Не бросай

Рабочий день в Склифе был в самом разгаре: в приёмном отделении творился настоящий аншлаг после массового отравления. Лифты не справлялись с бесконечным потоком каталок, а в коридорах стоял такой гул, что не было слышно собственных мыслей. В кабинете главного врача, напротив, царила пугающая, почти стерильная тишина. Марина Владимировна склонилась над графиком дежурств, методично вычёркивая фамилии и вписывая новые. Она не слышала, как открылась дверь — она почувствовала кожей, что больше не одна. — Марина Владимировна, я по поводу Арефьевой... Может, всё-таки дадим ещё время? — голос Брагина прозвучал у самого входа. — Олег Михайлович, я, кажется, ясно дала понять: решение принято, — она даже не подняла головы, продолжая выводить безупречно ровные буквы. — Я ещё проведу консилиум, так что последнее слово будет не только за мной, но и за коллегами из нейрохирургии. У вас, кажется, была операция в третьей? Почему вы не там? — Операция закончилась десять минут назад. Успешно, если вам интересно, — Брагин подошёл ближе. Его шаги по паркету звучали слишком уверенно, почти вызывающе для рядового хирурга. — Марин, хватит ждать. Ты же видишь, что показатели падают. Мы теряем время. Можно же попробовать ещё одну ревизию, зайти повторно... — Я вижу регламент, — Марина наконец подняла на него взгляд. Холодный, отстраненный, официальный. — И я вижу хирурга, который снова пытается прыгнуть выше головы, рискуя лицензией. Всей больницы, между прочим. Я на это никогда не соглашусь. Брагин не ответил. Вместо этого он одним резким движением сократил дистанцию. Прежде чем Марина успела вскинуть руку или возразить, он упёрся ладонями в её стол, нависая над ней всей своей массой. — Ты за этими бумажками скоро человека видеть перестанешь, — сказал он. Марина попыталась встать, но Брагин подался вперед, буквально прижимая её обратно к креслу. Папки с документами жалобно хрустнули под его напором, несколько листов соскользнули на пол, но ему было плевать. — Брагин, ты в своем уме? — выдохнула она, пытаясь сохранить остатки самообладания. — Это мой кабинет. Убери руки. Сейчас же! — Не уберу, — он смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде не было ни капли субординации. — Ты можешь уволить меня, можешь выписать хоть сто выговоров, но не смей делать вид, что тебе всё равно. Их лица оказались в опасной близости — так близко, что Марина чувствовала запах его парфюма, смешанный с едким антисептиком и ароматом крепкого кофе. Пространство между ними искрило. В этом тесном контакте было всё: их общее прошлое, старые обиды, недосказанность и та самая химия, которую Нарочинская так старательно пыталась запереть под замок последнюю неделю. — Ты срываешь мне рабочий процесс, — прошептала она, но голос предательски дрогнул, выдавая её с головой. — К черту процесс, — Брагин еще сильнее прижал её к столу, фиксируя её взгляд своим, не давая ни единого шанса отвернуться. Марина почувствовала, как по спине пробежал холод, а сердце предательски ускорило ритм. Она должна была нажать на тревожную кнопку, вызвать охрану или просто влепить ему пощечину. Но вместо этого она просто смотрела на него, понимая, что этот невыносимый человек — единственный, кто может заставить её снова дышать в этом задыхающемся от регламентов мире. За дверью послышались торопливые шаги и приглушенный голос секретарши, которая явно пыталась кого-то задержать. — Марина Владимировна, там из министерства... Брагин не шелохнулся. Он продолжал держать её в этом плену, ожидая ответа, который был сейчас важнее всех министерских проверок. Но Марина среагировала мгновенно: как только ручка двери снаружи дёрнулась, она резко, с силой упёрлась ладонями в его грудь, разрывая удушающую близость. Брагин качнулся назад, едва не задев стул, но на его лице не было ни тени раскаяния — только немой вызов. — Не смей... — голос Марины сорвался на свистящий шёпот, а в глазах полыхнула такая ярость, что любой другой на месте Олега уже искал бы выход. — Не смей ко мне прикасаться. Больше никогда. Она судорожно, до белизны в пальцах, начала поправлять белоснежный халат, разглаживая невидимые складки там, где только что были его руки. Каждое движение было резким, рваным — она словно пыталась стряхнуть с себя само воспоминание о том, как секунду назад её сердце готово было вырваться из груди. — Марина Владимировна, там проверка... — в кабинет заглянула бледная секретарша, испуганно переводя взгляд с тяжело дышащего Брагина на окаменевшую Нарочинскую. — Пусть подождут в приёмной, — отрезала Марина, не оборачиваясь. Она уже взяла себя в руки, и её голос снова напоминал сталь. — Пять минут Секретарша исчезла. В кабинете воцарилась тишина, но теперь она была не стерильной, а раскаленной до предела. Олег стоял напротив, засунув руки в карманы. Он наблюдал, как она поправляет прическу, возвращая на лицо маску безразличия, и его это явно забавляло. — Поправила? — саркастично бросил он, кивнув на её безупречный воротничок — Молодец. Снова начальник. Ух ты... — Вон отсюда, Брагин, — веско произнесла она. — У тебя есть пять минут, чтобы исчезнуть из этого крыла. Иначе я оформлю рапорт о нарушении этики. И поверь мне, в этот раз я доведу дело до конца. — Ухожу-ухожу, — Олег поднял руки в притворном жесте капитуляции, но, проходя мимо неё к двери, намеренно замедлился. — Только помни: регламенты не умеют сопереживать. И они точно не помогут тебе заснуть ночью. Дверь закрылась тихо. Марина осталась одна. Она опустилась в кресло, чувствуя, как мелко дрожат колени. На столе всё так же лежали снимки Арефьевой, придавленные папкой, на которой ещё, казалось, остался жар ладони Олега. Она потянулась к графину, налила воды, но так и не выпила. Сарказм Брагина бил под дых точнее любого скальпеля. Она знала, что он прав. И знала, что ненавидит его за то, что он — единственный, кто видит её насквозь. Натянув привычную маску, Марина вышла к комиссии из министерства, так и оставив недопитый, остывший кофе на столе.

***

День в Склифе тянулся бесконечно, высасывая эмоции до последней капли. Нина на посту работала в режиме жесткой многозадачности: одной рукой вбивала данные в базу, другой прижимала к уху трубку, а взглядом, как локатором, сканировала коридор. Она видела всё и всех. Между делом она то и дело косилась на экран телефона — ждала звонка от Неклюдова. Но Женя, как обычно, играл в свою любимую игру: сегодня люблю до гроба, а завтра — абонент вне зоны доступа. Нина с досадой отшвырнула мобильник на край стойки. В этот момент двери приёмного со знакомым скрипом разошлись, и в холл зашёл Павел Рыков. Реабилитация явно шла на пользу: он уже не напоминал ту бледную тень, которую выписывали из отделения, но в походке всё еще чувствовалась болезненная скованность. Сегодня Паша повел себя иначе. Он не подошёл к посту, не потребовал халат и не зашагал привычным маршрутом, который мог бы пройти с закрытыми глазами. Рыков просто замер у бетонной колонны, глядя на двойные двери реанимации. Его плечи поникли, а взгляд, обычно колючий и живой, казался выцветшим, словно старая фотография. — Паш, — Нина тихо положила трубку и кивнула ему. — Кофе хочешь? Или хоть присядь, смотреть на тебя тошно — Не хочу, — отозвался Рыков, не поворачивая головы. Голос был сухим и плоским — Мне звонила Нарочинская. Сказала, консилиум в одиннадцать. Нина осеклась, заметив, как у Паши дёрнулась щека. — Ты только не лезь туда, ладно? Марина сейчас в режиме железной леди. Я думаю, они что-то придумают. В конце концов, там Шейман будет, а он, хоть и зануда, но профи. Рыков ничего не ответил. В этот момент двери распахнулись, и в коридор влетела Рая. На ней не было формы — сегодня у неё был законный выходной. — Паш... — Рая подошла к нему, осторожно коснулась здорового плеча. — Я думала, ты дома. Тебе же восстанавливаться надо. — Я в режиме ожидания приговора, Рай, — он горько усмехнулся. — Иди к ней. Посиди. Возможно, случится какое-то чудо... У меня просто сил нет видеть её в этих трубках. Это не она. Рая прошла мимо поста, обменявшись с Ниной коротким взглядом. Воздух в Склифе сегодня был буквально пропитан предчувствием беды. В одиннадцать ноль-ноль в кабинете Марины было не продохнуть. Нарочинская сидела во главе стола — застёгнутая на все пуговицы, с идеально прямой спиной. Рядом расположился Шейман, вертя в руках дорогую ручку, хмурый Брагин и Хромов. На середине стола лежала история болезни Арефьевой — раздувшаяся папка, за которой скрывалась жизнь, висящая на волоске. — Коллеги, давайте без лирики, — голос Марины резал пространство. — Седьмые сутки. Глубокая кома. Реакции на внешние раздражители — ноль. ЭЭГ показывает критическое снижение активности коры. Мы поддерживаем тело за счет ИВЛ и химии. Органических ресурсов для восстановления я не вижу. — Марина Владимировна, — Хромов кашлянул, протирая очки. — Мы все понимаем протокол. Но, может, дадим еще сорок восемь часов? Организм пациентки крепкий, судя по тому что у вас получилось завести её когда она отключалась у вас на столе. — Иван Иванович, — подал голос Шейман, криво усмехнувшись. — Крепкий организм — это аргумент для фитнес-клуба, а не для отделения экстренной реанимации. Мы тратим ресурсы, время на пациента с отрицательной динамикой. С точки зрения медицины — это бег на месте. С точки зрения министерства — нецелевое использование высокотехнологичного оборудования — Марина Владимировна, мы не в церкви, чтобы верить в чудеса вопреки фактам — Вы правы Юрий Михайлович — Марина поддержала Шеймана. — Склиф — это экстренная хирург, а не хоспис. Брагин, ваше мнение? Олег, который до этого момента молча сверлил взглядом дыру в столе, медленно поднял голову. В его глазах полыхала та самая ярость, которую Марина пыталась подавить утром. — Моё мнение? — выплюнул он. — Вы слишком торопитесь, Марина Владимировна. И вы, Юрий Михайлович, тоже. Да, показатели дрянь. Да, протокол велит признать поражение и освободить койку. Но медицина — это не только бухгалтерия и графики. Нужно ждать. — Мы не больница длительного пребывания! — отрезала Марина, и её взгляд стал ледяным. — Ресурсы ограничены, и я обязана ими распоряжаться рационально. Вы понимаете слово «рационально»? Брагин резко, с оглушительным грохотом ударил ладонью по столу. Карандаши в стакане подпрыгнули. — Рационально?! — прорычал он, поднимаясь. — Мы говорим о живом человеке! Я понимаю, что мы экстренная хирургия, но это же уникальный случай. А вы её уже в расход пустили, потому что она в ваши отчеты не вписывается? В комнате повисла такая тишина, что стало слышно тиканье часов. Шейман демонстративно отвёл взгляд, Хромов закрыл глаза, не в силах смотреть на этот бой. Брагин стоял, тяжело дыша, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Марина смотрела прямо на него, не отводя глаз. В этом поединке воли сейчас решалось, когда для Ольги Арефьевой наступит вечная тишина.