Грёзы

      Серёжа не часто видел сны — куда уж ему, здоровому спортсмену и старательному ученику? Тело с мозгом вместе уставали к концу дня так, что после расслабления в виде пары каток Роты или контрастного душа он заваливался в кровать с мертвецким сном, который только трелью будильника прерывался, как условный рефлекс. Отдыхал он отлично, поэтому шёл в бой без недосыпа, если, конечно, «пара каток» не перерастали в ночь шипений на игру, чтоб отец из другой комнаты не услышал.       Раньше. Сейчас в этом плане были проблемы. Сначала спать пришлось учиться крайне чутко: даже от шагов тренера по утрам он не подскакивал так быстро, как от звука звонка или уведомления. Реже то был Лёха, приглашающий погостить, в разы чаще — Самарский, настроенный втянуть в новую передрягу, хорошего он обычно не предлагал. И дай Бог ему бы просто идея снизошла озарением посреди ночи, но нет, всё в больших случаях эти звонки прерывались сбивчатым дыханием, может, чьим-то ревом на фоне. Звонили Серёже уже в процессе приключения. Надо было подрываться и бежать, спасать напарника. Ну или, если повезет, слушать в полусне быстрые россказни о новой находке из книги или программы, которую они обязаны проверить — так даже лучше представлялись искаженные образы новой потусторонщины, а потом можно было дальше спокойно спать.       Сон перестал быть прежним, но Серёжа ложился чуть раньше, жертвуя играми и другими друзьями, поэтому всё равно умудрялся полноценно отдыхать даже со всеми злоключениями, которые и на теле сказывались утомленностью и резью в ушибах, ободранных местах или царапинах похуже. Пока что он умело обходил совсем страшных травм.       Но потом случилось пребывание в лагере. Сергея обманули, гордость его мало-мальскую растоптали нагло и больно, и никакие поимки рептилоидов или успешное в итоге дело ему настроение не улучшили. Так опозориться перед другими, да даже перед самим собой, повестись на увещевания слащавой тетки! Старался себя не винить — в виду семейных обстоятельств Белов как будто бы имел право дать себе довериться недополученной ласке, схожей с собственными пространными, абстрактными понятиями матерней заботы. Можно было и на ослабленное сознание из-за работающих рядом вышек всё списать!       Вот только неужели она, эта ласка вся, ему правда была так нужна, что Мать Весна столь легко завладела его мыслями? Это ведь был не гипноз, гипноз был в конце, когда уже вмешался… этот. Про него и думать не хотелось, какими бы спасениями Серёжа не был теперь обязан.       Но о самом лагере не получалось забыть. И впервые пережитые жизненные проблемы сказались на его разуме регулярными снами.

***

      Вопреки всему (даже серёжиным желаниям) снились ему вовсе не кошмары.       Всё было слащаво, безобидно. Серёжа в самом первом сне будто со стороны смотрел, как его, жалкого такого, смотрящего блаженными глазами, держали за щеки руки Матери Весны, а сквозь вату слова о его силе, о его уме, о важности.       Серёжа проснулся тогда весь смущенный. Не от лживых слов подсознания, не от слащавости воспоминаний.       Ладно бы это всё же были кошмары: тогда всё списалось бы на травму простую, страшную. Но ни разу не видел Белов там чего-то плохого. Ни разу не являлся вид громадной ящерицы, который бы перечеркнул милый миг эмоциональной открытости, пока его читали, как книгу. Так было по правде. Сны врали безбожно, поэтому после вроде как приятных видений Серёжа ходил мрачнее тучи.       Ни одна ночь не проходила без этого услащения реальности, всё только прогрессировало. И на голове ласковая рука в утешении окажется, и не только про силу скажут, но и про слабости, но так по-доброму, что Серёжа сочтёт это никак не унижением, а пониманием.       Пока не проснётся, помня одни лишь мягкие неясные глаза. Только утром, свесив голову, он вынуждал себя припомнить, чем обернулось на самом деле, чем он за эту эмоциональную пьяность в итоге заплатил! Об этом старался думать. Старался стереть с себя жалость от того, что всё было не по-настоящему. Старался не допустить смуты сознания и мысли, что он всего и правда не заслужил, вот, следовательно, поплатился за лучший миг за последнее время своей жизни…       Сергей не знал, что сработало. Самоувещевания? Или это всё из-за возрастающей силы совсем теперь не отдыхающего ума, который находил, чего новенького можно подкинуть?       Нет, ящерица так и не появилась. Но сны стали абсурдом наконец походить на что-то странное.

***

      Серёжа в тесном от народа зале. До этого он не ложился спать, память об этом стерлась, последним воспоминанием было, как он сказал что-то сумбурное, доказывая, что сорвать с себя маску всё же способен. Какая разница? Кирилл и Даня наслушались всего давно, в игре призрака, и про них Серёжа тоже знал, так чего стесняться теперь? А люди из этой общины не осудят. Особенно доброглазая Мать Весна.       Сейчас она снова смотрит ласково, но с толикой жалости в многослойных зеленых глазах. Серёжа от них не может оторваться, ни одного внутреннего противоречия не возникает, даже когда проницательная девушка начинает расчленять его чувства перед всем сборищем. Плавные пассы руками, пока она подходит, завораживают, и Белов смотрит, смотрит… но глаза, пусть выражают знакомые посылы, выглядят другими. Знакомыми, но не ей принадлежащими.       Белову стоило только моргнуть — и волосы у девушки стали не рыжими. Или они и раньше несли в себе блонд? Всё в этом лагерьке такое странное, но завораживающее — разве может он отстраниться?       Рука легла на плечо. Почему-то не такая узенькая и хрупкая, текучая, как казалось — на плече она ощущалась заземляюще тяжело, плавно огладив по напряженным мышцам. Серёжа выдохнул сквозь приоткрытый рот, который сразу после был приветливо растянут в довольной лыбе — до чего приятно ощутить не сжимающее касание отца, который за плечо куда-нибудь оттащит для разговора! Много ведь Белов не просил на самом деле…       Незаметно на нем оказывается длинная белая туника из приятной ткани, которая совсем невесомо ощущается поверх основной одежды — или на Сергее нет ничего, кроме нового облачения? Думается об этом смутно, как о само собой разумеющимся, и он уже идёт готов согласиться на всё, пусть бы только миг не заканчивался, когда мягкий голос Матери Весны становится ниже, не теряя своих интонаций. И слова остаются теми же, и касания, которые уже овили щеки…       К шоку не привела и внешняя смена облика. Серёжа не знал, почему его совсем не удивило преображение глубоко понимающего его человека в Кирилла. Выученный голос, который раньше вызвал бы одно раздражение, сейчас был лишён наглости. А ещё Кирилла он знал куда дольше, чем эту главу общины…       Белов наклонил голову безраздумно к большому пальцу, который мимолетно огладил щеку круговым движением и провёл по скуле.       Или всё же в этом было что-то не то, неправильное?       Кирилл был без очков, и смотрел внимательно, даже снисхождение во взгляде было понимающим. И Серёжа тянулся, обращаясь только теперь во весь слух:       — …зачем ты её слушаешь? Ты умнее, ты сам знаешь, куда надо и не надо идти, — всё же было в его словах что-то разнящееся, и пальцы кирилловы схватили за плечи, не пуская к загадочной двери. — Там будет плохо. Оставайся со мной.       Прохладные пальцы тронули уголки губ, слегка потянули вниз, словно стараясь придать его рту обыденную форму нейтрального недовольства. И пальцы поползли ниже, Кирилл стал шагать назад — а Белов за ним, уже забывая и о двери, и о какой-то напророченной избранности. Зачем? Его и без неё, оказывается, любят. Подушечки мягко надавили под подбородком, ладони перешли полностью на шею, накрывая и почесывая по затылку ногтями.       — Возвратишься? — видно было только искреннюю улыбку бледных губ.       Впервые за много лет Серёжа проснулся в кровати в холодном поту, распахивая глаза сразу, как проснулся. За окном ещё темно, вскочил посерёд ночи и сел, хватаясь за горло. Почему так холодно? Касания из сна разве могли переметнуться в явь? Воспоминания о нем вернулись в хронологическом порядке медленным осмыслением, от которого холод осел во всём желудке неприятной пустотой. Серёжа остервенело растер плечи, шею, потом лицо, ощущая, как нестерпимо горят красным щёки и уши, как потихоньку жар распространяется и ниже по торсу.       — Господи, — он потёр глаза, пытаясь изгнать запечатлевшиеся зеленые слоистые радужки. Почему так запомнилось, он видел Кирилла без очков всего пару секунд, и то сбоку! — Лучше б кошмары.       Хотя нет, это и был кошмар! Не вытерпев, Белов слез с пропотевшей простыни, тихо постарался встрясти и одеяло, и подушку, чтоб отец не услышал. Окно открывать не стал — на улице всё ещё холодно ночами, а сейчас напомнить о сне могло слишком много.       Мать Весну он ещё мог сносить, мог напоминать себе, что она — монстр, которая хотела от него только каких-то внутренних ресурсов. И вообще большей части того, что он видел во снах, в реальности не произошло!       Только вот Кирилл был реален, реальна была даже его помощь. И Белов мог сказать, почему новая вариация сна была именно такой. Смешно найти оправдания подкатывающему во снах однокласснику.       И почему-то от этого сердце на самом деле успокаивалось. Он сидел на краю кровати, положив локти на колени и согнувшись, остывая. Рассосалось неприятное ощущение в желудке. Пот сошёл, даже тело не казалось липким. И Белов не смущался — только злился немного по-привычному на Кирилла, который беспардонно влез в сон.       Как он влез и во время гипноза, направляя на себя серёжин гнев (чести ему это всё равно не делало).       И как он влез после, когда они ждали, пока их заберут по домам…

***

До

      Серёжа сидел и смотрел в телефон, иногда поглядывая обратно, за плечо, в дверной проем, где до сих пор была придавлена громадным энергетическим кулаком ящерица. Рептилоид, настоящий вполне, вокруг которого — которой? — крутился только Даня, щебеча о своем с дедом. Он согласился ждать, пока некий Иван его отвезет домой, тогда ведь можно дольше побыть с другими борцами за мирную жизнь, подвергнуть расспросам, на которые ему лишь напоминали о чрезмерной молодости.       Белов был весь взвинчен, пусть и истощён. Поэтому сам отказался почти сразу, сославшись на отца, который от остановки может забрать ближайшей, где бы она там не была…       Отец об этом, правда, не знал. Их общение закончилось на пропущенных звонках и паре обидных сообщений, которые сейчас снова ударили больно. Несколько дней давности. Друзья вот каждый день что-то писали, справляясь о том, как же их там в лагере заставляют без телефонов страдать, почему с собой не позвали, раз какая-то движуха интересная…       Писать отцу, звонить — стремно. Раздражающе. Очень много негативного вокруг сгустилось, а побороть это никак. Зачем отказался?       — Чем же ты так занят?       Если что-то сегодня и осталось неизменным, так это тон кириллова голоса. Серёжа на него даже взора не поднял, только ещё более хмуро уставился на экран телефона, но уже невидяще содержания, не отклоняя и не пряча. Толку-то? Блондин знал всё.       — Рефлексирую, — огрызнулся, сводя брови и зная, что нос морщится, наверное, совсем некрасиво. — А ты чего пристал опять? Езжай отсюда.       Ведь Кирилл, конечно, тоже никуда с теми экстрасенсами не поедет. У него свой водитель, машина своя, способности, кажется, какие-то — Белов помнил мало, а знать о нём хотел ещё меньше.       Но все же он знал достаточно, чтобы понимать, что Кирилл ему сейчас предложит. Рта тот ещё не раскрыл, как Серёжа повернулся к нему, вопрошая:       — Ну что тебе? Не поеду я с тобой, зачем оно тебе надо вообще?       Кирилл на секунду поднял брови и глаза вытаращил, делал так уже много раз, если Белов на него рявкал. Но и в этом удивлении было только что-то насмешливое. Конечно, наверняка ведь его собственные страхи весомее, чем какой-то злой Серёжа, от кулаков которого Кирилл легко ускользал.       — Вау, ты стал таким проницательным и злобным, — блондин наклонил голову с улыбочкой. — Хотя… злобным ты и так был. А зачем тебе отказываться?       — Ты правда спрашиваешь?       Серёжа посмотрел с толикой усталости сквозь чужие стекла очков. И ведь глаза у Кирилла умные, все внутренности препарируют. Кто из них двоих тут ещё злобный? Правда ли тому надо объяснять причину? В обычное время Сергей бы с удовольствием пересказал с комментариями от себя поведение блондина, но сейчас это значило снова проехаться по каждой из вскрытых ранок. Он просто не хочет, тем более учитывая, что Кирилл сам всё знает. Просто выводит.       Кирилл не ответил, хмыкнул. На горизонте стало видно его машину, которая мозолила глаз. Серёжа ведь сядет в неё.       — Ты не напишешь, — мотнул головой блондин.       И вдруг качнулся ближе, ладонью быстро касаясь предплечья ледяной рукой, будто заново обращая на себя внимание Белова, хотя он не отворачивался и с места не уходил.       — Но ты сегодня всё же показал себя не слабаком, все свои страхи рассказал и увидел — за стеклами очков подмигнули искрящиеся весёлым одобрением глаза. — А стендап мой прими и забудь: не гипнозом же мне было тебя оттуда вынимать? Пойдем — клятвенно обещаю молчать, м-м, последнюю четверть пути. Чтоб ты успокоился.       Легко спорхнув с места, отвернувшись и сунув руки в карманы, Кирилл ушёл, не оборачиваясь, а когда в машину сел — та не тронулась. Ждал.       Серёжа убрал телефон и сутуло пошёл следом, стараясь не думать о себе, как о волке, которого пытаются одомашнить и уже успешно вязали узелок на поводке. Тупая ассоциация. Это всё Кирилл с его тапками, въелся!

***

      Когда всё воспоминание, последнее странное за тот день, он провернул в голове, Сергей остался совсем спокойным. Лечь он больше не сможет, конечно, но нынешний сон стал самому себе странным откровением.       И всё же лучше б кошмары с ящерами снились!