То, что навсегда останется в воспоминаниях

      Я проснулась оттого, что солнце коснулось моего лица — тёплое, золотистое, оно пробивалось сквозь ветви старой ивы, заставляя жмуриться и улыбаться. Сукуна лежал рядом, на спине, раскинув руки, и его дыхание было ровным, глубоким — он спал. Я смотрела на него несколько мгновений: на его лицо, расслабленное во сне, на розовые волосы, разметавшиеся по песку, на руки, которые ещё несколько часов назад держали меня, прижимали к себе, не отпускали. Он был прекрасен. Не той гладкой, причёсанной красотой, которой любуются во дворцах, а той, настоящей, которая рождается из стали, ветра и свободы.       Я осторожно приподнялась, стараясь не разбудить его, и огляделась. Река блестела на солнце, вода была прозрачной, сине-зелёной, и мне вдруг нестерпимо захотелось окунуться, смыть с себя остатки сна, дорожную пыль, всё, что налипло за вчерашний день. Я встала, потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки, как мышцы откликаются на движение — ровно, спокойно, без боли. Тело слушалось. Моё тело. Целое, сильное, свободное.       Я оглянулась на Сукуну — он не шевелился. Тогда я скинула куртку, стянула штаны и осталась в одной тонкой рубашке, которая доходила до середины бедра. Медлить не стала — разделась донага, оставляя одежду аккуратной стопкой на песке, и шагнула к воде.       Песок под ногами был тёплым, мелким, он приятно щекотал ступни, а потом начались камни — гладкие, обкатанные водой, скользкие. Я ступала осторожно, балансируя, и вода поднималась всё выше — сначала до щиколоток, потом до колен, потом до бёдер. Она была холодной, но не ледяной — той самой, бодрящей, которая заставляет кровь бежать быстрее, а дыхание перехватывать на секунду, чтобы потом выдохнуть с удовольствием.       Я остановилась, когда вода дошла до пояса. Дальше я не пошла. Не потому, что боялась — просто... я не умела плавать. Никогда не училась. В детстве не было времени, а потом — не было нужды. Я стояла в воде, чувствуя, как течение ласково облизывает бёдра, как солнце греет плечи, и думала о том, что это, наверное, глупо — обладательница Шести глаз, одна из сильнейших магов своего времени, не умеет плавать. Я усмехнулась своим мыслям, наклонилась, зачерпнула воду ладонями и ополоснула лицо. Потом плеснула на плечи, на грудь, чувствуя, как капли стекают по коже, как ветер обдувает мокрое тело, вызывая мурашки.       Я стояла спиной к берегу, смотрела на противоположный берег, на лес, который начинался сразу за полосой песка, и не видела его лица. Но я чувствовала его взгляд. Он прожигал мою спину, скользил по плечам, по пояснице, по бёдрам — тяжёлый, горячий, опасный. Я не оборачивалась. Я знала, что он проснулся. Знаю, что он смотрит. И мне нравилось это — чувствовать его глаза на своей коже, знать, что он видит меня такой, какая я есть, без одежды, без защиты, без масок. И не отворачивается.       Я медленно провела руками по волосам, откидывая их назад, собирая в горсть, выжимая воду. Мои движения были плавными, неторопливыми — я знала, что он смотрит, и не спешила. Вода стекала по шее, по груди, по животу, и я чувствовала, как его взгляд следует за каждой каплей. — Ты долго будешь там стоять? — его голос прозвучал совсем близко — ближе, чем я ожидала. Я вздрогнула, обернулась и увидела его на берегу. Он стоял на песке, скинув куртку, и его глаза — алые, яркие даже в утреннем свете — смотрели на меня с тем самым выражением, которое я знала так хорошо. Хищным. Голодным. Изучающим. — А ты долго будешь там стоять? — ответила я, усмехнувшись, и повернулась обратно, показывая, что его взгляд меня ни капли не смущает.       Я услышала, как он усмехнулся, а потом — шорох одежды, сбрасываемой на песок. Я не оборачивалась, но всё внутри меня напряглось в ожидании. Шаги — твёрдые, уверенные — зашуршали по песку, потом по камням, и я почувствовала, как вода колыхнулась, принимая его тело. Он вошёл в реку так же, как входил во всё — без страха, без сомнений, как будто вода всегда была его стихией.       Я стояла, чувствуя, как он приближается. Его шаги были бесшумными в воде, но я знала — он идёт ко мне. Моё сердце забилось быстрее, но я не оборачивалась, продолжала смотреть на противоположный берег, на лес, который начинал просыпаться вместе с солнцем. — Ты не умеешь плавать, — сказал он, и это было не вопросом.       Я почувствовала, как его руки легли на мои плечи — тёплые, сильные, они скользнули по мокрой коже, спускаясь к ключицам, к груди. Я замерла, чувствуя, как его пальцы касаются моей шеи, проводят по позвонкам, считая их, изучая. — Откуда ты знаешь? — спросила я, и мой голос был ровным, спокойным, хотя внутри всё трепетало. — Ты стоишь на одном месте уже пять минут, — он наклонился, и его губы коснулись моего уха. — И не отходишь от берега. Тот, кто умеет плавать, не стоит на месте. Он идёт в глубину.       Я усмехнулась, чувствуя, как его дыхание щекочет кожу. — Может быть, я просто люблю это место, — сказала я. — Может быть, — его голос был низким, хриплым, и я чувствовала, как его руки скользят ниже, обхватывая мою грудь. Он не сжимал — просто держал, чувствуя её тяжесть в своих ладонях, и я замерла, потому что это было... это было правильно. Его пальцы коснулись сосков — нежно, едва ощутимо, и я почувствовала, как они твердеют под его прикосновением, как по телу пробегает волна мурашек, не от холода. — А может быть, ты просто боишься утонуть, — продолжил он, и я услышала в его голосе усмешку. Его пальцы медленно, лениво описывали круги вокруг моих сосков, дразня, заставляя меня прикусить губу, чтобы не издать ни звука. — Я не боюсь, — ответила я, и это было почти правдой. Я не боялась утонуть. Я боялась того, что он делает со мной. Того, как его руки — эти руки, которые держали меч, которые убивали врагов, которые прошли войну, — сейчас были такими нежными, такими медленными, такими... его. — Врёшь, — прошептал он, и его губы скользнули по моей шее, целуя, покусывая, дразня. Я почувствовала, как его язык касается влажной кожи, как он пробует меня на вкус — солёную, мокрую, живую. — Я чувствую, как твоё сердце бьётся.       Его руки отпустили мою грудь и скользнули ниже — по рёбрам, по животу, туда, где кожа была самой тонкой, самой чувствительной. Я втянула воздух, чувствуя, как его пальцы касаются низа живота, проводят по линии, где когда-то были растяжки, а теперь — только гладкая, бледная кожа. — Здесь ничего нет, — сказал он, и я не поняла сначала, о чём он. А потом его пальцы провели по моему животу ещё раз, медленно, изучающе, и я поняла. Он искал следы. Те, что оставила беременность. Те, что исчезли вместе с печатями. — Я же говорила, — выдохнула я, чувствуя, как его руки обхватывают мои бёдра, притягивают меня к нему. Моя спина прижалась к его груди, и я почувствовала, как он возбуждён — его тело было горячим, твёрдым, и это знание заставило кровь прилить к щекам. — Моя сила восстановила всё. — Я вижу, — его голос был низким, почти рычащим. Его руки скользят по моим бёдрам, по внутренней стороне, туда, где кожа была особенно нежной. Я замерла, чувствуя, как его пальцы касаются самого сокровенного места — легко, дразняще, не проникая, только скользя, дразня, заставляя меня выгнуться в его руках. — Сукуна... — выдохнула я, и в моём голосе было всё — просьба, требование, вызов. — Что? — спросил он, и я услышала в его голосе улыбку. Его пальцы продолжали своё ленивое, мучительное движение, и я чувствовала, как внутри меня всё сжимается, как тело становится податливым, как мысли уходят, остаётся только он, только его руки, только его дыхание у моего уха. — Ты... — я не закончила, потому что он накрыл мой рот поцелуем — резким, жадным, не оставляющим сомнений в том, чего он хочет. Его язык скользнул между моих губ, и я ответила, вцепившись в его волосы, притягивая ближе, чувствуя, как вода колышется вокруг нас, как солнце греет наши мокрые тела, как мир сужается до одного мгновения, до одного дыхания, до одного поцелуя.       Его руки обхватили меня, приподняли, и я почувствовала, как мои ноги обвивают его бёдра, как он прижимает меня к себе, и я чувствую его — твёрдого, горячего, готового, — и моё тело откликается, требует, хочет. — Сукуна, — прошептала я в его губы, и это было больше, чем имя. Это было всё.       Он улыбнулся — той самой улыбкой, уголком рта, хищной, опасной, сводящей с ума. — Что, Иори? — спросил он, и его голос был низким, хриплым. — Чего ты хочешь?       Я смотрела в его глаза — алые, горячие, бесконечные — и не могла говорить. Не могла дышать. Могла только смотреть, как он смотрит на меня, как его руки сжимают мои бёдра, как его пальцы впиваются в кожу, оставляя следы, которые исчезнут через несколько минут, но сейчас — сейчас они были там, напоминая, что я — его, что он — мой, что мы — здесь, вместе, свободные. — Скажи, — прошептал он, и его губы коснулись моей шеи, спускаясь к ключице, к груди. Я выгнулась, чувствуя, как его язык касается соска, как он обводит его, дразнит, заставляет меня забыть, как дышать. — Ты... — выдохнула я, и мои пальцы вцепились в его плечи. — Ты знаешь.       Он поднял голову, и его глаза встретились с моими. В них было торжество — не то, которое унижает, а то, которое дарит. Он знал. Он всегда знал. — Знаю, — сказал он, и его руки скользнули по моим бёдрам, приподнимая меня выше, прижимая ближе. Я чувствовала, как он касается меня — там, где я хотела, где ждала, — и моё дыхание перехватило.       А потом он улыбнулся — широко, хищно, той самой улыбкой, которая всегда сводила меня с ума, — и разжал руки.       Я опустилась в воду, чувствуя, как течение облизывает мои бёдра, как холод возвращает меня к реальности. Он стоял напротив, вода доходила ему до пояса, и его глаза сияли — азартом, весельем, желанием. — Ты... — я не нашла слов. — Что? — он сделал шаг назад, и вода колыхнулась между нами. — Я просто мылся. Ты же пришла купаться.       Я смотрела на него, чувствуя, как внутри всё кипит — от злости, от желания, от того, что он сделал это. Довёл меня до предела и отступил. С хищной улыбкой на лице. — Ты специально, — сказала я, и в моём голосе не было вопроса. — Всегда, — ответил он и, развернувшись, пошёл в глубину — уверенно, легко, как будто вода была его стихией. Он нырнул, вынырнул уже далеко от берега, откинул мокрые волосы с лица и посмотрел на меня. — Иди сюда, — крикнул он, и в его голосе был вызов.       Я стояла по пояс в воде, смотрела на него и чувствовала, как внутри меня борется гордость и что-то другое. Что-то, что заставляло меня сделать шаг вперёд. Потом ещё один. Вода поднималась выше — до груди, до плеч, и я чувствовала, как дно уходит из-под ног, как течение становится сильнее, как я начинаю терять опору. — Я не умею! — крикнула я, и в моём голосе была злость — на него, на себя, на то, что он заставляет меня признавать свою слабость.       Он усмехнулся и поплыл ко мне — быстро, мощно, как хищник, который почуял добычу. Через несколько мгновений он был рядом, его руки обхватили мою талию, приподнимая, и я обвила его шею руками, чувствуя, как его ноги работают под водой, удерживая нас на плаву. — Я научу, — сказал он, и в его голосе не было насмешки. Только обещание. — Когда-нибудь, — ответила я, прижимаясь к нему, чувствуя, как его тело согревает меня в холодной воде. — Но не сейчас.       Он ничего не сказал. Только прижал меня крепче, и мы стояли так, посреди реки, обнявшись, покачиваясь на волнах, и солнце грело наши мокрые головы, и вода была холодной, но нам было тепло.       Потом он отстранился, взял меня за руку и повёл к берегу — медленно, давая мне привыкнуть к глубине, к движению, к тому, что вода не враг, что она может держать. Я шла за ним, чувствуя, как дно снова появляется под ногами, как вода опускается, обнажая плечи, грудь, живот.       На берегу он выпустил мою руку, подошёл к своей одежде, натянул штаны, не вытираясь, и сел на песок, прислонившись спиной к иве. Я стояла, глядя на него, и чувствовала, как вода стекает по телу, как ветер обдувает мокрую кожу, как он смотрит — лениво, спокойно, с той же хищной усмешкой, которая только что сводила меня с ума. — Ты так и будешь стоять? — спросил он, и в его голосе не было ничего, кроме ленивого интереса.       Я подошла к своей одежде, не спеша, чувствуя его взгляд на каждом сантиметре своего тела. Надела рубашку, штаны, куртку, затянула пояс. Мои волосы были мокрыми, тяжёлыми, они падали на плечи, оставляя тёмные пятна на ткани. — Ты ужасен, — сказала я, садясь рядом с ним и глядя на реку, которая снова стала спокойной, зеркальной, скрывающей то, что только что произошло в её водах. — Знаю, — он потянулся, закинул руки за голову, и я увидела, как играют мышцы на его груди, как капли воды стекают по животу, исчезая за поясом штанов. — Но ты это любишь.       Я не ответила. Не потому, что нечего было сказать — потому что это была правда. Я любила это. Его дразнящую, опасную, сводящую с ума игру. Его уверенность. Его спокойствие. Его руки, которые могли убивать и могли ласкать. Его глаза, которые смотрели на меня так, как никто и никогда не смотрел. — Люблю, — сказала я, и это слово вырвалось прежде, чем я успела подумать.       Он повернул голову, и в его глазах мелькнуло что-то — не удивление, не торжество, а что-то другое, что я видела только раз. — Я тоже, — сказал он, и это было так просто, так обыденно, так... по-сукуновски, что у меня перехватило дыхание.       Мы сидели на песке, мокрые, растрёпанные, свободные, и солнце поднималось всё выше, заливая долину золотым светом. Вода в реке снова стала спокойной, и только лёгкая рябь напоминала о том, что только что здесь было что-то большее, чем просто купание. — Научишь меня? — спросила я, глядя на реку. — Чему? — он притворился, что не понял. — Плавать, — я ткнула его локтем в бок. — Не притворяйся.       Он усмехнулся, и я почувствовала, как его рука ложится на мои колени, сжимая, не отпуская. — Научу, — сказал он. — Но не сегодня. — А когда? — Когда ты перестанешь бояться.       Я повернулась к нему, собираясь сказать, что я ничего не боюсь, но он смотрел на меня, и в его глазах было столько понимания, что все слова застряли в горле. — Хорошо, — сказала я. — Я перестану.       Он кивнул, и мы замолчали. Сидели на песке, смотрели на реку, слушали, как ветер шумит в ветвях ивы, как где-то в лесу поют птицы, просыпающиеся вместе с солнцем. И в этом молчании было больше, чем в любых словах.