То, что навсегда останется в воспоминаниях

      Мы шли на восток.       Дни складывались в недели, недели — в месяцы, и я перестала их считать. Время больше не было врагом, который отсчитывал минуты до очередной встречи с Акэхито, не тянулось резиновой, липкой лентой, не сжималось в тугой, болезненный ком ожидания. Оно просто текло — ровно, спокойно, как река, которую мы пересекали на рассвете, как ветер, который гнал облака над нашими головами, как кровь, которая пульсировала в моих венах в такт шагам.       Моё тело менялось. Медленно, но верно.       Я вставала каждый день на рассвете и начинала с упражнений — сначала тех, что вернули мне подвижность, потом тех, что начали возвращать силу. Приседания, выпады, отжимания от земли, от камней, от веток деревьев. Растяжка, которая по утрам была пыткой, а к вечеру приносила облегчение. Бег — сначала от дерева до дерева, потом от ручья до скалы, потом от лагеря до вершины холма и обратно, пока ноги не начинали гореть, а лёгкие не разрывались от воздуха.       Я ела то, что могла найти — дичь, которую Сукуна приносил с охоты, рыбу из рек, ягоды и коренья, которые научилась собирать сама. Моё тело, истощённое беременностью и родами, жадно впитывало каждую калорию, каждый глоток сил. Я чувствовала, как мышцы наливаются, как уходит лишнее, как проступает то, что было скрыто под слоем слабости и усталости.       Грудь наконец перестала болеть. Молоко иссякло через пару недель после того, как мы покинули столицу — я пила отвары из шалфея и мяты, которые собирала по дороге, и каждое утро проверяла, не вернулась ли тяжесть. Она не возвращалась. Грудь стала мягче, меньше, почти такой же, как до беременности. Остались только растяжки — тонкие, серебристые линии, которые тянулись от сосков к бокам. Я смотрела на них в отражении речной воды и не чувствовала отвращения. Это была память. Не о детях, которых я оставила — о том, что я пережила. О том, что я стала сильнее.       Живот подтягивался медленнее всего. Кожа обвисала, растяжки не хотели уходить, и я злилась на него по ночам, лёжа на спине и чувствуя, как он мешает, как напоминает о том, что я носила под сердцем две жизни. Но с каждым днём он становился всё более плоским, всё более твёрдым. Пресс, который я качала до изнеможения, начинал проступать — сначала едва заметно, потом всё отчётливее. Я трогала его пальцами, чувствуя под кожей мышцы, и улыбалась.       Сукуна наблюдал, но не комментировал. Он не делал комплиментов, не говорил, что я стала красивее или что мои усилия чего-то стоят. Он просто был рядом — тренировался со мной, когда я просила, оставлял в покое, когда я хотела остаться одна, и никогда не смотрел на меня так, как смотрели на меня во дворце — оценивающе, собственнически, жадно.       Он смотрел на меня так, как смотрят на равного. И это было лучше любых слов.

***

      Однажды, когда мы разбили лагерь у подножия гор, я впервые за долгое время надела то, что выбрала сама, без оглядки на чьё-то мнение.       Это была одежда, которую я сшила из кусков ткани, купленных в селении у подножия перевала — плотные штаны, куртка с высоким воротом, широкий пояс, на который можно было повесить оружие. Всё тёмно-синее, почти чёрное, как ночное небо. Я собрала волосы в высокий хвост, чтобы не мешали, и посмотрела на себя в ручей.       Из воды на меня смотрела не наложница, не мать наследника, не жертва. На меня смотрел воин. Худой, бледный, с тёмными кругами под глазами, которые все почему то не уходили, с руками, которые ещё не до конца вернули былую силу, но уже не дрожали. С прямой спиной и спокойным взглядом.       Я улыбнулась своему отражению, и оно улыбнулось в ответ.       Сукуна сидел у костра, точил меч, и когда я подошла, поднял голову. Его взгляд скользнул по мне — по новой одежде, по собранным волосам, по руке, лежащей на поясе, где скоро будет висеть кинжал. Он ничего не сказал. Только усмехнулся — коротко, уголком рта — и кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Похоже на то. — На что? — спросила я, хотя уже знала ответ. — На человека, который готов сражаться.       Я села напротив него, протянула руки к огню. В горах было холодно, даже в начале лета, и я чувствовала, как ветер, спускающийся с ледников, пробирается под куртку. — Я готова, — сказала я. — Но мне нужно оружие.       Он посмотрел на меня долго, внимательно. Потом встал, подошёл к своему мешку и вытащил оттуда свёрток — длинный, аккуратно перевязанный кожаным ремнём. — Это тебе, — сказал он, бросая свёрток мне на колени.       Я развернула ткань и замерла.       Там были кинжалы. Два — идеально сбалансированных, с тонкими, острыми лезвиями, которые светились в свете костра холодным, голубоватым блеском. Рукояти были обмотаны чёрной кожей — такой же, как на моём поясе, — и на каждой было вырезано что-то, что я сначала не разглядела. Я поднесла ближе и увидела: имя. Моё имя. Иори. — Я заказал их в том селении, — сказал Сукуна, снова садясь к огню. — Кузнец говорил, что это лучшая сталь, какая у него была. Сказал, что такие кинжалы достойны воина, а не торговки рыбой.       Я сжимала их в руках, чувствуя, как лезвия слушаются каждого движения, как они тяжёлые, но не слишком, как они — правильные. Мои. — Ты... — я начала, но голос сорвался. Не от слёз — от чего-то другого, что было сильнее слёз. — Не надо, — сказал он, и в его голосе появилась та самая, знакомая нотка — насмешливая, но не злая. — Это не подарок. Это инвестиция. Если мы будем сражаться с проклятиями и магами, мне нужно, чтобы ты не подвела. С голыми руками ты долго не продержишься.       Я усмехнулась, пряча кинжалы за пояс и думая, что он не прав. У меня была проклятая энергия, с которой могла справиться со всем. — Не подведу, — сказала я. — Ты сам об этом позаботился.       Он кивнул, и мы замолчали. Костер трещал, где-то в горах выла ночная птица, и ветер, холодный и чистый, обдувал наши лица. — Сукуна, — сказала я через некоторое время. — Ммм? — Ты когда-нибудь думал о том, что мы делаем? Куда идём? Зачем?       Он посмотрел на меня. В свете костра его глаза казались ещё более алыми, чем обычно — горячими, живыми, как угли. — Нет, — сказал он. — Не думаю. Я просто иду. — Просто идёшь? — я не скрывала удивления. — Даже без цели?       Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то новое — не опасное, не хищное, а... лёгкое. Как будто он позволял себе то, чего никогда не позволял раньше. — Цель — это то, что придумывают те, кто не знает, что делать со свободой, — сказал он. — Я знаю. Я хочу быть сильнее. Хочу сражаться с теми, кто сильнее меня. Хочу проверить, где мои границы. И если их нет — хочу это доказать. А ты? Зачем тебе цель?       Я задумалась. Раньше у меня всегда была цель — выжить, освободиться, вырваться. А теперь? Когда я уже свободна, когда печатей нет, когда тело возвращается к жизни, а проклятая энергия течёт ровно — зачем мне цель? — Я хочу увидеть мир, — сказала я наконец. — Настоящий. Не тот, который показывают Шесть глаз, со всеми его слоями и вероятностями, а тот, который есть сейчас. Здесь. Сейчас. Я хочу пройти по нему и запомнить его таким, какой он есть. Без прикрас. Без страха.       Сукуна смотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, что можно было принять за уважение. — Тогда у нас разные цели, — сказал он. — Но они ведут в одну сторону. — В какую?       Он усмехнулся, откинулся на спину, заложив руки за голову, и посмотрел на звёзды. — Вперёд, — сказал он. — Только вперёд.       Я легла рядом, положив кинжалы рядом, чтобы достать их в любой момент. Небо над нами было огромным, бесконечным, и звёзды горели так ярко, как я не видела никогда — может быть, потому что в столице свет дворца заслонял их, а может быть, потому что я никогда не позволяла себе смотреть на них так долго. — Сукуна, — позвала я. — Ммм? — Спасибо. За кинжалы.       Он молчал долго, так долго, что я подумала — он уснул. Но потом его рука нащупала мою в темноте, и его пальцы сжали мои — крепко, уверенно, как сжимают рукоять меча перед боем. — Не за что, — сказал он. — Это я должен тебя благодарить.       Я повернула голову и увидела его профиль на фоне звёзд — жёсткий, резкий, но почему-то такой родной, что у меня защипало в глазах. — Мы квиты? — спросила я.       Он усмехнулся — тихо, почти неслышно. — Нет, — сказал он. — Мы только начали.       Я закрыла глаза, чувствуя тепло его руки, тяжесть кинжалов за поясом, ветер, который дул с гор, и свободу, которая была везде — в каждом вздохе, в каждом ударе сердца, в каждой звезде, которая горела над нами.       Мы только начали. И это было самое лучшее, что могло случиться.

***

      На следующее утро мы пошли в горы.       Тропа была узкой, каменистой, и ноги скользили на осыпях, но я шла уверенно — моё тело наконец-то слушалось. Сукуна шагал впереди, прокладывая путь, и я смотрела на его широкую спину, на развевающиеся розовые волосы, на меч, который висел у пояса, и чувствовала, что этот путь — правильный. Не потому, что он куда-то ведёт. А потому, что мы идём по нему вместе.       К полудню мы добрались до перевала. Внизу, в долине, лежала дорога, которая вела дальше на восток — к храмам, к магам, к тем, кто мог стать нашими учителями или противниками. А за перевалом, в синей дымке, угадывались новые горы, новые долины, новые земли, которые мы ещё не видели.       Я остановилась на краю обрыва, глядя на этот мир, который вдруг стал таким огромным, таким бесконечным, таким моим. — Красиво, — сказала я, и это слово было таким маленьким, таким недостаточным для того, что я чувствовала.       Сукуна остановился рядом, положив руку на рукоять меча. — Это только начало, — сказал он. — Дальше будет больше.       Я повернулась к нему. Ветер трепал мои волосы, солнце светило в глаза, и я чувствовала, как моё тело — моё, настоящее, свободное — наполняется силой, которую я так долго копила. — Тогда пошли, — сказала я.       И мы пошли. Вместе. Вперёд. Туда, где нас никто не ждал, но где мы были нужны — друг другу, себе, этому миру, который мы только начинали узнавать.       Шесть глаз молчали. Я не звала их, не открывала, не позволяла себе видеть то, что будет. Я хотела жить настоящим — каждым шагом, каждым вздохом, каждым мгновением этой новой, свободной жизни, которая только начиналась.       А впереди были горы. Дороги. Битвы. Люди, которых мы встретим, и те, кого мы, возможно, потеряем. Было будущее, которое я не хотела видеть, потому что хотела прожить его сама.       И это было самое главное.