когда кицунэ играют свадьбу

      Лес помалкивал.       Путь-дорогу не подсказывал?       Ривай слушал — не разбирал шёпота. Только ели выпростали лапы — прочь-прочь-прочь.       Уходи, незваный гость.       Обогрев дыханием руки, он шёпотом испросился на ночлег.       Лес советовался со стужей.       Верно, согласилась — усмирив, как дворовых собак, метель.       В Этиго так же холодно?       Нет, верилось, — даже в зиму. Там властвует       пусть и не коронованное       солнце.       Напекло голову — или сорвало?       Ривай попробовал согреться улыбкой — прошёл дале по узкой тропке.       Путников из провинции в провинцию лес не жаловал. Принимал за чужаков — напускал, что зажиточный хозяин, одичавших собак.       А случалось, и присыпал намертво снегом.       Отряхнув хантен, Ривай высмотрел близ тропки пятачок — посредь чернело пятно золы.       Верно, пировали онрё.       На всякий случай       наблюдают?       огляделся — а ну как один таится за стволами деревьев?       Не приметил.       Да зимними сумерками каждый слеп.       Ты вдобавок — ещё и от любви.       Солнце в Этиго выкололо глаза.       Он пристроился на брёвнышке да пошарил в дорожной суме — руки дрожали, а костёр кое-как сподобил.       От лучинки ланью скакнула искра — затеплился огонёк, будто поддетый рогами.       Протянешь руки — не боднут.       Потёр друг о друга ладони — не теплели.       Обжечь бы о солнце из Этиго.       Наблюдал, как оно восходит, — подставлялся лицом, стоило ему разомкнуть очи.       На закатах — провожал его колыбельными.       Таких, как в Кодзукэ, нигде больше не поют.       Ты не услышал бы ни в одном тясицу. Ни от одной юдзё.       Приторные. Мои — только сластят.       Заулыбался — точно на языке таяла сласть.       Моргнул — не привиделось ли?       Стужа скармливает, верно, снег.       Потёрши глаз фалангой пальца, Ривай вновь огляделся — не таится ли где в норимоно.       Приходи поклониться.       Зябли плечи да ноги — подняться, кажется, не мог.       Нешто навсегда — здесь — остаться можно?       Коли так, солнце в Этиго больше не взойдёт.       Лик его уж видал, скрытый тучами.       Боле — не хотел.       Покопавшись в суме, Ривай выудил онигири, прихваченный ещё из хатагоя, — в животе сосало.       Достанешься сытым одичавшим псам.       Не они ли там воют?       Там, во тьме, выжженной меж деревьев.       Нет. Вони палёной шерсти не чуял.       Только       — Кто таков?       Вздрогнул — сжал онигири.       Стужа покинула свой норимоно?       Ривай обернулся — молодая женщина в белом кимоно       знать, недобрая примета       да выбеленным лицом — краше майко.       — Странствую, — отвечал ей — щекой чуял тепло костра. Свет подкрался к её лицу — иль она сама приблизилась на шаг. — А вы?       — Странствую.       Поднявшись, он поклонился.       Женщина — едва склонив голову, точно боясь уронить нефритовый гребень.       Норимоно во тьме Ривай не разглядел.       — Вы наверно утомились? И голодны… Присядьте, — отступил он от брёвнышка, — я вас угощу. Не побрезгуйте, пожалуйста. Я врачеватель.       — Душ али тел?       — В душах, увы, я не сведущ.       Женщина воззрилась на него — губы тронула улыбка.       Ривая не согрела. Взглядом — тоже.       Колючий, будто тронул лёд на поверхности Синано.       Не провались. Уже трескается.       На всякий случай отшагнул.       Женщина села на его место — подальше от костра. Подол кимоно закопался в снег.       — Вам не холодно? — спросил Ривай, сыскав себе приют на пеньке по соседству.       — А вам?       — Я согреюсь от костра.       Протянул было ей онигири — она лишь вздела ладонь, точно властительница.       Не передумал кланяться?       Не видать всё-таки норимоно да гребня.       Снег, может, украл?       Посидели в тишине — только костёр что-то разворчался.       На неё, как брехливый пёс?       К еде Ривай не притронулся — так и, завернув в фуросики, спрятал в суму.       — Откуда вы? — спросила женщина — будто плеснула в него ледяной водой. — Не похоже, что из здешних краёв. Да и идёте, кажется, давно…       — А как вы поняли?       — По взгляду. Глядите только перед собой — на дорогу.       — Меня ждут.       — В самом деле?       Ривай покивал — утаив словно от неё солнце за пазухой.       Не то, ежели коснётся взглядом да словом, заморозит.       Что-то затаилось в её печальных глазах — блеснуло, как талые льдинки.       Теперь — не поскользнись.       — Сам я из Кодзукэ, — промолвил Ривай, — а путь держу в Этиго.       — Далековато, — прикинула женщина, прищурившись. Тронула горло, точно птица — зоб клювом. — Чего ради?       — Меня очень-очень ждут.       — Ах… — только и мотнула головой она. — Ожидание — вещь ненадёжная. Я, знаете ли, сама была им охвачена.       — И что же?       — Не дождалась.       Расспрашивать её не стал — слова всё ещё крошились льдом.       Ривай поближе подался к костру.       А она?       Она не шевельнулась — дрогнула только ладонь у шеи да ресницы.       Выбеленные?       Не-ет, верно, чудится от света.       Он горазд играться. Особливо — солнечный.       Сам Ривая втащил в эту партию позапрошлым летом — проигрывал одну за другой.       В ставках — собственное сердце.       — Вы, кажется, врачеватель? — припомнила женщина.       — Верно. А что же?       — Знавала я разных врачевателей — да ах… Ни от одного не было пользы, — покривилась она, увидав будто пред собой жабу. — Вот вам — случалось видеть смерть?       — Почти.       — Как интересно, — оживилась она — а к костру вновь не подалась. — Поведайте-ка.       Вы заскучаете.       Созрело на языке — а не произнёс.       Отчего-то подумалось следом — она захохочет, и грудь пронзит льдом.       Ривай видал такой, крепкий, — на Синано.       Даже солнце Этиго не в силах растопить.       Зато меня       да нет же я болен       плавило, едва коснувшись.       А вроде — никогда не слыл кузнецом.       — Лечил я одного ронина, — промолвил Ривай вполголоса. — Долго-долго лечил. Шёл к нему из Кодзукэ в далёкую Этиго.       — Стало быть, он не поправился?       — Отчего же? Окреп, окреп. Мокса пособила.       — И что же, некому было ему помочь? Ах, вынудили вас преодолевать сотни ри… — вновь покривилась она.       — Не знали методов. И побаивались.       — Болезни?       — Ронина.       — Каков он?       — О… Как солнце, да Фудзи-сан, да о́ни.       — Жесток, холоден и кровожаден?       — Что вы… Ослепителен, велик да в бою искусен, — улыбнулся Ривай.       Только раж ему глаза застит.       Вот об этом умолчал. А незнакомка, кажется, догадалась.       Хоть и не тянула к нему рук — вытаскивать против воли истину.       — Не в бою ли он заболел? — вопросила женщина, щурясь.       — Увы. До того сильно было его ранение, что и смерть могла пожаловать.       — Стало быть, вы её не впустили?       — Избрала другого, — пожал плечами Ривай. — Смерть врачевателей не боится.       — Тут вы правы. — Лицо её разгладилось — будто талая вода. Ривай окунулся взглядом — в этот раз холодом не окатило. — И когда же это случилось?       — Позапрошлым летом. Помню, проливной дождь был… а светило солнце.       — Ах, стало быть, когда кицунэ играют свадьбу.       Талая вода, почудилось, отогрелась.       Померещилось?       Ближе Ривай всё равно не подсел. Не рискнул и предложить ей приблизиться к костру да угоститься онигири.       Не отогреется. Не возьмёт.       В глазах у неё такая печаль, что не растопить, не заесть.       В Этиго было проще. Тогда солнце       когда кицунэ играют свадьбу       печали не дало угнездиться.       А ту, что осталась, растащили, верно, лисы, словно кур.       — А зачем же вам в Этиго ноне? — полюбопытствовала женщина. — Иль ронин ваш ещё не здоров?       — Нет-нет, он оправился к седьмой луне. Говорит только — болен другим…       а исцелить способен только я.       — От некоторых хворей нет лекарств слаще поцелуев, — промолвила она — не то Риваю, не то притихшему костру. — Я вас понимаю. Верно, трудно вам было видеть его страдания? Вашего ронина.       Ни с кем       а с самим собой?       о том не говорил.       И с самим собой — тоже.       Врачевателям не дозволено. На страдания слетаются смерть да печаль.       Не сгонишь — велики крылья, режет катаной клюв.       Поглядел на свои ладони — затаили затянувшиеся шрамы.       Припрятал от незнакомки в складки хантена — она проводила взглядом жест.       Вздела — точно вспоров до груди.       Что у тебя там?       Набухло всё, что взошло под проливными дождями в Этиго.       — Воспаление долго не сходило, — начал Ривай, не глядя на неё — только во тьму за деревьями. — Рана его… едва не явила кости. Он молчал, мой славный ронин, — днями молчал, будто отняли у него и язык. «Как вас зовут? Как же ваше имя?» — вопрошал его, а в ответ — ни словечка. Уж потом я понял — верно, едва-едва он откроет рот и от боли пустит стон. Для такого храброго сердца — великий стыд… Бывало, я дремал — изредка, — а сам слушал, не захочется ли ему…       назвать своё имя.       После       эрувин эрувин эрувин       не сходило с собственного языка.       — Когда воспаление сошло, — продолжил Ривай, — ему стало лучше, моему Эрувину.       — Он назвал своё имя?       — Сперва только моё. Никогда доселе мне не казалось оно таким прекрасным.       — Какое же?       — Ривай.       — Ривай, — повторила она — и почудилось, вздрогнул лес. — Точно в реке взметается драконий хвост.       Если называешь ты       ривай мой ривай       кажется — беснуется ласковый ручеёк.       До реки мне далече. Драконий хвост — не отпустил.       — А как же ваше имя? — спохватился Ривай.       — Оно вам ничего не даст.       Ни горстки света.       Так ведь?       Ривай помолчал, изучив взглядом — не уколет ли.       Нет — иглы во взоре накаливала для чего-то в костре.       — Но ведь я должен к вам как-то обращаться, — заметил он вполголоса.       — Это ни к чему. Боюсь, это наша первая и последняя встреча.       — А куда вы идёте?       — Никуда.       — Неужели никто вас не ждёт?       — Уже никто.       Взгляда женщина не подняла, прикрывая шею, — точно страшась явить слёзы.       Стыдить не стану.       Сам выплакал таких — хватит просолить тысячи кан рыбы.       — «Уже»… — повторил Ривай — и она вроде встрепенулась, как птица — от капли росы поутру. — Значит, когда-то вас тоже ждали?       — Мой возлюбленный. Мой Эрэн.       — А что же…       — Его погубил человек из вашего племени, — воззрилась она на Ривая.       Точно проколола насквозь.       Пошарь-ка у груди.       Незаметно       точно ли?       для неё ощупал за пазухой хантена — кажется, цела.       Ежели нет — что тогда принесу в жертву своему солнцу из Этиго?       Ривай прислушался — вой?       Одичавших собак.       Нет — показались бы всей стаей. Только снег баловался — взметался за деревьями.       Ривай поднялся, оставив суму, — приблизился к женщине.       Я не врачеватель душ — только тел.       Она не отпрянула — наблюдала, как он садится рядом, да стиснула кулак.       То ли затаила секреты, то ли готовилась — чтоб не отнял ни одного.       — Что же произошло с вашим возлюбленным? — промолвил он.       Хотел было тронуть руку, а почуял — она отстранится.       Замкнулась — за ладонями       будто вратами       и разрыдалась — снег ажно присмирел.       Ривай — следом.       Не тянул к ней руки — замерла, будто заледенев.       — Прошу вас, — прошептал почти да, порывшись за пазухой, выудил платок. — Прошу, у вас разболеется голова. Вам больно, что я спросил. Да?       Я врачеватель тел — не душ.       Но она вдруг смолкла — глянула на платок в его руке.       Что-то промчалось по её лицу — и тут же улеглось. Хмурость? Улыбка?       Глянула на него, что мать — на дитя, готовое утешить объятиями.       Боле у меня ничего и нет.       Только сердце. А его берегу для моего солнца.       — Вам жаль меня? — спросила женщина — слёз в её глазах как ни бывало.       Да и белила на щеках не проела соль.       Ривай смял в ладони платок.       — Он умер… Эрэн умер, тяжело захворав, — промолвила незнакомка. — Хотя врачеватели отмеряли ему тринадцать лет… Он покинул меня. А я последовала за ним.       Коснулась шеи, прикашлянув — точно при простуде       скрыла? явила?       меж пальцев — багряный рубец.       Ривай не отпрянул — платок завещав ей в ладонь.       Утрёт не слёзы       все выплакала       ривай ривай       кровь.       — Так вы…       На своих ладонях видал её следы       солнце из Этиго       ривай мой ривай       выжгло лучами       я всё равно тебя коснусь       мой ронин       мой кирин       я всё равно последую за тобой.       Вдохнул — глубже.       Стужи нахлебался?       Снег забился в глотку.       Выдохнул.       Разомкнул глаза — запестрели ячейки сёдзи.       Заложило нос.       Ривай.       Его звали?       Не та незнакомка.       Повернул голову — ослепило солнце.       Взгляд сместил к приоткрытым сёдзи — белой периной устлало сад.       — Уже весна?       — Нет. Нет, мой кирин. Это снег, а не вишня, — промолвил Эрувин. — Ты заспался.       А он — сидел близ, недвижный, будто комаину.       На меня и не оскалишься.       На других       а на мой сон?       запросто — и не понадобится пробуждать катану.       Ривай вскочил с футона       скользнул под коленкой       кинулся к нему — заковал сперва в объятия       что ты что ты мой ривай       после — в поцелуи.       Навесил на него, кажется, с полсотни замков.       Прислушался — сердце, вторя его смеху, не унималось.       Так она       от некоторых хворей нет лекарств слаще поцелуев       его всё-таки не отняла?       — Ну что же ты? — спросил Эрувин — от смеха осталась только улыбка. — Нешто соскучился по мне за сон?       — Ты никуда-никуда не уходил?       — Никуда. Только кюсю вот нагрел, — кивнул Эрувин влево.       — Меня караулил?       — Боялся, вдруг — опять жар. Тебе лучше? — спросил, в глаза заглядывая.       Ривай отвёл свои — только бы не обжечься о солнечные лучи.       Ослепну.       Нет. Не боюсь.       Взглянул на него       мой кирин       вознаградил поцелуем в переносье.       Теперь, кажется, и в нутре теплело — точно нахлебался сётю.       Напою тебе песни. Поведаю хмельных легенд.       Знаешь, таких, как в Кодзукэ, нигде       ни в тясицу, ни в Ёсиваре       не сказывают.       Там — перевелись. А я — наслышался от духов.       — Ривай, — возложил он ладонь ему на щёку, — ты плачешь.       — М? Да?..       Отомкнулся от него — осел на колени, не коснувшись лица.       А думал, выплакал всё.       То, что осталось, печаль, верно, не склевала. Глянул на свои ладони — под кожей чудились шрамы от её когтей.       Уходи. Отбился.       Тебя отбил — от грозных птиц.       — Что с тобой? — спросил Эрувин — подсел, и юката его на груди раззявилась шире. Ривай не глядел — не напороться чтоб взглядом на шрам. — Тебе плохо? Что-то приснилось? Кошмар, да?       Кошмар ли?       Ривай сомкнул глаза — оставшись во тьме.       Будто шаг       он покинул меня       и снова во сне.       Шаг — и по тропе в его глубину. Где лес забавляется с метелью.       — Надо же, — вздохнул Эрувин, укрыв его в руках. — Я-то думал, прогнал всех куро-бодзу.       Украл от тьмы — растворив её будто лучами.       Ривай обернулся на него.       Взошло солнце.       — Ну скажи что-нибудь, мой кирин, — попросил он вполголоса. — Что тебя напугало?       Закат — и вечная мгла.       Помолчал сперва — взглядом ощупывал васицу. Вот — сёдзи, вот — бёбу с вьющим хвост драконом, вот — кюсю-футон-объятия.       Я снова сплю?       И не ущипнуть тайком запястье — Эрувин наблюдал.       Словно разворачивал шёлк — поглядеть на затаённое содержимое.       Кошмары прогнать. А ласковые сны — прикормить, что кошек.       — А-есл-бы-тбя-тда-не-стло? — пробормотал Ривай.       — Ну что ты.       — А если бы, — повернул к нему голову, — тебя тогда не стало?       — Тогда рассказывал бы о тебе ёкаям. И мы бы встречались в год раз…       — Эрувин…       — …на Хякки яко.       — Нас бы узнали лисы, — обронил Ривай.       — Почему же?       — Мы повстречались, когда кицунэ играют свадьбу. Понимаешь? Летом — и дождь, и солнце, и… Теперь я вспомнил.       Больше — забывать не хочу.       Не дам растопиться вместе со снегом — с приходом весны.       — Кицунэ, значит… — промолвил Эрувин — дыхание согревало щёку. — Всё равно не понимаю, душа моя. Ты чем-то встревожен. Что пташка-рисовочка — весны не дождавшаяся.       Не клюну тебе руки.       Повернулся — облёк одну в свои ладони. Больше и не вместилось.       Поведал ему — обо всём, что увидел       услышал       почуял       во сне.       И показалось — где-то завыли одичавшие псы.       То ли незнакомка — последовавшая за возлюбленным?       Зажмурился — вновь шагнул во мглу       держи меня       мой кирин       держи меня крепче.       Разомкнул глаза — обе ладони в больших Эрувиновых руках.       Горячие — словно едва взошедшее солнце.       — Это только сон, — промолвил он, едва Ривай закончил рассказ, — да пригладил ему руки, точно расколдовывал от холода. — Это сон, а ты малость простужен. Чего только в голову не стукнет.       — Но всё было как по-настоящему — и лес, и снег, и эта молодая красавица… Как будто, — облизнул он губы, — как будто я снова иду к тебе из Кодзукэ — но уже не летом. И как будто… Ты знаешь, я почувствовал в один миг — что как будто идти мне больше не к кому.       — Тебе Юки-онна разум заморочила.       Это только сон.       Повторял его слова       звенели в голове — точно талый лёд       притих.       Вот — сёдзи-футон-кюсю-дракон-касание-сёдзи-футон-дра       перебрал, взгляд остановив на единении их рук.       — А вдруг ты мне снишься? — поднял Ривай взор. — А вдруг в яви я — в лесу, иду к тебе из Кодзукэ, только зимой, а…       идти мне больше не к кому.       Глаза кольнуло — не сам коснулся век, а почуял тепло его ладоней на лице.       Будто окунался в мель Синано.       — Разве во сне ты бы чувствовал — что так касаюсь, Ривай? — спросил вполголоса.       Коснись ещё.       Упросил его — тише, точно дремлющая река из-подо льда.       Ты утонешь в моих объятиях.       Ступил — совсем не осторожничая       притиснул к себе — где сердце билось.       Это — точно снится.       Ривай сомкнул глаза       мгла       уставился перед собой — кожа его что кожура солнца.       Коснись.       Тронул у груди, где когда-то пекла косая рана, — жар опалил пальцы.       Моего — тоже для тебя хватит.       Во рту, в нутре, на коже — проглатывай.       Скромничал, пусть и голодный.       Точно божество, которому не до съестного во храмах — дай только странствовать по свету.       Я для тебя — целый мир.       Ривай уверял его объятиями — что велик вообще-то, хоть и росточком мал.       Напейся из моих рек — где драконы взметают хвосты.       Не отказался.       Помог опрокинуться на футон — Ривай выпростал прочь руки. Левой едва не тронул кюсю, правую — дал лизнуть прохладе из сада, точно бродячей собаке.       Снег перестал?       Тебя испугался.       — У тебя ещё вчера поутру был жар, — промолвил Эрувин, притронувшись ладонью к его щеке. — Может быть…       — Он уже спал. Правда-правда.       — Нетерпеливый…       — Слшком-п-тбе-скчал.       — …нетерпеливый мой кирин, — шепнул, поцеловав в переносицу.       Затеплилось — точно вновь от жара.       Попробовал уберечь лоб — а он накропал поцелуями и туда       ниже-выше-левее       всё лицо — не осталось остывшего участка.       Высадил на каждом кикё.       Весны они не дождутся. Тянутся к свету солнца и зимой.       Дашь?       Хоть горстку.       Окатил — объятиями.       Ривай притих-примолк — отдавшись       растворившись       в нём целиком — чтоб не осталось и песчинки.       Дал ему разомкнуть оби да юкату — пробраться к пылающей груди.       Вся — точно в ожогах солнечных лучей.       — Ты замёрзнешь, — вдруг проронил Эрувин.       — Ты согреешь.       — Дай я закрою сёдзи. Ривай, — улыбнулся, взгляд опустив на рукав своей юкаты.       Пальцы на ней подрагивали — не пуская       останься       ты замёрзнешь       последую за тобой.       — Что за капризное дитя, — вздохнул Эрувин — припал всё-таки к нему вновь       живот к животу       ладонь — к сердцу.       Обведя шрам — точно намерившись вспороть да проникнуть — вглубь.       — Ты самое прекрасное создание на свете, — услышал — шёпотом в ухо.       Будто скажи он громче — и украдут куро-бодзу.       Отнесут забавляться лисам — женившимся позапрошлым летом.       — Эрувин… — Слова не складывались — будто обожгло поцелуями язык.       Дал ему всмотреться, ладонью охватив лицо, — в глазах талая вода.       Подался к нему — точно чтоб испить.       — Одного не понимаю, — проговорил Эрувин, отстранившись от губ — шею обласкав, — за что ками меня так наградили.       За что — меня.       Вглядываясь в него       ослепляясь       выспрашивал сам — не вслух.       Поцелуями, в которых не затаилось ни капли горечи.       Сладость?       Подступала — точно вдвоём разделили лакомство.       Хоть и не пили мяття.       Напивались       напитывались       касаниями — Эрувин плеснул, как кипятком, вдоль груди ниже       к животу       где терялся сырой след от окрепшего уда — охватил       охх       ладонью.       Ривай опустил было взгляд — запутался им в складках юкаты       своей, не Эрувиновой       высвобождал — точно солнце из-за пелены туч.       И всё — молча. Лишь со вдохами. Выдохами.       Поцелуями.       Изредка только носом шмыгал, смыкая глаза, — да утирался тайком запястьем.       Удил его взгляд — точно? уверен?       Не сомневаюсь.       Мотал головой вместо ответа — словно он расколет тишину.       Или вспорет давний его шрам.       Ривай примкнул ладонью — тебе не больно?       Больше, — отвечал касанием, — не болит.       Будто мы       почудилось       умерли — и в дивном мире, где девятихвостые лисы не едят — обретают плоть.       Вон-вон, смотри — бежит одна!       Нет… То — всполохи в Эрувиновых глазах от андона.       Вздумал воспламенить во мне похожий?       Даже — больше.       Озарит всю Этиго в зимней мгле. Опустится даже на дно моря.       Чтоб дракон, пробудившись, вновь взметнул хвост.       Правда ли, что так звучит моё имя?       Эрувин качнёт головой, вцеловав в низ живота, — нет, нет.       Словно кирин ступает по весенней траве.       И Ривай отчего-то верил — запрокидывая голову, расставляя шире ноги       прикидываясь — покорной юдзё       не скажу тебе ни слова       эрувин эрувин       кроме — твоего имени.       Оно меня когда-то спасло — не дав упасть во мглу.       Иди-сюда — в одно касание, не успел он тронуть языком маковку уда.       Дал ему — сверху пасть медведем       толкнуться — мягче       чтоб горячий уд вымазал сироп на ляжке.       Как же       мой кирин       как же тебе хочется       просится       в руках — огня не утаить.       Внутри сырел фитиль, как в брошенном андоне, — Ривай дал ему       вдыхая — запах кожи за ухом       тронуть его самыми пальцами.       Забраться глубже — первым, вторым-больше       замереть.       Гвоздичное масло — таяло.       Чувствовал — не смотрел       только ему в глаза — плавили, точно Ривай и сам обращался маслом.       Гляди, какой я тягучий-плавкий — у тебя в руках.       Из такого сплава не выкуешь катану.       Зачем       скажи мне       ты самое прекрасное создание на свете       зачем я тебе, мой ронин?       Сам уже чувствовал — глаза пожигает.       Отвернулся, утаив во рту поцелуи — не проглатывая.       — Ривай… — услышал лишь — да подался вновь к нему       взмах       драконьим хвостом       рукавами юкаты — своей? чужой?       родной мой       сел.       На его чресла — сердце напротив сердца.       — Так лучше? — спросил Эрувин — придерживая за ягодицы под юкатой.       Сырые. Топлые.       Точно сам я — и впрямь с морского дна.       Бываю кирином. Бываю драконом.       Ривай кивнул ему — вычерчивая взглядом лицо, точно писал гравюру.       Ни одной кисти не ухватить твои черты.       Ты самое прекрасное создание на свете.       Вдохнул       прежде чем лететь       впустил его уд в пёклое нутро — не целиком, по шажку       проваливайся.       Я держу.       Своими ладонями — за Эрувиновы       руки, плечи       точно существо       прекрасное создание       с илистого морского дна.       Не отцепишь.       Кицунэ с позапрошлого лета наградили когтями — вцепиться крепче да прочь гонять птиц-падальщиц.       Ривай хватался за него       за шею — где пот под воротом юкаты       туже туже туже       пока от его уда не раздалось нутро — не кольнуло порослью волос промежье.       — Ох-хршо… — шепнул — проскулил? — глубже в ухо.       Тоже — кицунэ научили.       Ривай жмурился — мочил наверно ему шею       поцелуями-слюной-слезой       слушал вдохи.       И как — что-то       огонь от фитиля       дрожит в самом нутре       шипит       разгорается       мой кирин       мой ласковый мой жемчуг душа моя       как это всё — умещается в одном шёпоте       звучит громче оголтелых криков       опаливает — опаснее живого       сильне-не-нее-е       огня.       Ты самое прекрасное создание на свете.       Ривай целовал ему лицо — утешал ладонью сердце, — пока внутри кипятилось его семя.       Ками тебя мне вручили — словно любимое дитя на поруки.       Велели — только беречь да любить.       — Эрувин… — зашептал ему, пот — губами — промакивая со лба. — С-тбй-я-чстую-сбя-осбенным.       — Ты особенный, — промолвил он. — Летом… Летом я созову всех этих твоих кицунэ.       — М?       — Пусть тобой любуются.       Ривай улыбнулся — заглянул ему в глаза, поцелуй спрятав на переносице.       Разве я не говорил тебе, мой ронин?       Ко мне вечерами приходят ласкаться лисята — выводок кицунэ с позапрошлого лета.