Во снах, до встречи

В общем и целом, Дилюк Рагнвиндр своей жизнью доволен. У него замечательная любящая семья, куча друзей, личная лошадь в семейной конюшне и самый настоящий бар, переданный отцом ему в управление. Они с мамой собираются лететь в Италию, присматривать к покупке виноградник: недавно отец загорелся идеей основать винокурню — видимо, продавать вино ему недостаточно, и он хочет делать своё. Дилюк его понимает. У него есть всё, о чём парни его возраста могут мечтать, но это не приносит ему удовлетворения. Он тоже хочет своё. Свой собственный путь. Этот путь приводит его в вечернюю школу искусств. Там… славно. Все с ним очень милы — угощают домашним печеньем и спрашивают, что за ворота Дилюк раз за разом рисует. Хотел бы он знать. Они преследуют его во снах сколько тот себя помнит. По-настоящему огромные и величественные, врезанные в камень посреди горячих песков. Выщербленные временем ступени ведут к тяжёлым створам, которым не суждено распахнуться. Дилюку остаётся только смотреть — на венчающие лестницу переливы пламени факелов, на барельефы стражей в доспехах, будто охраняющих вход, на ало-золотую восьмиконечную звезду, удерживающую ворота печатью. Вокруг ни души, и за ними — тоже. Только вой ветра, похожий на тихий плач. — Это ворота в королевство, — отвечает он однажды, — древнее и заброшенное. Все его жители были прокляты богами, и больше там никого не осталось. — Ого. Это довольно… мрачно, — комментирует парень, имени которого Дилюк даже не знает. — Что же они такого натворили? Не желали жить в оковах Судьбы. Отказывались выполнять указания посланников небес. Возомнили себя богами. Правда ему неизвестна, и вообще он всё это только что выдумал. Не желая показаться большим занудой, чем наверняка уже, Дилюк пожимает плечами с виноватой улыбкой: — Этого я ещё не придумал. Парень тут же теряет интерес, а Дилюк — покой. Ворота снятся ему снова, с каждым разом всё отчетливее. Через неделю он может воспроизвести каждую трещину, каждый скол на обрамляющих вход колоннах. От звезды на створах тянутся вверх золотые полосы, так высоко, что края не разглядеть. Алый круг в самом центре всё больше напоминает солнце. Когда Дилюк прикасается к нему рукой, то впервые слышит голос: «Ещё не время». Для чего? Кто говорил с ним? Это звучало из-за ворот, или?.. На следующем занятии Дилюк рисует не треклятые ворота, а лицо. Он никогда не рисовал людей раньше. Получается из рук вон плохо, это даже портретом не назвать, и лишь когда рука делает последний мазок кистью, в груди начинает болеть от странного чувства, которому он не может дать название. Будто это что-то далёкое, давно забытое. Из совсем другой жизни. Такой, какой он никогда не жил. Лицо становится его новой одержимостью. Дилюк рисует, наверное, десятки портретов, прежде чем образ в голове начинает хотя бы отдалённо совпадать с тем, что он видит глазами. Смуглая кожа, иссиня-чёрные волосы с тонкой светлой прядью, будто проседь. Тонкие губы и чуть вздёрнутый нос. Один его глаз прикрыт, другой спрятан длинной чёлкой (просто потому, что сделать их симметричными у него никак не выходит). Дилюк больше не слышит того голоса, и лица не видит тоже. Не зная, куда себя деть, он рисует всё, что приходит в голову: странную сову, брелок с символом пламени по центру, мельницы — много мельниц — и роскошный собор с огромной крылатой статуей перед ним. Эту работу очень хвалит преподаватель. Всё же архитектура даётся ему куда лучше. Зря что ли столько раз рисовал эти чёртовы ворота? Тем же вечером в их небольшую творческую студию пробирается кот. Чёрный, с гладкой лоснящейся шерстью, он тут же начинает тереться об ноги Дилюка, а потом и вовсе прыгает к нему на колени. У него странные золотые глаза и очень важный вид. Не кот, а настоящий аристократ — ему разве что пенсне не хватает. Дилюк забирает бродяжку к себе; после отъезда родителей ему стало одиноко в большом доме. Кота он, недолго думая, называет Себастьяном, и той же ночью снова слышит голос: «Нашёл тебя». Он не уверен, что эти события связаны, однако новый портрет, к удивлению самого Дилюка, выходит с открытыми глазами. Точнее, одним — другой скрыт пиратской повязкой с тонкой серебряной отстрочкой. Сокурсники называют это читерством, а Дилюк не собирается никому ничего доказывать, заворожённый собственным творением. Даже один этот глаз удивителен. Зрачок в форме четырёхконечной звезды обрамлён вечным льдом, но взгляд почему-то до странного нежен. До самого конца группового занятия Дилюк просто смотрит, не в силах объяснить себе, почему так колотится сердце. Красавец с портрета обнимает его во сне. Холодные пальцы сдавливают бока, шёлковые волосы щекочут шею. Шёпот пробирается под кожу колким инеем, хотя его голос сладок как мёд: — Обещаю, мы скоро встретимся. Доверься мне. Как раньше, помнишь? Дилюк не помнит. Может, не хочет помнить, но довериться и впрямь готов. Наверное, он спятил. — Ты тоже так думаешь, Себастьян? Кот отвечает коротким «мр?», не отвлекаясь от поедания корма. На что Дилюк вообще рассчитывал. Проходит ещё месяц. Портретов парня из сновидений становится едва ли не больше, чем картин с воротами. Он смотрит на Дилюка под разными углами, но всегда с необъяснимой теплотой. Будто это и не портреты вовсе, а запечатлённые фотографией обрывки воспоминаний. Звучит ещё бредовее, чем Дилюк ощущает. Себастьян продолжает крутиться рядом. Ни дать ни взять, настоящий сторожевой кот, слишком смышлёный даже среди сородичей. Дилюк начинает брать его на работу, и Себастьян в одночасье становится звездой «Доли ангелов». Во время очередной подготовки к открытию кот ускользает за дверь — запаниковав, Дилюк выбегает на улицу, опасаясь, что испуганный Себастьян может попасть на проезжую часть. Он даже не успевает окликнуть, как слышит знакомое мурчание совсем рядом, прямиком из рук незнакомца. — Хороший, хороший котик. Ты откуда такой, красавец? Дилюку хочется сказать ровно то же, хоть ответ ему известен. Прямиком из его снов, ведь он уже слышал этот голос и рисовал это лицо на протяжении без малого года. — Полагаю, это мой, — он сглатывает слюну и прочищает горло, — Дилюк Рагнвиндр. А это — Себастьян. — Что ж, пусть будет твой, — улыбается ему парень, и это куда лучше того, что у него получалось нарисовать, — Кэйя. Кэйя Альберих. Будем знакомы. Снова.