил Валя, и его голос был низким, почти хриплым. Миша кивнул, потому что не мог сказать ни слова. Вале это не понравилось и он надавил на шею еще, а бедрами задвигался быстрее. — Скажи мне, — прошептал Валя, отрываясь от его губ, — Скажи, что тебе нравится. — Нравится, — выдохнул Миша, — Мне нравишься ты. Валя замер. Он убрал руку и резко отсел дальше, больше не касаясь Мишу вплотную. Их тела, только что сплетенные в едином ритме, теперь разделяла пустота. Прохладный воздух комнаты коснулся разгоряченной кожи, и от этого контраста стало почти больно. Миша смотрел на него, чувствуя, как внутри все рушится. Как слова, которые он сказал, повисли в воздухе тяжелым грузом. Он видел, как лицо Вали изменилось. В нем читались испуг, растерянность, замешательство. — Прости, я.., — начал Миша, — Я не это имел ввиду.. То есть.. Я.. Прости. Он быстро вскочил с кровати, и матрас жалобно скрипнул под ним. Дрожащими пальцами начал натягивать джинсы, дергая замок, застегивая пуговицу. Футболку нашел под кроватью и надел наизнанку. Похуй. Валя наблюдал, сидя на кровати в одних боксерах. Он хотел спросить так много: «Почему ты уходишь?», «Останься», «Что это все значит?». Но слова застряли в горле, и он не мог выдавить ни звука. Только смотрел, как Миша мечется по комнате и путается в одежде. — Прости, Бояров, прости, — Миша говорил это снова и снова, как молитву, — Я не хотел все испортить. Я просто. Он вылетел с Валиной комнаты, а затем и с квартиры, громко хлопнув дверью. Валя остался один.

***

— Не, Мишань, так дело не пойдет. Мы щас соберемся и к тебе придем. Давай, на связи, — заключает Леха и завершает звонок, не услышав ответ. Короткие гудки разрывают тишину. Миша лежит на кровати и смотрит в потолок. Руки на груди, одна нога свисает с края. В комнате темно, только свет уличного фонаря пробивается сквозь неплотно задернутые шторы. Он не понимает, что на него нашло. Зачем он полез? Зачем целовал и терся об Валю? Зачем сказал, что тот ему нравится? Но ведь он не врал. Ему правда нравилось и то, что они делали, и сам Бояров. Миша не особо разбирался во всем, что касалось любви и каких-либо романтических чувств, но он слышал от Лехи как тот с блеском в глазах рассказывал о девчонке с параллельного класса, как он улыбался, когда она на него смотрит, и понимал: он ведь тоже лыбится как идиот, стоит Боярову пошутить или просто обнять его. Мише нравилось тусоваться с Валей и он чувствовал себя максимально комфортно, когда они говорили по дискорду или смотрели фильмы. А рисование.. Валя буквально впустил Колесникова к себе, чтобы закрыть тот самый детский гештальт связанный с рисованием. Он помогал, направлял его и поддерживал, когда получалось криво. А Миша как будто просто воспользовался моментом и затянул Валю в постель. Но, блять, им было так хорошо вместе. Миша знал это, чувствовал это сквозь Валины вздохи, поцелуи и движения. — Братан, что с тобой? — в комнату ввалились два тела и прервали бесконечный поток Мишиных мыслей. Леха с Дэнчиком впервые не выглядели так, будто собирались сказать какой-то очередной прикол или издевку. Наоборот. На их лицах читалось искреннее беспокойство и переживание за друга. Леха без приглашения сел на стул у стола, закинул ногу на ногу. Дэнчик присел на край кровати, и от этого она чуть прогнулась. Миша медленно встал и, подтянув колени к груди, облокотился на стену. Он обнял себя за колени руками и почувствовал себя маленьким и глупым. — Привет, — тихо сказал он, не глядя на них. — Миш, — Денис сел рядом и накрыл колено Колесникова своей ладонью, — Что случилось? — Я не могу вам рассказать. — В смысле не можешь? — Леха изменился в лице и подался вперед, опираясь локтями о колени, — Мы когда-то тебя осуждали за что-то? Миша поднял глаза. В темно-карих глазах Лехи не было ни капли привычной колючей насмешки. Только искренность. И что-то, похожее на обиду, что Миша сомневается в их дружбе. Он сглотнул. Посмотрел на Дэнчика — тот ждал, молча, но его глаза говорили: «Мы здесь, мы не уйдем, говори». Он понял, что они правы. Они никогда друг друга ни за что не осуждали. Подшучивали — да. Обзывались — да. Но унижать друг друга не в шутку было в их компании чем-то запрещенным. Они и ругались крайне редко, и то это в основном было из-за слитых каток в доте. Никогда — по-настоящему. — Вам будет мерзко от меня, если я расскажу. Парни переглянулись, непонимающе помотали головами, и снова уставились на Колесникова. — Чувак, — начал Дэнчик, — Ты обещал съесть ложку говна, если я тебе дам лям рублей. Ты думаешь нам реально может быть от чего-то мерзко? Миша горько усмехнулся. Невольно представил ту самую ложку. И понадеялся, что тот никогда в жизни не предложит ему столько денег. — Мне Валя нравится, — шепотом сказал он, надеясь, что никто не услышит, но в комнате было настолько тихо, что любой звук слышался идеально. — И что? — спросил Леха спокойно, будто Миша сказал, что хочет пиццу, — Нам тоже он нравится. Нормальный чел, оказывается, — Дэн кивнул в ответ. На его лице ни капли отвращения. — Вы не понимаете, — Миша посмотрел в потолок и тяжело сглотнул. Слова давались с трудом, как будто он вытаскивал их из себя по одному, — Он мне нравится так, как тебе рыжая из параллели, — он посмотрел на Леху, — А тебе, — перевел взгляд на Дениса, — Как училка по химии. Я влюблен в него, пацаны. — Оу, — выдохнул Денис. — И я ему сказал это. Вернее, оно вырвалось случайно, когда мы.., — Миша запнулся, вспоминая тот день: Валя сверху, их обнаженные тела, дыхание, сбившееся в один ритм. — Сосались? — закончил за него Леха. — Нет! Ну, да, но не в губы. Типа, просто. — Окей, понятно. Не важно. Так в чем, мать его, проблема? — Я испугался и убежал, когда сказал это. И мы неделю не общались. — Миш, ты еблан? — с недоумением спросил Дэн. В его голосе не было злости, только недоумение. — Миш, ты еблан, — проконстатировал факт Леха, — Какого хуя ты признаешься в чувствах, сбегаешь и пропадаешь на неделю? Ты хоть представляешь, какого ему? Типа, да, ты испугался. Я понимаю. Но не неделю же молчать, братан. Неделю, бля. Он же, наверное, думает, что ты его использовал. — Реально, Миш, — Денис сел ближе и обнял Мишу за плечи, притягивая к себе. От него пахло чипсами и чем-то сладким, — Ты должен поговорить с ним и объясниться. Я уверен, что ему также тяжело, как и тебе. Миша сжал колени сильнее. Внутри все сжалось от осознания. — И вы ничего не скажете за то, что я педик походу? Леха улыбнулся. Тепло, без капли насмешки. Затем откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — Эм, — он посмотрел на Дэнчика, потом снова на Мишу, — Мы похожи на гомофобов? Бля, да какая разница кто кому нравится и кто с кем трахается. Типа, мы же влюбляемся в первую очередь не в пол человека, а в то, какой он. Валек классный. Он будто твоя противоположность: такой весь нежный, спокойный, он всем этим будто дополняет тебя. А то, что он тоже парень — ну и похуй. Главное, чтобы вам круто вместе было. А вам круто вместе. Мы это сразу заметили. — С каких пор ты настолько глубоко размышляешь о любви, — подколол его Денис, когда тот закончил. Леха закатил глаза. — С тех пор, как ты начал сохнуть по химичке. — Я не сохну! — Ага, конечно. Миша смотрел на них. На то, как они переругиваются, как Дэнчик пытается оправдаться, как Леха ухмыляется. И чувствовал, как в груди медленно отпускает. Как страх отступает, а вместо него появляется маленькая, робкая надежда. — Пацаны, — сказал он тихо, — Спасибо.

***

На следующий день ровно в 16:00, когда Валя уже должен был вернуться с художки, Миша стоял у двери четвертой квартиры и переминался с ноги на ногу. Он уже раз десять прорепетировал, что и как скажет, но все равно до ужаса нервничал. Пальцы дрожали, когда он сжимал в руках букет цветов, и он боялся, что его колотящееся сердце слышно через стенку. Еще утром он сбегал на рынок и купил небольшой полевой букет из ромашек и еще каких-то синих цветов, названия которых он знать не знал — продавщица сказала, что это васильки, но он уже забыл. Букетик выглядел мило. Самое то для Боярова. — Ладно, — прошептал он сам себе. Он постучал дважды в дверь. По ту сторону послышались шаги, и через мгновенье дверь открылась. На пороге стояла женщина в домашнем халате и с волосами, завязанными в низкий хвост — Валина мама. У нее были такие же темные глаза, как у сына, и такая же мягкая улыбка. Она посмотрела на Мишу с теплотой и отошла назад, приглашая его войти. — Привет, Мишенька, проходи. Миша шагнул в прихожую, и в нос ему ударил запах домашней выпечки. Пахло чем-то вишневым. — Драсьте, а Валя дома? — спросил он, переминаясь с ноги на ногу и пряча букет за спину, чтобы у его мамы не возникло лишних вопросов. Он чувствовал, как уши горят. — Еще нет, наверное, задержали в художественной школе. Но ты проходи. Может, хочешь есть? Я борщ сварила, как раз остывает. — Нет, спасибо. Я поел дома. Я тогда подожду Валю в его комнате, если можно. — Конечно, я буду на кухне. Миша медленно разулся и зашел в комнату, где его не было неделю, а по ощущениям целую вечность. Внутри ничего не изменилось: те же занавески, те же обои и вазоны на подоконнике, но одна вещь привлекла Мишино внимание. На стене, прямо над столом, где они рисовали висел тот самый кривоватый рисунок, который Миша нарисовал в один из первых дней их знакомства. Он тогда весь вечер провел сгорбившись над скетчбуком и старательно выводил каждую линию, высунув язык от усердия, как в детстве. Вообще, парня на бумаге можно было легко назвать похожим на Дениса, Мишу или любого другого мальчишку, но одна деталь полностью выдавала в этом рисунке Боярова — его конверсы. Миша рисовал их по памяти, потому что сам такие никогда не носил, но получилось даже не плохо, когда он снова всмотрелся на этот рисунок на стене Валиной комнаты. Он его повесил. На стену рядом со своими работами. Интересно, как давно? Зачем? Колесников даже не успел отойти от стола, когда в комнату зашел Валя. Он был в белой, слегка испачканной краской, футболке и темно-синих джинсовых шортах. На плече висела та самая сумка, с которой он всегда ходил на рисование. Он медленно прошел к столу, положил сумку на пол и встал прямо напротив Миши, смотря ему в глаза. — Привет, — спокойно сказал Валя. Миша смотрел на него словно завороженный. В этом свете, падающем из окна, его глаза из темно-зеленых превратились в почти что янтарные, с золотыми искрами в радужке. Волосы, растрепанные после художки, были золотыми на кончиках. Он был таким красивым. — Валь.., — слова застряли в горле, и он понял, что забыл все, что репетировал. Но потом он протянул руку и отдал букет Вале, — Я хотел извиниться. Миша не успел договорить. Дверь резко распахнулась, и в комнату заглянула мама Вали. — Мальчики, — Я поднимусь к соседке Наташе. На кухне борщ и пирог. Поешьте. — Хорошо, мам, — Валя коряво улыбнулся, и его щеки залились краской — И, мам, стучи, пожалуйста, в следующий раз. — Да-да, прости, сынок, личные границы, я понимаю. Она вышла, прикрыв за собой дверь. В коридоре затихли ее шаги, потом хлопнула входная дверь, и они остались одни. — Ты принес мне цветы? — Валя разглядывал букет и улыбался. У Миши заболело в области сердца. — Бояров, прости, — выпалил Миша, не в силах смотреть на него. Он отвернулся, начал наматывать круги по комнате, лишь бы унять переживания. Ходил от стены к кровати, от кровати к столу, не зная, куда деть руки, — Я повел себя, как последний мудак, и мне так стыдно. Я не хочу, чтобы ты думал, что я тобой воспользовался и все. Я не поэтому.. Я не для этого.. Я просто.. я испугался, потому что никогда не чувствовал ничего подобного, и не знал, как с этим быть, и я сбежал, как последний трус, и.. Он говорил быстро, сбивчиво, чувствуя, как слова вылетают и теряются в воздухе. Он прошел мимо стола, задел локтем банку с кистями, она качнулась, и Миша едва успел ее поймать. — Леха с Дэнчиком сказали, что это норм, что мне нравятся парни, и что я обязан с тобой поговорить, — продолжил он, снова разворачиваясь, — Не, я и так хотел с тобой поговорить, я ебать как скучал, я.. — Миш, — Валя положил букет на стол и подошел к Колесникову. Взял его за руку, останавливая бесконечный круг, — Ты рассказал Леше и Денису о том, что было? — Нет. Ну, не в деталях, просто, чтобы ввести их в курс дела. Но они нормально отнеслись. Сказали, что ты им нравишься. Ну, не так как мне. Просто нравишься. Валя смотрел на него. Его губы чуть дрогнули, а в глазах блеснула искра. — А как я тебе нравлюсь? — спросил он. Тишина повисла между ними. Миша чувствовал, как Валины пальцы сжимают его ладонь, как его пульс бьется в такт сердцебиению. Он смотрел на него и не мог найти слов. Но они нашлись сами. — Ты нравишься мне, — начал он и запнулся, — Так, что я не могу нормально, дышать, когда ты рядом. Нравишься так, что я готов выйти из катки прямо во время важнейшей игры и подключиться к тебе в дискорд, лишь бы услышать твой голос. Я готов рисовать самые кривые линии на бумаге, только ради того, чтобы ты брал меня за руку, и я чувствовал твое тепло. Он сделал шаг ближе. Их пальцы переплелись. — Ты нравишься мне так, что я купил эти цветы, хотя ни разу в жизни не покупал цветы. И я даже, блять, не знаю, как они называются. Ромашки и вот эти синие.. хрен знает. Но это не имеет значения. Ничего не имеет значения, когда ты держишь меня за руку и целуешь. Боже, я так хотел и сейчас хочу тебя поцеловать. Он смотрел на Валю, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле, а воздух становится слишком густым, чтобы дышать. Валины глаза были рядом — близко, слишком близко, и в них он видел свое отражение. — Миш, — Валя сделал еще шаг и теперь между ними не осталось свободного пространства, — Поцелуй меня. Это был не вопрос. Это было разрешение. Приглашение. Просьба. Миша опустил голову, прижался губами к Валиным — мягко, но уверенно. Он чувствовал, как Валя выдыхает в этот поцелуй, как его руки скользят по Мишиной груди, сжимают ткань футболки, притягивая его ближе. Поцелуй был медленным и глубоким. Невесомым и настоящим. Миша чувствовал вкус Валиных губ, их тепло и мягкость. Внутри разливалось что-то огромное, что-то, что не помещается в груди. Он осторожно шагнул вперед, тем самым подталкивая Валю назад, к кровати. Они немного неуклюже упали на нее, и от этого падения оба тихо рассмеялись. Смущенно, по-детски, будто они снова стали теми мальчишками, которые только учатся любить. Кровать скрипнула под их весом, пружины жалобно отозвались, но они не обратили на это внимания. Миша навис сверху, опираясь на локти. Валины глаза смотрели на него снизу вверх. Его губы были приоткрыты, дыхание сбилось. Он наклонился и поцеловал его снова. Нежно, медленно, чувствуя, как под ним Валя выдыхает. Его руки скользнули под Мишину футболку, касаясь горячей кожи, и от этого прикосновения по спине пробежали мурашки. — Я так скучал, — прошептал Миша в губы, — Ты даже не представляешь, как я скучал. — Я тоже, — ответил Валя, — Я пиздец как скучал. Миша хихикнул тому в губы. Прямо в поцелуй. От неожиданности, от того, как Валя так мило сматернулся. Смех вырвался из его груди, и Валя почувствовал вибрацию на своих губах. — Ты такой.. — начал Миша, пытаясь сдержать улыбку. — Такой какой? — Валя приподнял бровь, но его глаза тоже смеялись. — Такой классный, Валь. Я так хочу быть с тобой, типа, вместе. Если ты тоже чувствуешь то же, что и я. Слова повисли в воздухе. Миша не дышал, ожидая ответа. Он смотрел в глаза Вале, пытаясь угадать, что тот думает. Что он чувствует. Хочет ли он так же. Валя молчал. Секунду. Две. Потом провел рукой по Мишиной щеке, провел большим пальцем по скуле, по линии челюсти, касаясь так нежно, как будто боялся причинить боль. — Я чувствую, — сказал он, — То же самое. Он притянул Мишу к себе и поцеловал, но на этот раз увереннее и быстрее. Его руки начали блуждать по спине Колесникова, проводя пальцами по каждому позвонку, будто считая их. Движения стали смелее, и Миша почувствовал, как тело отзывается на каждое прикосновение. Он провел языком по нижней губе Боярова и совсем легко укусил. Тот застонал в ответ. Глухо, сорвавшимся голосом, и сильнее вжался ногтями в кожу на Мишиных лопатках. Колесников приподнялся на локтях, глядя вниз на Валю. Тот лежал под ним, сбито дыша, с припухшими губами, и глазами, в которых горело желание. — Я хочу тебя, — вырвалось у Миши, и он сам не узнал свой голос — хриплый, сбившийся, почти умоляющий- Ну.. Как тогда, без одежды. Прям полностью. Если ты хочешь. Он замер. Сердце колотилось так сильно, что, наверное, было слышно даже на улице. Он боялся, что сказал слишком много. Что поторопился. Что Бояров сейчас оттолкнет его и выгонит из собственной квартиры. Но Валя лишь хитро улыбнулся. А потом его руки скользнули вниз, к ширинке Мишиных джинсов. Он дернул за пуговицу, потянул молнию вниз, расстегивая ее, и Миша почувствовал, как воздух касается его кожи. Джинсы снова оказались где-то на полу. Валя медленно, дразняще провел пальцами по внутренней стороне бедра Миши, чувствуя, как тот дрожит от его прикосновений. А потом его рука осторожно скользнула выше, легла на вставший член Миши через тонкую ткань трусов. Колесников выдохнул и закатил глаза от удовольствия. Голова пошла кругом, дыхание сбилось, и он вцепился пальцами в простыню рядом с Валиной головой. — Боже, — выдохнул Миша, опуская голову и утыкаясь лбом в плечо Вали, — Ты меня убьешь. — Разве? — Валя хитро улыбнулся и быстро стянул его боксеры вниз, освобождая твердый член, — А мне казалось, ты хотел именно этого. Миша застонал, прикусывая губу. Он приподнялся на локтях, быстро стянул с себя трусы до конца, скинул их с ног, а затем стянул через голову футболку, отбрасывая ее куда-то в сторону. И лег на спину, полностью обнаженный, смотря на Валю сквозь полуприкрытые веки. Да, ему было неловко. На улице был практически день, солнце заливало комнату золотым светом, а он лежал голый перед другим парнем. Но, глядя в глаза напротив, затуманенные от желания и такого же голодного блеска, смущение моментально исчезало. Валя смотрел на него так, словно готов был сожрать в любую секунду. Его взгляд скользил по Мишиному телу — от шеи к груди, от груди к животу, задерживаясь на члене, который стоял ровно, пульсируя от возбуждения. Серьезно, еще немного, и у него потекут слюнки. Он провел ладонью по плоскому животу Миши, нарочно задевая соски. Его рука скользнула выше, к шее, и Валя сжал ее совсем немного, как тогда, неделю назад, проверяя, понравится ли это ему снова. Миша выдохнул. Шумно, сбивчиво. Его голова запрокинулась назад, открывая шею, и Валя не выдержал. Наклонился и поцеловал ее, оставляя влажные следы. А затем его рука скользнула ниже и накрыла Мишин член. Он начал двигать ею вверх-вниз, медленно, чувствуя, как член скользит в его ладони, влажный от смазки, которая уже начала выделяться. Миша простонал, выгибаясь на кровати, вцепившись пальцами в простыню. — Валюш.. Прошу, разденься. Слово вырвалось само. Ласковое, почти детское, такое, каким Миша никогда никого не называл. Но сейчас оно казалось единственно правильным. Он хотел видеть Валю всего. Хотел чувствовать его кожу, прикасаться к нему без преград, хотел, чтобы между ними не осталось ничего. Одно движение и белая ткань скользнула вверх, обнажая бледную грудь. Он бросил ее на пол. Шорты с боксерами последовали за ней — быстро, почти нетерпеливо. И вот он лежал перед Мишей тоже полностью обнаженный. Миша смотрел на него не дыша. На его тонкую талию, на выступающие ключицы, на член, который стоял так же твердо, как и у него. Валя был красивым. Непривычно, по-своему, не так, как девушки с обложек. Красивым по-настоящему. — Ты красивее всех, кого я видел, — прошептал Миша, глядя в глаза Вале. Валя покраснел и наклонился, пряча смущение в поцелуе. Миша обнял его за талию, притягивая к себе, пока тот полностью не лег на него. Их члены соприкоснулись и от этого внутри разлился жар. Валя тихо застонал в поцелуй и чуть двинул бедрами. Миша выдохнул в ответ и сжал его талию сильнее. Они начали двигаться в едином ритме, параллельно целуя друг друга и шепча всякие милые штуки, которые раньше Колесников считал полным бредом. Но сейчас, когда Валя был на нем, целовал и терся так отчаянно, он готов был называть его солнышком, зайчиком и другой подобной херней, лишь этот момент не заканчивался никогда. — Ты такой красивый, — выдохнул Миша, отрываясь от его губ, — Такая.. кожа у тебя мягкая. Ты пахнешь так, что я хочу дышать тобой всегда. Валя улыбнулся смущенно, уткнулся носом ему в шею и оставил легкий поцелуй. Их движения становились быстрее, дыхание сбивалось, стоны звучали чаще. — Миш, я.. Я сейчас. Поняв все без слов, Миша осторожно перевернул их, меняясь местами. Оказавшись сверху, он опустил руку вниз и обхватил оба их члена своей ладонью, чувствуя, как они пульсируют в его руке, горячие и влажные от возбуждения. Он двигал рукой не слишком медленно и не быстро — идеально для того, чтобы Валя выгнулся на кровати, запрокидывая голову, и простонал тихое: — Миша.. Одно только это имя, произнесенное с такой откровенной мольбой, заставило Мишу сильнее сжать пальцы, ускоряя темп. Он наклонился, впиваясь губами в шею Вали, оставляя влажные поцелуи. Еще несколько ритмичных движений и поцелуев в шею, губы и щеки, и Миша почувствовал, как член Вали дернулся в его ладони, как тот выдохнул громко, содрогаясь всем телом. Теплая влага разлилась по руке. В ту же секунду Миша кончил следом, прижимаясь к Вале и утыкаясь носом в его шею.

***

Вечером они вышли из подъезда, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо в мягкие розово-оранжевые тона. Валя шел, сжимая пальцы Миши, и чувствовал, как его ладонь горит в руке Колесникова. На лавочке у подъезда сидели двое. Леха — развалившись, закинув ногу на ногу, как всегда с наушниками на шее. Рядом с ним — Дэнчик, который жевал какую-то булочку и что-то увлеченно рассказывал, размахивая свободной рукой. Когда они подошли ближе, Леха поднял глаза. Окинул их взглядом — от лица до переплетенных пальцев. И улыбнулся. — Вижу, все прошло лучше, чем могло быть, — сказал он с легкой усмешкой, но в глазах его теплилась искренняя радость. Дэнчик перестал жевать и посмотрел на их руки. Его лицо расплылось в широкой улыбке, а глаза засверкали восторгом, как у маленького ребенка, который увидел что-то невероятно радостное. — Ого! — выпалил он, чуть не подавившись булкой, — Вы теперь официально? То есть, типа, вместе? Миша и Валя переглянулись. На лицах обоих играли смущенные улыбки. — Типа того, — ответил Миша, и его голос звучал мягко, с ноткой гордости. — Красавчики! — Дэнчик хлопнул в ладоши и подскочил с лавочки, — Я знал! Я первый сказал, что из вас выйдет что-то толковое! — Ты ничего не говорил, — напомнил Леха. — Заткнись, — Денис толкнул его в плечо, и они одновременно засмеялись. Валя смущенно улыбнулся, а Миша поцеловал его в щеку и знал, что этот вечер — только начало чего-то большего.