место, которое она оставляет только для меня

Коломбина познает людей, наблюдая за ними. Это неосознанное решение, не то, что она когда-либо обдумывала, это просто происходит само собой, когда она молчит больше, чем остальные. Именно по этому она замечает, что Сандроне напевает во время учебы, почти незаметно - звук слишком тихий, что бы его было слышно поверх чужой речи. Мелодия так и не обретает чёткого звучания; это лишь слабый, нестройный шлейф, который она шепчет себе под нос, пока её взгляд скользит по странице. Именно так Коломбина понимает, что Сандроне забывает пить воду, если ей об этом не напомнить. Бутылка стоит рядом с локтем, нетронутая часами, оставляя следы на столе, пока девушка, склонившись над записями, хмурит брови. Именно так она замечает, что Сандроне всегда сбрасывает туфли под стол, сразу как садится. Не аккуратно. Не в ряд, словно она собирается надеть их обратно. Просто полуброшенные, скинутые, её пальцы ног вцепляются в тонкий ковер общежития, будто она больше никогда не собирается вставать. Комната, которую они делят, формально рассчитана на двоих, но мебель расставлена ​​так, будто архитектор был совершенно недоволен этим фактом. Две кровати, придвинутые к противоположным стенам. Два стола, втиснутые под единственное узкое окно. Между дверью и остальной их жизнью — один шаткий комод. Он завален учебниками, разбросанными носками и едва уловимым запахом моющего средства от одолженных толстовок. Свободного пространства почти нет, и почему-то комната всё равно кажется пустой, когда Сандроне в ней нет. Коломбина никогда не произносит последнюю часть вслух. В начале семестра все кажется легким. Комфортным. Как будто покупаешь пару обуви, которая не натирает с первого же раза. Они привыкают к рутине, как люди, которые стараются не давать вещам свои названия, и двигаются вокруг друг друга в ограниченном пространстве так, будто всегда умели. Совместные завтраки, когда они просыпаются в одно и то же время. Сандроне зевает, попивая кофе, Коломбина ковыряет тост, обе сидят плечом к плечу на краю кровати Сандроне, потому что стулья завалены грязной одеждой и другими вещами. Поздние вечера, когда одна из них делает вид, что учится, а другая действительно учится; Коломбина лежит вверх ногами на матрасе, лениво листая ленту в телефоне, пока Сандроне, склонившись над тетрадкой и разбросав колпачки от маркеров, как конфетти, что-то усердно пишет. Их плечи соприкасаются, когда они проходят мимо друг друга. Колени сталкиваются под столом, когда они садятся рядом. Никто из них не отстраняется. Прикосновение случайное, ненавязчивое, оба делают вид, что не замечают, но в то же время никогда не избегают. Коломбина говорит себе, что этого достаточно. Но затем, сами того не замечая, они начинают все сильнее тянутся друг к другу. Однажды Коломбина встает со стула ровно на тридцать секунд, чтобы взять книгу с кровати. Когда она оборачивается, Сандроне уже сидит на нем, кружится с виноватой улыбкой, зацепившись ногами за ножки стула, как за якорь. — Меня не было всего тридцать секунд, — равнодушно говорит Коломбина, не отрывая рук от корешка книги. Сандроне лениво поворачивается и ухмыляется, глядя на неё. — Закон общежития, — торжественно заявляет она, направляя на другую девушку маркер, словно молоток судьи, — Если вы оставите место без присмотра... — Ты даже не учишься, — вставляет Коломбину — Я морально готовлюсь к учебе, — отвечает Сандроне. Она откидывается назад, выглядя до неприличия довольной собой. Коломбина выдыхает через нос со звуком, который почти можно принять за смех, и садится на самый край кровати Сандроне, напрягая осанку и положив руки на колени. Она чувствует тепло того места, где обычно сидит Сандроне, и легкий изгиб матраса. Сандроне поднимает взгляд от пустого экрана телефона, — Ты же знаешь, что можешь спокойно сидеть здесь, — говорит она, похлопывая по матрасу рядом с собой, с мягким взглядом. Коломбина колеблется. Пространство пустяковое: полметра изношенного одеяла и спутанных простыней, но оно ощущается, как бездна. И она садится. Медленно. Осторожно. Словно кровать — край обрыва, и она проверяет, как близко к нему она может подойти. Их бедра соприкасаются. Сандроне немного пододвигается, так что их колени случайно ударяются друг о друга, но она не отстраняется. Сандроне улыбается так, будто выиграла какое-то соревнование. Позже, когда ей Сандроне не удаётся открыть упрямую банку с соусом для пасты, она даже не показывает, что ей трудно. Она просто подходит и молча передаёт её Коломбине, слегка касаясь её руки пальцами. — Ты даже слова не сказала, — говорит Коломбина, крепче сжимая ладонями холодное стекло. — Я тебе доверяю, — небрежно отвечает Сандроне. Даже не подумав. Будто это очевидно. Слова звучат тяжелее, чем должны. Доверие никогда не давалось Коломбине легко. Они оседают глубоко в ее груди и остаются там, теплые но пугающие. Ночами, когда за окном сыро и тихо, а свет от фонарей в коридоре проникает сквозь тонкую дверь, они лежат в кроватях и изредка разговаривают. — Ты когда-нибудь задумывалась о переводе? — спрашивает Сандроне в одну из таких, глядя в потолок. Голос растворяется в темноте. — Нет, — отвечает Коломбина. — Вау, быстро, — Сандроне тихо смеется, быстро выдыхая. Коломбина ерзает, ее пальцы беспорядочно вычерчивают узоры вдоль шва наволочки, — Мне не нравится начинать все сначала. Сандроне поворачивает голову, и Коломбина чувствует тяжесть взгляда, даже не смотря в ответ, — Не тебе одной, — говорит она так тихо, что слов почти не слышно. Бина не отвечает. Она смотрит на пустую стену в нескольких сантиметрах от ее лица, и прикусывает внутреннюю сторону щеки. Она не доверяет своим словам. Совсем не доверяет. ----------------- — Я может буду поздно сегодня, — говорит Сандроне, натягивая толстую куртку со сломанной молнией и стертыми манжетами. Она вытаскивает волосы из воротника и собирает их, держа резинку зубами. — Учебная группа, — приглушённо добавляет она. — А, — отвечает Бина, глядя на нее в зеркало над столом, — Опять? В Отражении Сандроне встречается взглядом с девушкой, затем отводит его, на лице мелькает извинение, — Мы собирались повторить промежуточный, — говорит она завязывая волосы в небрежный хвост. — Ты уже повторяла его, — замечает Коломбина, потому что она знает. Потому что прошлой ночью она три часа наблюдала, как Сандроне кропотливо делала разноцветные заметки, запоминая каждый изгиб ее запястья. — Я знаю, — она отвечает, — Но она попросила. Она. Местоимение застряло у Коломбины в горле, как рыбья кость. Она все равно кивнула, — ... Ну да. Сандроне замирает, спрятав одну руку в рукав. Она оглядывается, всматриваясь в лицо Колумбины, словно ищет ответ, который она не видит. — Все... в порядке? — осторожно спрашивает она. — Да, — Бина отвечает слишком быстро. — Конечно. В моменте она действительно так думает. В прочем, как и всегда. Она хочет, что бы у Сандроне были друзья. Она хочет, что бы у Сандроне был целый мир. Сандроне снова колеблется. — Ты тоже можешь пойти, если хочешь, — предлагает она медленными, но искренними словами, — В смысле, ты в этом лучше меня, она бы... — Всё нормально, — вставляет Коломбина, опуская взгляд на блокнот, хотя даже не перевернула ни одной страницы за десять минут, — Веселись. Слово казалось неправильным на вкус. И все же она его использует. Когда в комнате воцаряется тишина и Сандрона нет рядом, Коломбина обнаруживает, что тишина имеет вес. Она давит ей на уши, заставляя тиканье дешевых настенных часов звучать звучать так же, как стук молотка. Она пытается читать, пытается уснуть. Вместо этого она ловит себя на том, что каждые десять минут проверяет часы, ее взгляд прикован к двери, словно она может открыться, если смотреть достаточно долго. Сандроне наконец возвращается. Покрасневшая от холода, щеки розовые, шарф наполовину развязан вокруг шеи. Ее смех разносится раньше, чем она входит, эхом отзываясь в коридоре, когда приоткрывается дверь. Она улыбается над чем-то сказанным другим человеком, прижимая телефон к уху — частичка тепла, которую Коломбина не видела. — Ты и вправду очень умная, — раздаётся дребезжащий голос из динамика. Сандроне смеется, наклоняя голову и снимая обувь, — Будто бы ты удивлена. Коломбина, сидя на кровати, скрестив ноги, в руках с нетронутой книгой, не сразу поднимает взгляд. Она сразу замечает, как волосы Сандроне распустились из узла, мягко ниспадая на плечо. Как переливаются пряди на свету. Как морщатся глаза, когда она смеется. Она невольно задается вопросом, замечает ли это и человек на другом конце линии. — Она на самом деле очень полезна, — говорит Сандроне, тихо ставя сумку, — Тебе бы она понравилась. Коломбина улыбается. Так, словно репетировала. — Не сомневаюсь, — говорит она. Гораздо позже, в темной комнате, когда слышно только ровное дыхание Сандроне, Коломбина лежит в кровати, глядя в темноту. сон не приходит. Она не в первый раз задается вопросом, замечала ли Сандроне когда-нибудь, как тщательно она никогда не спрашивает её имя. ------------------------------ Затем Сандроне начинает учиться у другого человека. Это происходит без лишней помпы; нет никаких театральных споров, нет чёткого разделения на «до» и «после». Просто однокурсница один раз спрашивает, не хочет ли Сандроне вместе просмотреть конспекты лекций, потом ещё раз на следующей неделе, и ещё раз после этого. Кто-то, кто легко смеется с ней, сидит слишком близко на потертых диванах в общей комнате, кто, кажется, вращается вокруг Сандроне, словно она — центр её притяжения, и даже не осознает этого. Сначала они встречаются в общей зоне внизу, за столом, покрытым липкими следами от кофе и ручками. Затем иногда на улице, под безлистными деревьями во дворе. Иногда только вдвоём, над учебниками, которые, как знает Колумбина, Сандроне уже в несколько раз просмотрел. Сандроне упоминает об этом между делом, надевая носки или роясь в рюкзаке. — О, я встречаюсь с ней позже, — скажет она, как ни в чем не бывало. Как будто это прогноз погоды. Коломбина кивает. Говорит, что всё в порядке. Она действительно имеет это в виду, но в том странном, узком смысле, когда человек не задумывается долго над своими чувствами. Она хочет быть тем, кому все равно. Тем, кто ни в чём не нуждается. И она все же замечает изменения. То, как Сандроне начинает уходить раньше по вечерам, заправляя волосы за ухо, проверяет телефон чаще, чем раньше. То, как она возвращается воодушевленной, рассеянной, рассказывая о задании, которое Бина уже выполнила три дня назад, но всё равно слушает, потому что голос Сандроне важнее темы разговора. Ревность закрадывается незаметно. Не обжигает. Она медленно и неуклонно ноет, словно пустота под ребрами, каждый раз, когда слышит, как Сандроне говорит: «Она говорила это в учебной группе…» и смеется. -------------- Снова вечер кино. Коломбина уже чуть было не отказалась. Это стало своего рода ритуалом: кто-то транслирует что-то на ноутбуке, подключенном через сомнительно работающий HDMI-кабель к телевизору в общей комнате, все усаживаются на диваны и кресла-мешки с дешевым попкорном и одеялами, от которых слегка пахнет маслом. В первый раз Сандроне потянул Коломбину за рукав, настаивая: «Будет весело», и Коломбина пошла с ней, потому что Сандроне пригласила. Сейчас же Бина приходит поздно, колеблясь в дверном проёме, невольно освещая часть комнаты. Свет монитора мерцает серо-синим на лицах. Смех нарастает и стихает волнами, отражаясь от низкого потолка. Кто-то уже сидит на её месте. Рядом с Сандроне. Близко. Слишком близко. Их бедра соприкасаются, они делят одеяло, будто сидели так уже сотни раз. — О, говорит Сандроне, наполовину вытягивая руку, что бы позвать Коломбину. Она смотрит на нее, нахмурившись, — Ты хотела- — Всё нормально, — быстро отчеканивает Коломбина. Слова слетают то ли как рефлекс, то ли как удар. Она ненавидит, физически ненавидит то, как плечи Сандроне опускаются от облегчения. Как если бы она готовилась к ссоре. Боялась, что ей придётся выбирать. В середине фильма человек рядом с Сандроне садится ближе. Их головы почти соприкасаются. В комнате становится темно, все всматриваются в экран. Мир Бины сужается до их силуэтов, до едва уловимого напряжения в позвоночнике Сандроне. Она замирает, — Ты в порядке? — шепчет она, дыхание шевелит волосы у виска Сандроне. — Да, просто холодно. Они предлагают свою толстовку. Сандроне колеблется, затем берет ее с вежливой улыбкой и прячется в тепло. Запах чужого моющего средства остается на ткани. С кровати на другом конце комнаты, где она заняла место под предлогом лучшего Wi-Fi, Коломбина почувствовала, как что-то внутри нее натянулось, а затем лопнуло. Ее телефон бесполезно светился в руках, на экране отображались совсем не важные уведомления. Кто-то с их этажа занял место с Сандроне, которое раньше было её по умолчанию, и более того, прислонился к ней, словно это было совершенно естественно. Сандроне не сближается, но и не отстраняется. Она просто... позволяет этому случиться. Принимает это. Словно нахождение в ее личном пространстве — то, что доступно каждому. Словно каждый может прижаться к тому теплу, которое Коломбина несколько недель завоевывала. Кажется, станет ещё хуже. — Всё окей? — спрашивает она, уже удобно устроившись, тихим голосом. Сандроне неловко смеётся, — Да, конечно. Телефон снова завибрировал. Сообщение от кого-то из их класса. Напоминание о задании. Она не стала проверять. Ее пальцы сжимали телефон, словно это было что-то, за что можно схватиться, словно это могло удержать ее на месте. Позже, вернувшись в номер, Сандроне с привычной небрежностью сбрасывает кроссовки и с досадой падает на кровать. — Она всё время шептала, — говорит она, проводя рукой по лицу, — Я почти не слышала диалогов. Бина сидит на кровати, подтянув ноги к груди, уперевшись подбородком в колени. Комната кажется меньше, чем обычно, стены сузились. Она молчит. — ...Ты злишься? — наконец неуверенно спрашивает Сандроне. — Нет, — говорит Коломбина. Затем, после тяжелой паузы, добавляет, — Она часто это делает? Сандроне хмурится, недоумевая, — Что именно? — Садится так близко, — слова вырываются у неё труднее, чем она хотела. — А, — пауза. Она задумалась, — Наверное. Коломбина кивает. Один. Два раза. Она больше ничего не спрашивает. Уже кажется, что она спрашивает про то, что ей не принадлежит. Она просит слишком многого. Хмурое выражение лица Сандроне становится еще более мрачным. — Ты в последнее время часто такая, — тихо говорит она. — Какая? — спрашивает Бина, притворяясь ничего не понимающей и глядя на свои пальцы, сжимающие ткань штанов. — Ты отдаляешься, — отвечает Сандроне. Слова бьют так же сильно, как упавший груз. — Я думала, ты не заметила. Конечно, она заметила. Конечно. Она из тех людей, кто всегда замечает, когда нужно помочь другим, но никогда не замечает, когда ей самой нужны границы. Коломбина убеждает себя, что у нее нет на это никаких прав. Что бы это ни было, эта боль, которая впивается когтями в ее грудь всякий раз, когда она видит, как кто-то крутится вокруг Сандроне, принадлежит только ей. Она начинается и заканчивается внутри ее рёбер. Это не проблема Сандроне. Поэтому она становится тише. Смеется меньше. Перестает первой тянуться. Она задерживается допоздна, в библиотеке до закрытия или бродя по университетскому кампусу дольше, чем нужно, лишь бы не увидеть, как Сандроне возвращается домой, раскрасневшаяся от историй и с чьим-то именем на языке. Она перестает ждать. И Сандроне это замечает. Конечно, замечает. Всегда замечала. ---------------------------- Вечер морозный, пронизывающий тонкие окна и дешёвую теплоизоляцию. Холодно так, что пол кажется ледяным для босых ног. Коломбина съёживается, ища свою худи, но ничего не находит. Она рассеяно осматривает комнату. Проверяет спинку стула, где она обычно висит, затем у изножья кровати, потом под подушкой, куда она ее иногда сминает, для большей мягкости. Её нет и там. — Ты видела мою худи? — спрашивает она, роясь в куче одежды на стуле. Голос спокойный. Нейтральный. Сандроне не поднимает глаз от своего ноутбука, — Ага, — говорит она, — Я кому-то её одолжила. Эти слова не совсем вписываются в картину мира Коломбины. Они зависают в воздухе, неправильной формы. — Что ты сказала? — медленно произнесла Коломбина. — Было холодно, — другая отвечает, словно этого объяснения достаточно, словно холод — оправдание. — Но она её вернула. Вроде. Она лежала у меня на кровати до этого. Коломбина кивает. Медленно. Осторожно. Каждое движение, она думает, может что-то сломать. Молчит, не доверяет и своему голосу. Позже Коломбина возвращается из библиотеки, пальцы вцепились в ремешок сумки, в коридоре слабо светят люминесцентные лампы. Волосы влажные от прохладного воздуха с улицы. Она не думает о чем-то конкретном... Может о следующем задании, о ручке, которая начала пропускать чернила... Когда она видит её. Её худи. Она бы не спутала ее ни с чем другим: темная ткань, мягкая от частого использования, слегка потертые манжеты, едва заметное пятно отбеливателя у подола; кажется, она что-то пролила в прошлом семестре. Надета на ком-то другом. Рукава слишком длинные, руки тонут в ткани. Висит неправильно, словно знает, что ей здесь не место. Эта толстовка принадлежит ей. Не потому, что она её купила, это воспоминание расплывчато: где-то на распродаже со скучающей кассиршой, но потому что Сандроне постоянно её крадёт. Потому что она пахнет их комнатой, шампунем Сандроне, дешёвым стиральным порошком и лёгкой пылью старых учебников. Потому что, когда Коломбина думает о тепле, она думает об этой худи, накинутой на плечи Сандроне, когда та сидит, сгорбившись за столом, и напевает что-то себе под нос. Когда Бина видит её на ком-то другом, её первая мысль до смешного практична: она растянет рукава. Вторая мысль причинила ей такую боль, что она замерла на месте. Сандроне стоит рядом, скрестив руки. Улыбается. Смеется. В уголках глаз легкие морщины, как и всегда, когда ей искренне весело. — Классная худи, — говорит кто-то дергая пальцами за слишком длинный рукав. — А, это моей соседки, — легко, без колебаний отвечает Сандроне, пояснений не последовало. — У неё хороший вкус, — пошутил кто-то, толкнув ее плечом. — Так и есть, — с нежностью смеется Сандроне. Коломбина стоит в углу, недалеко от них, и ей кажется, что она наблюдает за чем-то из-за окна. Ее тело здесь, но то, что от нее вообще осталось, прижато к стеклу с другой стороны. Она ничего не говорит. Не делает шаг вперед. Она просто разворачивается, прежде чем успевает что-либо услышать. Прежде чем Сандроне поднимет глаза и увидит выражение её лица. Прежде чем кто-либо заметит её и вовлечет в разговор, который она не выдержит. В тот вечер она так и не возвращается в комнату. ---------------------- На следующий день воцарилась невыносимая тишина. Это не та уютная тишина, в которой они привыкли раньше, когда страницы перелистываются, ручки царапают листы, а Сандроне тихонько напевает, читая свои записи. Эта тишина прерывистая. В ней есть острые углы. Она повисает между ними на полу, на кроватях, на узком клочке ковра, словно что-то живое. — Ты не вернулась, — говорит Сандроне, когда Бина наконец открывает дверь; послеполуденный свет уже слаб и сер. — Мне нужен был свежий воздух, — отвечает она, ставя сумку рядом со столом. Её пальцы неуклюже расстегивают молнию. — Ты ничего не написала, — настаивает Сандроне, Она сидит на кровати, подтянув колени к груди, а та толстовка, которую она все же забрала с собой, скомкана рядом с ней. — Я не думала, что тебе будет не всё равно, — отвечает Коломбина. Слова звучат резче, чем ей бы хотелось, хрупкие от всей недосказанности. Сандроне становится так больно, что она замолкает. Её рот открывается и закрывается. Руки сжимают ткань на коленях. — Почему мне должно быть все равно? — спрашивает она, искренне недоумевая, словно альтернатива ей и в голову не приходила. Словно мысль о безразличии ей совершенно чужда. Колумбина лежит на боку на своей кровати, лицом к стене, краска на которой облупилась и едва заметны следы скотча. Слова тяжело давят ей в грудь, боль поднимается вверх, умоляя вырваться наружу. Она не хотела, чтобы все так случилось. Она вообще не хотела, чтобы что-либо случилось. Всё это должно было остаться невысказанным, надежно скрытым в тишине между ними. — ...Ты дала ей мою худи, — наконец произнесла она очень тихим голосом. — ...Это из-за худи? — спрашивает Сандроне, недоуменно нахмурив брови. — Да, — без колебаний отвечает Колумбина. Истина гораздо шире, но с этого признания стоит начать. Сандроне выдыхает, — Я и не знала, что она так много значит, — признается она. — Она и не значит, — говорит Колумбина. Это ложь. Или раньше это было правдой, но теперь нет. Она заставляет себя продолжать, прежде чем отступить. — Это из-за тебя! Слова вырываются прежде, чем она успевает подумать. Наконец она поворачивается, впервые со вчерашнего дня глядя прямо на другую девушку. Глаза Сандроне расширяются, дыхание перехватывает. — Я не думала... — начинает Сандроне — Я знаю, — резко говорит Бина, — Я знаю, что ты не имела ничего плохого. — Её голос дрожит, несмотря на все её попытки сдержаться. — Это не значит... что мне не было больно. Коломбина затаила дыхание. Наступает долгая пауза, но затем тише, чем все, что она говорила за последние недели, правда которую она так крепко держала в себе, вырывается наружу. — Мне не нравится… делиться тобой, — признается она, голос её дрожит. — И мне не нравится притворяться, что это не так. Слова повисли в воздухе, словно хрупкий мост между ними. В комнате воцарилась полная тишина. — Я постоянно наблюдаю, как люди отнимают у тебя частички, — шепчет она, устремив взгляд в какую-то неопределенную точку вдали. — И я постоянно говорю себе, что у меня нет права расстраиваться. Что желая тебя, я всё испорчу. Голос Сандроне мягкий, осторожный. — Что именно испортишь...? — спрашивает она, словно действительно не знает. Коломбина слабо смеется, ее смех — это полувсхлип, полувздох. Нас, — говорит она. Слово произносится с дрожью. — Что бы это ни было. Ее пальцы вцепились в одеяло, костяшки побелели. — Я думала, — продолжает она, глядя на стену, словно она могла спасти её от самой себя, — что если я буду слишком сильно желать быть с тобой, то потеряю тебя. Она начиталась достаточно историй, чтобы знать, чем это заканчивается. Приходит признание, а вместе с ним и отчуждение. Осторожные извинения, натянутая улыбка, мягкое разочарование. Она ждет той пустоты, которая обычно следует за такими моментами, ощущения, что что-то драгоценное ускользает из ее рук. Вместо этого Сандроне пересекает комнату в два шага. Кровать прогибается под ее весом, когда она садится на край матраса Коломбины, ближе, чем когда-либо позволяла себе представить. В ее движениях нет ни малейшего колебания, ни нервного смеха, ни попытки уклониться от ответа. — Нет такого варианта, — твердо заявляет Сандроне, каждое ее слово обдуманно, в каждом она уверена, — в котором быть со мной было бы неправильно. Дыхание Коломбины обрывается. Она оборачивается, сердце колотиться так сильно, что она чувствует его в горле. Сандроне так близко, что Коломбина может разглядеть крошечную родинку у уголка её рта, едва заметные синяки под глазами от бессонных ночей. Её выражение лица спокойное. Уверенное. Кажется, она уже приняла решение и сейчас просто оглашает его. — Не нужно переживать... ведь я у тебя уже есть, — добавляет Сандроне, и эти слова звучат как обещание. Твёрдое и надёждное. Коломбина инстинктивно отступает, нервы вспыхивают, руки дрожат, — Извини, я... — начинает она, извинения вырываются из нее бесформенно. Сандроне обхватывает лицо обеими руками, пальцы тепло прижимаются к подбородку, большие пальцы касаются влажности в уголках глаз, о существовании которой Коломбина даже не подозревала. — Тише, — говорит Сандроне мягким, почти шепотом голосом. — Всё в порядке. Прости меня. Прежде чем Бина успевает собраться с духом, она наклоняется и прижимается губами к губам Коломбины. Первый поцелуй — отчаянный. Извиняющийся. Уверенный. Это клубок всех слов, которые они так и не произнесли, всех взглядов, которые как делали вид, что не замечают, всех ночей, проведенных с тем же самым взгляде в потолок и отказе смотреть в сторону. Руки Коломбины прикасаются к запястьям Сандроне, пальцы сжимаются, словно она боится, что если отпустит, мир вернется обратно, и они обе сделают вид, что этого никогда не было. — Тебе не нужно быть со мной осторожной, — шепчет Сандроне ей в губы, когда они отрываются друг от друга, чтобы перевести дыхание, теплое и прерывистое. Коломбина инстинктивно отступает назад, плечи напрягаются, готовясь к нахлынувшему потоку сожалений. К тем самым «нам не следовало этого делать" и «это была ошибка» , которые она постоянно слышит в своих кошмарах. Сандроне не позволяет ей отступить. Она снова сокращает расстояние, рука скользит к затылку Коломбины, другая всё ещё нежно обнимает щеку. На этот раз поцелуй медленнее. Словно опора. Это не столько прикосновение, сколько ответ. Подтверждение всего того, что Колумбина боялась назвать. Что-то в Коломбине расслабляется. Тяжелое напряжение, которое она испытывала в груди неделями, месяцами, начинает спадать. Она не плачет. Просто выдыхает, долгим, прерывистым выдохом, будто она не дышала с тех пор, как впервые услышала напевание Сандроне над тетрадками. -------------------------- На следующий день в коридоре снова шум и движение. Двери хлопают. Кто-то слишком громко смеется в конце коридора. Слышен слабый запах подгоревшего тоста из общей кухни, и постоянно доносится тихий гул музыки из чьих-то наушников. Сандроне и Коломбина идут рядом, изредка касаясь плечами, руки спрятаны в рукавах, чтобы защититься от сохраняющегося холода. Между ними в воздухе чувствуется какая-то тяжесть, но она не тяжелая. Она просто ощутимая. Настоящая. Кто-то окликает Сандроне с противоположной стороны коридора. Однокурсница, размахивая тетрадкой в ​​одной руке, с покрасневшими от спешки щеками, спрашивает: «У тебя есть записи со вчерашней пары?» — и уже подходит ближе, словно ответ «да» — само собой разумеющееся. Она улыбается так, будто думает, что она в приоритете. Коломбина стоит рядом с ней, засунув руки в рукава и ничего не говоря. Она наблюдает. Ждет, когда развернется знакомый сценарий: немедленное «да», измененное расписание и то, как Сандроне готова подстраиваться по просьбе другого человека. Сначала Сандроне молчит. Она смотрит на Коломбину. Взглядт мимолетный, но не небрежный. В нем чувствуется вопрос, и что-то вроде извинения и преданности, сплетенных в нечто целое. Затем она поворачивается и спокойно говорит: «Извини. Я уже обещала ей». Она склоняет голову в сторону Колумбины, никаких объяснений не требуется, никаких колебаний. Она сделала выбор. Однокурсница удивленно моргнула и затем кивнула, пробормотав: «А, да, не беспокойся. Может быть, позже». Колумбина не улыбается. Ей это и не нужно. Уголок ее рта все равно смягчается, почти улыбка, скорее для себя, чем для кого-либо еще. Боль в груди всё ещё не прошла. Ревность не испаряется, не исчезает от одного поцелуя и решения, принятого в коридоре. Но теперь она чувствует тепло. Что то устойчивое, что-то, у чего есть место, и это не просто пустые уголки её сердца. Это не гнетущая дыра. Теперь она может с этим справиться. Сандроне наклоняется ближе, их плечи теперь плотно соприкасаются, словно намеренно. — Хочешь сходить за кофе? — спрашивает она легким голосом, но взглядом внимательно изучает лицо Колумбины, как всегда. Коломбина кивает, и это происходит почти автоматически, потому что она последовала бы за Сандроне куда угодно. — Давай, — говорит она. Она не пьет кофе. Никогда не пила. Вкус слишком горький, а кофеин словно слишком острый для ее крови. Но она не поправляет Сандроне. Ей это не нужно. Она просто хочет быть рядом с ней. — Я угощу тебя любой выпечкой, какую ты захочешь, — сияя, говорит Сандроне, предложение буквально вырывается из нее само собой, она активно размахивает руками. — Ну например, та невероятно дорогая на витрине, которая ещё будто отфотошоплена? Любую, какую попросишь. Коломбина тихонько фыркает, чувствуя, как расслабляется ее сердце. — Это опасное обещание, — бормочет она. — Ну и хорошо, — говорит Сандроне, слегка толкая их плечами. — Я сдержу его. Когда люди заходят в кафе, они по-прежнему смотрят на Сандроне. Они по-прежнему окликают её по имени в коридорах, по-прежнему просят записки, по-прежнему притягиваются к ней, словно солнечный свет после слишком многих пасмурных дней. Но теперь, когда кто-то подходит и спрашивает: «Ты свободна позже? Я бы обсудил задания», Сандроне сначала бросает взгляд на Колумбину. Когда кто-то толкает ее плечом в библиотеке, не задумываясь, вторгаясь в ее личное пространство, Сандроне вместо этого придвигается ближе к Колумбине, сталкиваясь коленями под столом, а взгляд скользит с тихим: «Все нормально?» Ревность всё ещё есть. Просто теперь ей есть, где отдохнуть. Например, Свернувшись калачиком между ними поздними ночами, когда Сандроне засыпает, положив голову на плечо Коломбины, пальцы переплетены. В толстовке, которую Сандроне натягивает на них обеих, когда они сидят слишком близко на кровати, ткань обволакивает их, словно общий секрет. В кружке, которую держит Коломбина, пока Сандроне пьёт кофе, иногда отпивая горячий шоколад у Бины, потому что «твой всегда вкуснее». Впервые Колумбина не наблюдает за выбором Сандроне издалека, находясь за кулисами и убеждая себя, что у нее нет права чего-либо желать. Впервые, когда люди обращаются к Сандроне, когда они спрашивают, когда они предполагают, возникает тихое, невысказанное понимание: Сандроне выбирает именно её. И вот, думает Коломбина, пока Сандроне нежно смахивает крошку с уголка ее рта большим пальцем и быстро, нежно целует ее в губы, – это то, чего она наконец-то может позволить себе желать так сильно, как она этого хочет.