Черновики отношений

Зомби-апокалипсис не начинается со взрыва, как в большинстве кинокартин. Он не похож на фильмы, где зловещая музыка нарастает, а потом на экране появляется первое обезумевшее лицо, вгрызающееся в чью-то шею. Не начинается он и с карантинных зон, военных полигонов и истеричных сводок новостей, от которых стынет кровь, нет. Всё начинается с неожиданной зловещей тишины. С той самой, которая однажды утром опускается на город, и ты не сразу понимаешь, что именно не так. Ещё вчера за окном сигналила какая-то машина, сосед сверху включил перфоратор с утра пораньше, а дворовые собаки облаяли каждого прохожего. А сегодня ничего. Ни звука. Только ветер гоняет по асфальту обрывки газет и пластиковые пакеты, и где-то далеко, на самой границе слышимости, раз за разом повторяется один и тот же низкий, утробный звук, похожий на стон. Или не стон. Или это просто ветер воет в разбитых окнах. Но к тому моменту, когда люди начинают всерьёз задумываться о том, что происходит, мир вокруг них уже перестаёт быть тем миром, который они знали. Асфальт покрывается трещинами, в которых прорастает сорная трава, в воздухе висит запах, сладковатый, приторный, с металлической ноткой, запах разложения и старой крови, который не выветривается даже после дождя. Супермаркеты стоят с распахнутыми дверями, полки пусты, а полы забрызганы чем-то тёмным, давно высохшим, въевшимся в плитку так, что никакая вода не отмоет. И самое страшное — пустота. На улице ты не встретишь ни единого живого человека. Но если тебе и повезёт с кем-то пересечься, вероятнее всего, он примет тебя за заражённого и сбежит. И ты останешься один. Будешь сходить с ума от паранойи, шугаясь каждого звука, и в конце концов у тебя сдадут нервы и ты прыгнешь с крыши дома, в котором всё это время прятался.

***

Это здание было адвокатской конторой когда-то, в прошлой жизни, о которой теперь вспоминалось как о чём-то чужом, написанном кем-то другим в романе. Высокие потолки, широкие окна, тяжёлые дубовые двери в кабинетах и ни одного замка, который нельзя было бы использовать для защиты. Нил выбрал его по чистой случайности, потому что тащил Руслана за собой, задыхаясь, спотыкаясь, боясь оглянуться, боясь увидеть за спиной тянущиеся к ним кровавые руки. Адвокатская контора оказалась первой дверью, которая не была заперта, и первой лестницей, которая вела вверх, подальше от улицы. Они поселились на втором этаже. Первый они забарикадировали мебелью, которую подтащили, столы, шкафы, тяжёлые кожаные кресла, намертво забаррикадировавшие входную дверь. Чёрный вход они заставили строительным мусором, который Руслан нашёл в подсобке, несколько мешков с чем-то тяжёлым, груда обломков гипсокартона, ржавая арматура. Второй этаж стал их новым домом и единственным относительно безопасным местом на всём белом свете. В самой дальней комнате, бывшем кабинете какой-то важной шишки, они устроили спальню. Вынесли массивный письменный стол в коридор, сдвинули два кожаных дивана вместе, накрыли их пледом, который Нил нашёл в чьём-то шкафу во время вылазки в соседний дом. Плед был вылинявший, с какими-то нелепыми геометрическими узорами, немодный и, наверное, очень старый, но он пах не кровью и гнилью, не сыростью и грязью, а чем-то домашним и уютным. Мужчина не хотел думать о том, чей это был дом, куда делись его хозяева и почему шкаф был распахнут, а вещи разбросаны по полу. Он просто равнодушно взял плед, сложил его вдвое и унёс, стараясь не смотреть на счастливую семейную фотографию в рамке, стоявшую на комоде. В соседней комнате была кухня-столовая. Ну, точнее, когда-то здесь была офисная зона отдыха с микроволновкой, маленьким холодильником, электрическим чайником и деревянными стульями-креслами вокруг стола из искусственного камня. Теперь на столе стояли банки с консервами, выстроенные в аккуратные ряды, бутылки с водой, несколько помятых пачек крупы и жестяная коробка с чайными пакетиками, которую Руслан берёг как зеницу ока. Чай закончится, и что тогда? Нил не пил эту, как он называл, травяную дрисню, но Руслан её любил. По утрам, когда зомби за окном ещё не было так много, когда солнечный свет пробивался сквозь грязные стёкла и ложился на пол золотистыми пятнышками, он заваривал себе чашку, садился на подоконник, обхватывал кружку обеими ладонями и смотрел в окно. Нил в такие минуты всегда находился рядом. Иногда молча, иногда положив голову возлюбленному на плечо, иногда просто стоя за спиной и глядя поверх его макушки на пустую улицу внизу. Они никогда не говорили об этом вслух, но Нил знал, насколько это было важно для Руслана. Для них обоих. Это было единственное, что осталось от прошлой жизни, единственное, что напоминало о том, что когда-то они просыпались не в забаррикадированной заброшке, окружённые мёртвыми, жаждущими их плоти, а просыпались в нормальных постелях, завтракали нормальной едой, ссорились из-за немытой посуды и того, кто не выключил свет на кухне, потому что «деньги на деревьях не растут». Когда-то Руслан делал ему чай с мёдом и ворчал, что он, как ребёнок, не может сам себе заварить нормально, поэтому и получается горькая гадость; а Нил надеялся приучить Руслана к кофе, потому что он, видите ли, вкуснее, бодрит по утрам и вообще это эстетично, быдло ты не отёсанное. А вообще, он почти не думал о той жизни. Потому что если начинать думать, то можно сойти с ума. Ты начнёшь скучать по вещам, которых больше нет и никогда не будет: по горячей воде, которая течёт из крана, стоит только повернуть вентиль, по электричеству, по спокойному сну по ночам, когда единственный звук за окном это шум машин и крики пьяных алкашей, а не хриплые стоны и завывания ветра в щелях. Но всё равно иногда, когда он лежал без сна на сдвинутых диванах, слушая ровное дыхание возлюбленного рядом, его мысли сами собой утекали в то время. Стоило прикрыть глаза, как тёплые воспоминания были здесь, прямо сейчас, а потом, в следующую секунду уже исчезали, оставляя после себя только горечь и тоску. Тоску по миру, которого больше нет, тоску по людям, которых больше нет, тоску по себе прежнему, по тому, кто двигался вперёд, не оглядываясь, кто не вздрагивал от каждого шороха, кто не проверял трижды, заперта ли дверь, и не держал под подушкой нож с зазубренным лезвием, кто был действительно счастлив. Дни тянулись медленно. Они придумали себе расписание, потому что без него можно было свихнуться окончательно. Утром проверка баррикад: Нил обходил все входы, проверял, не расшаталось ли что, Руслан тем временем разбирал запасы, смотрел, сколько осталось воды, сколько еды, что портится, что ещё можно съесть. Потом вместе завтракали. После, Нил уходил на вылазку в супермаркет через улицу, в аптеку на углу, в магазин хозяйственных товаров, где можно было найти батарейки, свечи, верёвки, скотч и всё то, что в обычной жизни казалось мелочью, а теперь стало необходимым набором выживания. Руслан оставался в убежище. Он умел обращаться с оружием, Нил научил его, когда это всё только началось, когда ещё никто из них не понимал до конца, что происходит, и паника мешала думать. Но у Тушенцова были свои особенности, которые делали вылазки опасными. Синдром Туретта. Этот диагноз он узнал ещё в детстве, когда мама водила его по врачам, а они пожимали плечами и говорили: «Перерастёт». Не перерос. Моторные и вокальные тики то усиливались, то почти исчезали, но никогда не уходили полностью. В обычной жизни это было просто неудобством, чем-то, с чем он научился жить, что-то, на что он почти не обращал внимания. Но в мире, где тишина приравнивалась к безопасности, и любой звук мог привлечь живых мертвецов, тики стали тем, что Руслан ненавидел в себе больше всего. Он пробовал подавлять их. Сидел в углу, сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, закусывал губу до крови, лишь бы не издать ни звука. Нил находил его потом с окровавленными губами и разодранными ладонями, но ничего не говорил. Просто садился рядом и обнимал осторожно, будто боялся сделать хуже. Потом, когда шатен успокаивался, он доставал аптечку и обрабатывал раны. Тоже молча. Они редко говорили о том, что между ними было. Им не нужно было говорить. Все слова остались в той, прошлой жизни, где можно было позволить себе роскошь долгих разговоров и эмоциональных выяснений отношений. Здесь и сейчас имело значение только одно: они живы, они вместе, они спят на одном диване и греют друг друга в холодные ночи. Всё остальное лишнее, ненужное и опасное. Но иногда, когда ночь становилась особенно чёрной, а ветер за окнами завывал так, будто оплакивал весь этот проклятый мир, Руслан поворачивался к возлюбленному лицом, и в темноте его глаза казались бесконечным космосом, в котором утонули все звёзды. — Нил, — говорил он тихо, почти шёпотом, так, что слова едва можно было разобрать. — Ты боишься? А тот замирал. Вопрос был простым, но ответ на него никак не хотелось принимать. — Чего? — спрашивал Нил в ответ, хотя прекрасно понимал, о чём речь. — Всего. — так же тихо отвечал Руслан. — Что мы когда-нибудь проснёмся, а запасов больше нет. Что нас найдут. Что мы не доживём до.. — он замолкал, подбирая слова, которые описывали бы то, что не давало покоя долгое время. — До чего-нибудь. Что так и будет дальше. Всегда. Нил молчал. Он не умел говорить о чувствах, не умел подбирать слова, которые не звучали бы фальшиво. Всё, что он мог, это действовать. Действовать, когда другие медлили. Решать, когда другие сомневались. Выживать, когда другие умирали. Но Руслан ждал. — Я не боюсь. — наконец говорил он, и эти два слова давались ему тяжело, он лгал. — Но.. Переживаю, что не смогу тебя защитить.. Руслан улыбался. В темноте Нил не видел этой улыбки, но чувствовал её, по тому, как расслаблялось тело Руслана, как таяло напряжение в его плечах, как его дыхание становилось глубже и спокойнее. — Ты сильный, — говорил Тушенцов, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Ты справишься. Мы справимся. — Я знаю.— отвечал тихо он, хотя не знал ничего. И они снова замолкали, и ночь тянулась дальше, медленная, бесконечная, полная звуков снаружи и тишины внутри.

***

У них были и свои ритуалы, маленькие, глупые, никчёмные в этом новом мире, но необходимые, что бы не сойти с ума ещё больше. Каждый вечер, перед тем как лечь спать, они садились на подоконник у самого широкого окна на втором этаже и смотрели на закат, раскуривая одну сигарету на двоих. Город был мёртв, солнце садилось за мёртвые бледные дома, в воздухе висела серая дымка, то ли смог, то ли пепел от далёких пожаров, то ли просто туман, опустившийся на землю. Но небо всё равно оставалось красивым. Оранжевое, розовое, фиолетовое, цвета, которых больше нигде не осталось, кроме как здесь, высоко, там, куда не дотянулись гнилые руки смерти. Нил сидел справа, Руслан слева. Их плечи касались. Иногда Тушенцов клал голову мужчине на плечо. Иногда Нил, что случалось гораздо реже, клал голову Руслану на колени, закрывал глаза и позволял себе забыть на несколько минут, где он и что вокруг происходит. В такие минуты Тушенцов гладил его по волосам. Рыжие, растрёпанные, давно не стриженные, Лил зе Нил перестал следить за своей внешностью ещё до того, как мир умер. В них запутывались мелкие соринки, иногда сухие листочки, залетевшие с ветром через разбитое окно в коридоре. Руслан терпеливо вытаскивал их, не дёргая, не причиняя боли, и мужчина не понимал, как в этих руках, которые привыкли держать оружие, могло быть столько нежности. — Знаешь, — однажды сказал Тушенцов, когда солнце почти скрылось за горизонтом, оставив на небе только тонкую золотистую полосу, похожую на неаккуратный мазок красками. — я думал о том, что будет после. — После чего? — не открывая глаз, спросил Нил. — После всего этого. Когда закончится. Рыжий усмехнулся. Коротко, горько, безрадостно. — Ничего не закончится, Русь. Это навсегда. — Неправда, — голос парня звучал твёрдо, почти вызывающе. — всё когда-нибудь заканчивается. И это тоже закончится. И когда закончится, мы.. — он замолчал, поджав губы, будто боясь произнести их вслух. — Я хочу, чтобы у нас был дом. Настоящий. Не забаррикадированная залупа, не убежище, а дом. С кухней, где есть нормальная плита и холодильник, где всегда есть еда. И чтобы мы могли спать, не боясь, что какие-то уёбки отгрызут нам что-нибудь. Нил открыл глаза, повернул голову и посмотрел на парня снизу вверх. В вечернем свете его лицо казалось мягче, моложе, что ли, почти таким, каким было до того, как этот мир выжег из него всё лишнее, оставив только жёсткие линии и глубокие тени под глазами. — И что ещё? — спросил он. — И.. — Руслан смотрел куда-то вдаль, поверх крыш, поверх разрушенных зданий, поверх всего этого мёртвого города. — И я хочу, чтобы мы уехали отсюда и поженились. Наступила тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. Нил замер. Сердце пропустило удар, потом ещё один, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Руслан всё так же смотрел вдаль, но мужчина видел, как побелели его пальцы, которыми он сжимал край подоконника. — Это.. — начал Нил и осекся. — Ты серьёзно? — А ты думаешь, я шучу? — Тушенцов наконец посмотрел на него, и в его глазах не было ни капли той привычной мягкости, с которой он обычно смотрел на возлюбленного. Было что-то другое. Что-то твёрдое, решительное, отчаянное. — Нил, я люблю тебя. Ты знаешь это. Я не знаю, сколько у нас осталось времени. Может, год. Может, месяц. Может, сутки. Но я хочу, чтобы ты знал, что я.. — его голос дрогнул, но он взял себя в руки. — Я хочу быть с тобой. До конца. Каким бы он ни был. Нил напрягся, отстранился, сдвинулся на край подоконника так, что между ними образовалось несколько сантиметров пространства. — Ты не подумал.. — сказал он, и его голос прозвучал жёстче, чем хотелось бы. — ..о том, что будет, если что-то случится? Если я не смогу быть рядом в нужную минуту, если я не справлюсь и-.. — Ты справишься. — Откуда ты знаешь? — Потому что я тебя знаю. — Руслан посмотрел ему прямо в глаза, не отводя взгляда, не моргая. — Ты справишься со всем. Но не потому что у тебя есть оружие, а потому что ты.. — он запнулся, подбирая правильное слово. — Потому что ты сильный и ты любишь меня. Так же, как я люблю тебя. И ты не позволишь этим уродам нас разделить. Нил не ответил. Он повернулся к окну, посмотрел на уже почти чёрное небо, на котором загорались первые звёзды, тусклые, далёкие, такие же потерянные, как они сами. — Подумай об этом, — сказал брюнет, и в его голосе не было обиды, только тихая, спокойная уверенность. — Просто подумай. Они ещё долго сидели молча, глядя каждый в свою сторону. И когда Нил наконец лёг на диван, а Руслан привычно устроился рядом, укрывшись одним одеялом на двоих, мужчина понял, что не сможет заснуть. Мысли кружились в голове, как рой надоедливых ос, и никак не могли успокоиться, найти тихое место и замереть. Он думал. О кольце, которого никогда не было и, скорее всего, не будет. О доме, в котором они никогда не будут жить вместе. О словах, которые так и не научился произносить вслух. И о том, что Руслан был прав. Во всём. Кроме одного. Не будет никакого «после». Не будет «когда всё закончится». Есть только сейчас. Только этот момент. Только эта минута, этот час, этот день, эта ночь. Всё остальное – иллюзия, которую они сами себе создавали, чтобы не сойти с ума окончательно. Но Нил ничего не сказал. Потому что если бы он сказал, то разрушил бы ту маленькую, хрупкую, почти нереальную надежду, которая жила в сердце Руслана. А эту надежду он не имел права отнимать. Нил был жестоким, самовлюблённым и грубым человеком. В том, прошлом мире, он любил деньги, наркоту, оружие и женщин лёгкого поведения. Он не был хорошим человеком. Он вообще не был человеком в том смысле, какой вкладывают в это слово нормальные люди. Но одно в нём было светлым – он любил Руслана. Любил так, как не любил никого и никогда. Не умел, не знал как, не понимал даже, что это вообще такое, эта тянущая боль в груди, это желание защитить, это чувство, которое заставляло его делать вещи, о которых он раньше не мог даже думать. Руслан был единственным человеком, ради которого Нил готов был пожертвовать всем. Даже своей шкурой, которую так бережно оберегал все эти годы. И именно эта любовь, та самая, которая заставляла его чувствовать себя живым, стала причиной самого страшного, что когда-либо с ним случалось. А случилось это в среду. Нил запомнил день недели, потому что настойчиво вёл записи. Почему-то ему показалось важным отмечать дни, чтобы не потерять счёт времени. Зачем ему был нужен этот счёт, он не знал. Может, чтобы чувствовать себя человеком, может, чтобы не превратиться окончательно в животное, для которого существует только «сейчас». Они вышли за водой. Запасы подходили к концу, а у Нила был на примете магазин через пару кварталов от их дома. Точнее, не магазин даже, а склад различных товаров, который он обнаружил случайно, когда прятался в подвале соседнего дома от толпы гниющих кусков плоти. Там были целые ящики с бутилированной водой, должно быть, приготовленные для каких-то нужд, так и оставшиеся нетронутыми. — Я один схожу. — сказал Нил, застёгивая кожаную куртку. Она была тяжёлой, довольно тёплой, и Лил чувствовал себя в ней спокойнее, как будто дополнительный слой одежды мог защитить его от падения на арматуру. — Оставайся здесь. — Я с тобой. — ответил Руслан, и в его голосе читалось железное упрямство. — Не спорь. Вдвоём быстрее управимся. Нил хотел возразить, но посмотрел в глаза парня, холодные, спокойные, решительные, и понял, что спорить бесполезно. Тушенцов был упрямым. Не менее упрямым, чем он сам. — Ладно, — буркнул он, закидывая лямку сумки на плечо. — но держись за мной. И не отставай. Они вышли через служебный выход, возле которого, скорее всего, раньше находились курилка, пролезли под прогнившей доской, которой была заколочена дверь, и оказались на узкой, заваленной мусором улочке между домами. Серая, унылая, залитая утренним светом, который не делал её красивее. Вонь стояла такая, что Нил почти физически чувствовал, как она оседает на одежде, на коже и в волосах. Сладкая, приторная, липкая вонь смерти. Они шли быстро, почти бегом, но стараясь ступать бесшумно. Нил впереди, Руслан в двух шагах позади, чуть правее, чтобы видеть, что происходит сбоку. В руке он держал маленький кухонный нож, которым можно было разве что консервы открывать, но который был лучше, чем ничего. Улица была пуста. Вообще пуста, ни зомби, ни людей, ни даже кошек или птичек. Только мусор, только пепел, только тишина, от которой звенело в ушах. — Слишком тихо.. — прошептал шатен, когда они миновали второй перекрёсток. Нил кивнул, не оборачиваясь. Он и сам это чувствовал, эту странную, неестественную тишину. Они почти дошли до склада, оставалось каких-то пятьдесят метров до металлической двери без вывески, когда Нил услышал звук. Сначала он подумал, что ему показалось. Слишком тихий, слишком далёкий, слишком похожий на шум ветра. Но звук нарастал, становился громче, отчётливее, и через несколько секунд он понял, что это. Звук множества ног, шаркающих по асфальту. Быстро. Очень быстро. Очень близко. Он обернулся. Из переулка, который они только что миновали, вываливались они. Их было много. Слишком много. С десяток гниющих тел, которые ещё минуту назад были людьми, а теперь были чем-то другим. Чем-то, что не знало ни страха, ни боли, ни жалости. Чем-то, что хотело только одного – плоти. Свежей, тёплой, живой плоти. — Бежим! —Выкрикнул Нил, дёргая Руслана за рукав. — Быстро! Они рванули вперёд, к двери склада, которая могла стать их спасением. Ноги скользили по мокрому асфальту, но они не смотрели вниз, только вперёд, на металлическую дверь, которая становилась всё ближе, ближе и ближе.. Нил успел добежать, успел толкнуть дверь плечом так, что она с лязгом распахнулась, успел влететь внутрь полумрака, пахнущего картоном и пылью, успел обернуться, чтобы подать Руслану руку.. Но Руслана не было. Мужчина замер на пороге, вцепившись пальцами в косяк, и смотрел наружу, на улицу, где серо-зелёная волна накрывала то место, где только что стоял Руслан. Там была только мешанина из тел, рычание, чавканье и крики. Звук, которого Нил никогда раньше не слышал, звук, от которого кровь стыла в жилах, звук, который, как он понял потом, издавал Руслан. Но не только из-за от боли. Ещё от страха, от отчаяния, от того, что он понимал, что сейчас произойдёт, и ничего не мог с этим сделать. А Нил стоял и смотрел. Одна секунда. Две. Три. Четыре. Пять. В его голове было пусто. Абсолютно пусто, как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Ни мыслей, ни чувств, ни слов. Только картинка, где были зомби, навалившиеся на Руслана, сбившие его с ног, тянущие руки к его лицу, к его шее, к его рукам, куда угодно, лишь бы добраться до плоти. Шесть секунд. Семь. Его рука, всё ещё сжимавшая косяк, задрожала. Он смотрел, как Руслан пытается отбиться, бьёт ножом, пинается, кричит, что-то кричит, что Нил не может разобрать, потому что в ушах шумит кровь, и сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Восемь секунд. Нил сделал шаг назад. Не к Руслану. От него. Внутрь склада, в темноту, в безопасную зону. Там было спокойно. Там не было зомби. Там можно было спрятаться, переждать, дождаться, пока они уйдут, и потом... Девять секунд. И потом? Потом он выйдет, подойдёт к тому месту, где Руслан...Нет. Не сейчас. Не думать об этом. Десять секунд. Он захлопнул дверь. Звук снаружи стал тише, но всё равно был слишком громкий, слишком чёткий, но уже не такой оглушительный, как раньше. Нил прислонился спиной к стене, сполз по ней вниз и уткнулся лицом в колени. Арматура выпала из руки, покатилась по полу, звякнула о жестяную банку. Вокруг было темно, только узкая полоска света пробивалась сквозь щель под дверью, освещая пыль, танцующую в воздухе. Он не плакал. Лил зе Нил не плакал никогда, даже когда был ребёнком, даже когда отец ушёл, даже когда мать кричала на него так, что казалось, будто барабанные перепонки вот-вот лопнут. Слёзы были для слабаков. Слёзы были для тех, кто сдаётся. А он не сдавался. Никогда. Но сейчас ему хотелось плакать. Сильно. Так, чтобы горло раздирали рыдания, чтобы слёзы текли по щекам и капали на грязный пол склада, чтобы стены дрожали от его крика. Ему хотелось кричать, биться головой о стену, выцарапать себе глаза, чтобы не видеть эту картинку, которая намертво врезалась в память. Руслан, падающий под тяжестью тел, Руслан, тянущий к нему руку, Руслан, который смотрел на него, когда дверь захлопнулась... Он соврал. Тогда, той ночью, когда они сидели на подоконнике, он соврал, что не боится.. О нет, он ещё как боялся! До ужаса, до трясущихся рук, до кошмаров по ночам. Он пиздец как боялся этих существ, этого нового, страшного мира, боялся за себя и за Руслана. Нил зажмурился, зажал уши ладонями, но звуки всё равно пробивались. Крики. Рычание. И вдруг тишина. Та самая тишина, которая опустилась потом, когда всё закончилось. Он не знал, как долго просидел так, сжавшись в углу, как побитая псина на грязном полу, вцепившись пальцами в волосы и раскачиваясь взад-вперёд. Может, минуту. Может, час. Может, несколько. Время потеряло смысл, как и всё остальное. А потом он встал. Ноги дрожали, руки дрожали, всё тело дрожало, как в лихорадке, но он заставил себя идти вглубь склада, туда, где, как он надеялся, лежали ящики. Ящики с водой, с едой, с медикаментами. Он нашёл аптечку, и не одну, несколько, сложил в сумку. Нашёл воду, сунул бутылки в боковые карманы. Потом поднял своё оружие, жалкую полу-ржавую арматуру, и вышел. Дверь со скрипом открылась, и Нил замер на пороге, щурясь от яркого света. Улица была пуста. Зомби ушли куда-то дальше, в поисках новой жертвы, новой плоти. На асфальте остались только ошмётки гнилой плоти и лужа. Большая, тёмная, липкая лужа крови. Лужа и следы рядом. Не зомби, человеческие следы, кровавые кляксы и смазанные отпечатки ладоней, уходящие в переулок, между домами, в глубину дворов. Нил смотрел на эти следы, и в его груди что-то сжалось, забилось, затрепетало, как пойманная птица. Руслан жив. Руслан ушёл. Сам. Не умер там, под грудой тел. Выбрался. Ушёл. Он сделал шаг. Потом ещё один. Потом побежал туда, куда вели следы, в переулок, в тень между домами, в лабиринт дворов, где пахло гнилью и пылью. Он бежал и звал: «Руслан! Руслан! Руслан!». Он кричал, не боясь привлечь зомби, не боясь ничего, кроме одного: что не успеет. Что Руслан умрёт, пока он бежит, пока ищет, пока надеется. Но следы обрывались. Резко, неожиданно, будто человек, который их оставлял, вдруг просто исчез. Лужица крови и больше ничего. Ни следов, ни отпечатков, которые можно было бы увидеть на асфальте. Только кровь. Лужа крови, растёкшаяся по трещинам в бетоне и впитавшаяся в землю. Нил остановился, встал посреди двора, тяжело дыша, сжимая в руке арматуру. Вокруг тишина, ни звука, только стук его собственного сердца, слишком громкий, слишком быстрый, слишком живой, неестественный в этой мёртвой тишине. Он стоял так долго. Очень долго. Смотрел на землю, на кровь, на пустоту вокруг, и не знал, что делать дальше. Куда идти? Где искать? Есть ли смысл искать вообще? «Ты сбежал» Сказал холодный, безжалостный внутренний голос. «Ты сбежал и бросил его. Ты захлопнул дверь. Ты слышал, как он кричал. И ты ничего не сделал» — Я вернулся.. — прошептал Нил в пустоту. — Я вернулся за ним.. «Слишком поздно» — Я принёс аптечку.. Я принёс оружие. «Слишком поздно» — Я.. — его голос звучал до ужаса жалко. — Я люблю его.. «Любил бы – не оставил. Ты бросил его. Ты трус. Ты всегда был трусом, просто у тебя хватало ума это скрывать». Нил упал на колени. Прямо в серую лужу под ногами, не чувствуя, как грязная вода с примесью крови пропитывает джинсы, как липнет к коже. Опустив голову, он уткнулся лбом в ладони, до побелевших костяшек сжав рыжие волосы на голове. Он не плакал. Лил зе Нил не плачет.

***

Дни превратились в недели, а недели в месяцы. Нил не вернулся в их убежище. Он не мог туда вернуться. Диваны, сдвинутые вместе, плед с каким-то глупым узором, треснувшая кружка, из которой Руслан пил чай по утрам, окно, из которого они смотрели на закаты, всё это было слишком....слишком больно, слишком много воспоминаний. Он скитался по городу, переходя из одного укрытия в другое, как бездомная собака, которую все гонят, но которая всё равно ищет место, где её примут. Ночевал в подвалах, на чердаках, в заброшенных автомобилях. Спал урывками, потому что каждую ночь ему снился один и тот же сон: дверь захлопывается, разделяя Нила и Руслана, и он ничего не может сделать, просто стоит и смотрит. А Тушенцов кричит, громко и надрывно, и Нил улавливает обрывки фраз: «бросил», «предатель», «больно», «ненавижу». Иногда ему казалось, что он сошёл с ума. Что все эти редкие выжившие, которых он встречал, все эти зомби, которых он убивал, все эти дома, через которые он проходил, только плод его воображения, галлюцинация, порождённая сломленной психикой. Что на самом деле он всё ещё сидит на складе, свернувшись клубочком на грязном полу, и никуда не уходил. Но боль была настоящей. Она была слишком острой, слишком живой, чтобы быть ненастоящей. Лил зе Нил, который когда-то никого и ничего не боялся, который прошёл через огонь и воду, который смотрел смерти в лицо и смеялся, сейчас боялся. Боялся темноты, боялся тишины, боялся звуков, которые доносились с улицы.. Но больше всего он боялся самого себя. Своих мыслей, своих воспоминаний, своей слабости, которую он так долго прятал за маской грубости и самоуверенности. Он убивал зомби. Много зомби. С остервенением, с жестокостью, с ненавистью, которая копилась в нём днями, неделями, месяцами. Он не выпускал оружие из рук: старый верный глок, нож, арматура, всё идёт в ход. Он входил в толпу мёртвых уверенно, убивал, методично, безжалостно, с садистским удовольствием. Удар, и голова разлетается вдребезги. Удар, и ещё одно тело падает на землю, чтобы больше никогда не подняться. Но зомби не становилось меньше. Их было бесконечное множество, как песчинок в пустыне. Нил убивал одного, десять, сто, и на их месте появлялись новые, вылезая из подворотен, из разбитых окон, из канализационных люков. Мёртвый город был полон мёртвых жителей, которые не знали усталости, не знали страха, не знали пощады. Иногда Нил находил других выживших. Иногда помогал им, давал еду, воду, указывал путь к безопасному месту. Иногда просто проходил мимо, не останавливаясь. Иногда, краем глаза, мельком, ему казалось, что он видит знакомый силуэт: тёмные растрёпанные волосы, родные чернильные узоры на руках и шее, щенячьи карие глаза.. Он оборачивался, всматривался в толпу гниющих тел, в тени, в сумерки, но никого не было. Это просто игра света, говорил он себе, просто уставшие глаза, которым уже нельзя верить, и каждый раз приходил к выводу, что просто сходит с ума из-за этого одиночества и бесконечного чувства вины. Он искал. Всё это время, каждый день, каждый час, каждую минуту он искал. Прочёсывал квартал за кварталом, заглядывал в каждый подвал, в каждую квартиру, в каждый тёмный угол. Он верил, что Руслан жив. Знал, чувствовал той самой интуицией, которая не раз спасала ему жизнь. Руслан был где-то здесь, в этом городе, в этом аду. И Нил найдёт его. Обязательно найдёт. Но время шло, а Руслана всё не было. И постепенно, незаметно, отчаяние начало сменяться чем-то другим. Чем-то более тёмным, более глубоким, более страшным, чем просто скорбь. Нил начал ненавидеть себя. Не просто презирать за трусость, а именно ненавидеть, так, что хотелось вырвать собственное сердце руками, потому что оно продолжало биться, когда Руслана не было рядом. «Ты заслужил это» Шептал голос в его голове. «Ты бросил его. Ты предал его. Теперь ты будешь страдать. Вечно. Это твоя кара». И Нил не спорил. Он соглашался, потому что это было правдой. Прошло много времени. Слишком много, чтобы считать дни, слишком много, чтобы помнить, какой сейчас месяц, слишком много, чтобы надеяться на что-то, кроме смерти. Нил сидел на крыше пятиэтажного дома и смотрел вниз, на улицу, где когда-то кипела жизнь. Теперь там были только руины, только сплошная грязь, только тишина. И зомби, конечно. Много зомби, бродящих в поисках свежей плоти. Он уже собирался спускаться. Нашёл несколько банок тушёнки в одной из квартир, чтобы продлить своё бессмысленное существование ещё на пару дней, и хотел вернуться в своё очередное временное убежище, чтобы поесть и поспать, когда услышал шаги. Обычные человеческие шаги, не шарканье зомби. Тихие, осторожные, но уверенные. Нил замер, весь напрягся, прислушался. Один человек. Всего один, судя по шагам. Шёл откуда-то с востока, приближаясь к дому, на котором был он. Рыжий посмотрел вниз, прищурился, пытаясь разглядеть фигуру издалека. Человек шёл по противоположной стороне улицы, держась ближе к стенам, прячась в тени, но в его сторону. На нём было какое-то тёмное, грязное, рваное тряпьё с капюшоном, надвинутым на лицо. Двигался он спокойно, неспеша, но слегка прихрамывая. Нил нахмурился. Что-то в этом человеке показалось ему знакомым. Походка? Силуэт? Едва заметные дёргания? Незнакомец остановился прямо под фонарным столбом, который не работал, конечно, но Нил всё равно увидел, как незнакомец замер, будто почувствовал на себе чужой взгляд. — Эй, ты! — окликнул его Нил, не глядя, правильно ли он поступает. — Ты кто такой? Человек даже не вздрогнул. Медленно, очень медленно повернулся в сторону звука, подняв голову. Лица Нил разглядеть не мог, но чувствовал, как на него смотрят внимательно, изучающе, с каким-то странным выражением, которое он не мог разобрать. — Ты живой там? — спросил он, спрыгивая на ближайший балкон и перебирая с него на пожарнуюмлестницу, спустившись на несколько пролётов, чтобы быть ближе. Человек не ответил. Он стоял неподвижно, как статуя, глядя вверх. Тряпьё на нём колыхалось на ветру, открывая пояс, на котором висели пару ножей разных размеров, аккуратно закреплённые в самодельных ножнах. — Я спрашиваю. — голос стал жёстче. — Ты, блять, кто? И тогда человек поднял руку. Медленно, будто в замедленной съёмке, откинул капюшон назад, открывая лицо. Нил замер. Внизу стоял Руслан. Нет, не тот Руслан, которого он помнил. Другой. Изменившийся. В бинтах от запястий до локтей, кое-где пропитанных чем-то тёмным, давно высохшим. В драной одежде, которую трудноназвать красивой, скрывающей фигуру, которая явно стала тоньше, видно, что он мало ел последние месяцы. С глоком и парой ножей на поясе. Большими, острыми, опасными, не как в их последнюю встречу. Но глаза.. Глаза остались теми же. Карими. Глубокими. С щенячьим выражением, которое Нил так любил. Хотя нет. Не совсем теми. В них появилось что-то новое. Холод, который он никогда раньше не видел. Преграда. Крепостная стена, за которой пряталась настоящая душа, и попасть за неё теперь было почти невозможно. Нил не заметил, как спустился вниз. Не помнил, как прошёл несколько метров разделявших их, как оказался в нескольких шагах от Руслана. Он просто вдруг понял, что стоит напротив него, сжимая до боли ткань куртки, и смотрит в лицо, которое видел во сне каждую ночь. — Руслан... — прошептал он. Голос сорвался на первом же слоге. — Руслан, ты... Он сделал шаг вперёд, забыв об осторожности, забыв о том, где они находятся, забыв о зомби, которые могли быть где-то рядом. Всё, что сейчас имело значение, это он. Руслан. Живой. Рядом. — Нил, — голос Тушенцова был ровным, спокойным, почти безразличным. Почти. Если бы не едва заметная дрожь, которую рыжий мог уловить только потому, что знал его слишком хорошо. — ты жив. — Жив, — кивнул он. — я... Руслан, я искал тебя. Всё это время. Я.. Он хотел сказать что-то ещё. Объяснить. Извиниться. Попросить прощения. Сотни раз он прокручивал в голове этот разговор, готовил слова, которые скажет, когда увидит Руслана. Но сейчас, когда этот момент настал, слова просто забылись, исчезли. Осталась только пустота. И боль. И страх, что Руслан отвернётся, уйдёт, исчезнет снова, и на этот раз навсегда. — Ты искал меня. — повторил Тушенцов, и в его голосе промелькнула усмешка. — Искал.. Странно. Я думал, ты.. — он замолчал, отведя взгляд в сторону. — Я думал, ты забыл, куда идти. Или просто не захотел. Нил знал, о чём он говорит. О том дне, о той минуте, о их последней встрече, о их маленьком убежище, которое с трудом можно было бы назвать домом. — Руслан, — начал он, и в его голосе появилась мольба, которую он так ненавидел в других. — прости меня. Прости, я... — Простить? — Тушенцов вопросительно поднял бровь. — За что? За то, что ты бросил меня умирать? За то, что захлопнул дверь передо мной? За то, что слышал, как меня жрут заживо, и ничего не сделал? Каждое слово было как пощёчина. Нил чувствовал, как они бьют его, режут, рвут на части. Но он не отводил взгляда. Смотрел прямо в глаза Руслану, даже когда те стали холодными, как лёд. — Я вернулся..! — его голос дрогнул. — Я вернулся, Руслан! С аптечкой. С оружием. Я побежал за тобой по следам крови, искал тебя, звал.. — он замолчал, сглатывая комок, который подступил к горлу. — Тебя не было. Следы обрывались. Я думал, ты умер. Думал, что потерял тебя навсегда... — Я умер. — тихо сказал Руслан. — Частично. Он поднял руку, стянул бинт на запястье, оголяя кожу. Нил вздрогнул, когда увидел, что под ним. Следы укусов. Глубокие, неровные, давно зажившие, но навсегда оставившие свой отпечаток на коже. — Меня укусили — сказал он. — несколько раз. Я думал, что умру. Думал, что обращусь в одного из них. Я прятался, ждал, когда это случится. Готовился к тому, что потеряю себя. Нил смотрел на шрамы, и его сердце колотилось где-то в горле. Укус.. Руслана укусили зомби. Но он не стал таким же.. Как? Почему? — Но я не превратился. — продолжал шатен, опуская бинт обратно. — Прошло несколько дней, и ничего. Недель, тоже ничего. Месяц, всё так же. Я не понимал, почему. Думал, может, умер и попал в ад? Может, укусы были неглубокими.. Может, вирус не попал в кровь. Он замолчал, пожав плечами. — И я начал читать. — сказал он. — Книги, научные статьи. Всё, что мог найти в уцелевших библиотеках, в офисах врачей, в больницах. Хотел понять, почему я жив, когда другие умирали за минуты. — И? — Нил почти не дышал, боясь пропустить хоть слово. Тушенцов вновь перевёл на него взгляд, в котором было что-то странное. Смесь усталости, облегчения и боли, которую невозможно описать словами. — Ты помнишь, чем я болен — сказал он. — Эти...ебаные тики.. Нил кивнул. Он знал. Руслан рассказывал ему об этом ещё в мирной жизни, о том, как врачи ставили ему этот диагноз в детстве, как мать водила его по разным специалистам, как он учился жить с этим, принимать это, не стесняться. — Как я понял, из-за этого я невосприимчив к вирусу. — сказал Руслан. — Я нашёл исследования, старые, ещё до всего этого. О связи тех или иных нарушений в организме с вирусными инфекциями. О том, как некоторые генетические особенности могут блокировать проникновение вируса в клетки или подавлять его репликацию. В моём случае.. — он запнулся, словно подбирал слова, которые были бы понятны не только ему одному. — Вирус использует дофаминовые рецепторы для проникновения в нервную систему, но из-за моей болезни структура моих дофаминовых рецепторов изменена, точнее, тупо сломана к хуям. Она не такая, как у большинства людей. Вирус не может за них зацепиться, он проникает в организм, но не может добраться до мозга. Он просто..умирает? Или его уничтожает иммунная система, которая распознаёт его как нечто чужеродное. Я не учёный, Нил. Я не могу объяснить это сложными терминами. Но суть в том, что я не могу превратиться в зомби. Я не заразен и не опасен. Нил слушал, открыв рот. Это звучало как бред. Как фантастика. Но он знал Руслана достаточно хорошо, чтобы понимать, когда тот говорит правду. Тушенцов же усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья, только горечь. — Я думал, что умру, Нил. Или превращусь в монстра. Я не хотел, чтобы ты видел это. Не хотел подвергать тебя опасности. Я думал, что так будет лучше. — Лучше для кого? — спросил он тихо. — Для меня? Или для тебя? — Я не знаю.. — ответил Руслан, и впервые за этот разговор в его голосе промелькнуло что-то живое. Что-то тёплое, почти человеческое. — Наверное, для нас обоих. Они стояли друг напротив друга, разделённые всего парой метров, которые казались бесконечностью. Вокруг ветер гонял по асфальту пыль и сухие листья, где-то вдалеке слышались звуки, то ли шаги зомби, то ли просто шум улиц, который никогда не замолкает до конца. — Руслан, — начал он, и его голос надломился. Даже когда ему было больно, даже когда он был в ярости, даже когда смерть смотрела ему в лицо, его голос никогда не дрожал, но сейчас он не мог с собой ничего поделать. — Русь, я люблю тебя. Я знаю, что то, как я поступил, просто ужасно.. Я знаю, что был трусом.. Я знаю, что предал тебя.. Но я люблю тебя. И я не могу.. Я не могу без тебя, понимаешь? Я пытался.. Пытался жить без тебя, и у меня ничего не вышло, потому что ты единственное, что у меня есть. Единственное, что у меня когда-либо было... Слёзы. Чёрт возьми, слёзы потекли по его щекам. Он не плакал с детства. Он вообще забыл, как это – плакать. Но сейчас слёзы текли сами, без его ведома, без его разрешения, оставляя на лице солёные дорожки, которые казались ему позорными, унизительными, постыдными. — Прости меня.. — прошептал он. — Пожалуйста, прости меня.. Я сделаю всё, что угодно. Всё, что ты скажешь. Только не уходи снова. Не бросай меня. Пожалуйста... Руслан смотрел на него. И в его глазах не было ни капли жалости. Не было понимания. Не было прощения. Было только презрение. Холодное, тяжёлое, непробиваемое презрение, которое Нил чувствовал кожей, каждой клеточкой своего тела. — Ты просишь прощения, — сказал Руслан тихо, почти шёпотом, но каждое его слово звучало как удар молотка в крышку гроба. — ты плачешь, умоляешь, чуть ли не падаешь на колени.. Всё это красиво, Нил. Очень красиво. Но ты забываешь об одной маленькой детали. Он сделал шаг вперёд, и рыжий инстинктивно отступил назад, хотя бояться Руслана ему было нечего. В этом человеке было что-то новое, что-то чужое, что-то, чего Нил никогда раньше не видел. — Ты бросил меня, — сказал он. — ты смотрел, как меня разрывают заживо, и ты сбежал. Ты оставил меня умирать. — Но я вернулся... — Ты вернулся слишком поздно! — голос сорвался на крик, и Нил вздрогнул. — Ты вернулся, когда я уже лежал в луже собственной крови, когда я уже попрощался с жизнью, когда я уже решил, что умру там, в этой грязи, один, без тебя, без помощи, без надежды. Ты вернулся, когда было уже всё равно. Он замолчал, пытаясь отдышаться. Из-за тика, Нил заметил их, мельком, краем глаза, дёрнулось Русланово плечо, шея, заставили глаза закатиться наверх, до чистой белезны в глазницах. Даже сейчас, в этом аду, даже после всего, Руслан оставался собой. Со всеми своими особенностями, со всеми своими странностями, со всем тем, что делало его Русланом. — Я не могу тебя простить. — сказал он, и его голос снова стал спокойным, ровным, почти безжизненным. — Я не могу забыть, как ты смотрел на меня сверху вниз, через это ебучее окно в двери, и ничего не делал. Я не могу забыть, как ты развернулся и ушёл. Я пытался. Долго. Честно. Но не могу. Нил открыл рот, чтобы что-то сказать, но Руслан не дал ему. — Заткнись. Всего одно слово. Но в нём было столько силы, столько презрения, что он замолчал, не проронив ни звука. Он стоял, сжимая арматуру в руке, глядя на некогда любимого человека мокрыми от слёз глазами, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Тушенцов опустил руку к поясу, медленно, спокойно, деловито, и отстегнул что-то маленькое, незаметное среди оружия. Сжал в кулаке. — Я всё это время носил это с собой, — сказал он. — Думал, что когда-нибудь мы встретимся, и я отдам это тебе. Или выброшу. А может оставлю себе на память о том, что когда-то я был дураком, который верил в любовь. Он протянул руку. — Держи. Нил посмотрел на его раскрытую ладонь. На ней лежал маленький брелок, потрёпанный, потускневший, но всё ещё узнаваемый. Он подарил его Руслану несколько лет назад в честь переезда в Питер, ещё в мирной жизни, когда они только начали встречаться. Простая вещица, маленький глупый котёнок из металла, который когда-то блестел на солнце. Теперь он потускнел, покрылся царапинами, но всё ещё оставался котёнком, которого Нил выбрал из сотен других, думая: это ему понравится. Руслан разжал пальцы, и брелок упал вниз. Нил едва успел поймать его, рефлекторно, не глядя, не думая. Схватил в кулак, сжал так, что он до боли впился в ладонь. — Не ищи меня больше. — сказал Руслан. Повернулся. И пошёл прочь. — Руслан! Тишина. — Руслан, подожди! Пожалуйста! Не уходи! Молчание. Тушенцов не обернулся. Он шёл не спеша, уверенно, не оглядываясь, будто знал, что Нил не последует за ним. Будто знал, что у того не хватит сил. Или смелости. Или чего-то ещё, что должно было заставить человека бежать за любимым. Он скрылся во дворах, растворился в тени между домами, как сон, который не запомнишь утром. А Нил остался стоять на пустынной улице, сжимая в кулаке маленький потускневший брелок, и смотрел в ту сторону, куда ушёл Руслан. Руки бессильно опустились вниз. Он не плакал. Лил зе Нил не плачет. Но на его щеках всё равно были мокрые дорожки, и ветер холодил их, заставляя кожу покрываться мурашками. Он стоял, глядя в пустоту, и чувствовал, как сердце разрывается на части, на тысячи маленьких осколков, каждый из которых был наполнен воспоминаниями о Руслане. Тёплый чай по утрам, закаты на подоконнике, тёплые руки, обнимающие его, простые, но такие желанные слова «Я люблю тебя», родные карие глаза с щенячьим взглядом и обещание, которое никогда не сбудется: семья, дом и жизнь после всего этого.. — Прости, — прошептал Нил в пустоту. — прости, Руслан.. Я...прости.. Ветер не ответил. В горле застыл ком. Где-то далеко, очень далеко, почти на границе слышимости, застонал зомби, и этот стон повторили другие, и ещё, ещё и ещё, пока весь мёртвый город не наполнился голосами тех, кто когда-то был живым. Нил поднял голову, посмотрел на небо, темневшее, которое вскоре будет усыпано звёздами, такими же далёкими и недосягаемыми, как счастье, поправил куртку и, крепче сжав брелок, пошёл в другую сторону. Не туда, куда ушёл Руслан, не чтобы можно было попытаться догнать, вернуть, умолять. А туда, где никого не было. Где можно было остаться одному, с болью, с воспоминаниями, с разбитым сердцем и мечтами. Он не обернулся. Потому что если бы он обернулся, то увидел бы, что Руслан тоже не обернулся. А это было бы слишком больно.