То, что навсегда останется в воспоминаниях

      Последние месяцы беременности прошли быстро и тяжело одновременно — время растянулось в какую-то странную, зыбкую субстанцию, которая то сжималась до одного бесконечного дня, то расползалась на недели, которые я не могла отличить друг от друга. Быстро — потому что я перестала считать дни, перестала ждать чего-то, кроме конца. Тяжело — потому что каждое утро начиналось с того, что я не понимала, смогу ли подняться с постели.       Я пару раз теряла сознание.       Первый раз — в саду, когда встала слишком резко, и мир перед глазами потемнел, а ноги подкосились, как у сломанной куклы. Юки успела подхватить меня, и я помню её испуганное лицо, её крик, зовущий служанок, лекарей, кого-то, кто мог бы помочь. Очнулась я уже в своей комнате, с мокрым полотенцем на лбу, с чувством, что меня выжали, как тряпку. Лекари говорили что-то о давлении, о нагрузке на сердце, о том, что двойня — это слишком тяжело для такого молодого организма. Я слушала и не слушала. Мне было всё равно.       Второй раз — в коридоре, по дороге в покои императора. Акэхито требовал моего присутствия на каком-то церемониальном ужине — хотел показать свою беременную наложницу, свою гордость, своё доказательство силы. Я сделала несколько шагов, почувствовала, как пол уходит из-под ног, и очнулась уже на холодных каменных плитах, с чьими-то руками под головой и чьим-то голосом, который звал меня по имени. Меня отнесли обратно. Акэхито был зол — не на меня, на лекарей, которые не уследили за моим здоровьем. Он боялся за наследника. Всегда только за наследника.       После этого мне запретили выходить из покоев без сопровождения. Служанки ходили за мной по пятам, готовые подхватить в любой момент, и я чувствовала себя беспомощной, слабой, чужой в собственном теле. Это тело больше не принадлежало мне. Оно принадлежало им — двум маленьким существам, которые росли внутри, вытягивая из меня силы, как корни вытягивают воду из земли. Я была истощена. Я была пуста. Я была одной сплошной болью.       Боль стала моей постоянной спутницей. Она жила в пояснице, которая ныла от тяжести. В ногах, которые отекали и гудели к вечеру. В рёбрах, которые кто-то из них — тот, что слева, более активный — постоянно пинал, напоминая о своём существовании. Боль была везде, и я научилась не замечать её, как не замечают шум за окном или тиканье часов. Она была фоном, на котором разворачивалась моя жизнь — последние дни этой жизни, которую я вела в императорском дворце.

***

      Война заканчивалась.       Я чувствовала это не столько по докладам, которые доходили до дворца, сколько по тому, что внутри меня — в том месте, где жила частица Сукуны, — становилось спокойнее. Его энергия пульсировала ровно, уверенно, без тех резких всплесков, которые сопровождали тяжёлые бои. Он побеждал. Он шёл домой.       Юки прибежала ко мне однажды вечером, запыхавшаяся, с раскрасневшимися щеками, и выпалила новость, которую я ждала месяцами: — Военачальник уже с основной массой солдат возвращается! Говорят, через несколько дней будут в столице! Весь город готовится к встрече, император приказал устроить парад, такое будет торжество...       Я слушала её, и внутри меня разливалось что-то тёплое, живое, то, что я считала уже умершим в себе. Я была рада. Не потому, что он приедет и спасёт меня — я сама должна была себя спасти. А потому, что он жив. Потому что он победил. Потому что он шёл домой, и скоро я увижу его лицо, услышу его голос, почувствую его присутствие рядом, даже если мы не сможем быть вместе.       Я верила в него. Все эти месяцы, все эти ночи, всю эту боль — я верила, что он выстоит, что он вернётся, что он станет тем, кем должен стать. И моя вера не была слепой надеждой — я знала. Знала так же точно, как знала, что солнце взойдёт завтра утром. Сукуна вернётся. И я буду ждать.

***

      А потом начались роды.       Они пришли внезапно, хотя я ждала их каждый день, каждую минуту. Боль, которая была моей спутницей последние месяцы, вдруг изменилась — стала острой, режущей, схваткообразной. Она приходила волнами, накатывала, сжимала всё тело в тисках, а потом отступала, оставляя меня мокрой от пота, тяжело дышащей, готовой к следующему удару.       Роды были долгими. Очень долгими.       Я не знаю, сколько это продолжалось — часы слились в один бесконечный, мучительный день, в котором не было ни утра, ни ночи, только боль и короткие передышки между ней. Я помню, как Юки держала меня за руку, как её пальцы впивались в мои, как она шептала что-то ободряющее, хотя её голос дрожал. Помню лица повитух — сосредоточенные, напряжённые, они переглядывались между собой, и в этих взглядах я читала то, что они не решались сказать вслух: тяжело, очень тяжело, ребёнок идёт неправильно, мы можем потерять их, мы можем потерять её.       Мне было всё равно. Если я умру — я умру свободной. Договор будет выполнен, дети рождены, Акэхито получит своё, а меня больше не будет, чтобы радоваться или страдать. Это был не худший исход. Но я не умерла. Я всегда была слишком живучей для этого мира.       Первой родилась девочка.       Я услышала её крик — тонкий, требовательный, — и в этом крике было что-то, что заставило моё сердце сжаться. Не любовь — я не умела любить то, что появилось на свет таким образом. Удивление. Живое существо, которое я носила в себе, кричало, дышало, требовало внимания, и это было... странно. — Девочка! — воскликнула повитуха, поднимая маленькое тельце. — Здоровая, сильная, смотрите, какая красавица...       Я повернула голову, насколько могла, и увидела её — красную, сморщенную, с белыми, почти прозрачными волосами, которые прилипли к голове. И глаза. Когда она открыла их — мутные, ещё не видящие, но уже окрашенные в тот самый цвет, который я знала слишком хорошо. Голубо-фиолетовый.       Она была моей копией. Белые волосы, разрез глаз, форма губ — всё это было моим, отпечатанным в ней, как в зеркале. Я смотрела на неё и видела себя — новорождённую, только что появившуюся на свет, с той же силой, которая дремала в её крови, с тем же проклятием, которое ей предстояло нести всю жизнь. — Отнесите её, — сказала я, и мой голос был слабым, чужим. — Покормите. Укройте.       Повитуха кивнула и унесла девочку, а я осталась ждать второго.

***

      Мальчик родился вторым. Через час, через два, через три — я потеряла счёт времени.       Он не хотел выходить. Всё, что я помню из этих часов — это как повитухи переглядываются, как Юки плачет, как боль становится невыносимой, и я уже не могу кричать, потому что нет сил, только тихий, хриплый стон вырывается из груди, и я чувствую, как сознание уплывает, как темнота накрывает меня, но я цепляюсь, цепляюсь, потому что должна увидеть его, должна знать, что он родился, чтобы...       Он родился.       Я не слышала его крика сразу — только шлепок, возглас повитухи, и потом тихий, слабый плач, совсем не похожий на требовательный крик сестры. Мальчик был маленьким — меньше девочки, бледным, с тёмными, такими же, как у отца, прилипшими к голове. Он не бился, не требовал, просто лежал, открывая и закрывая рот, и дышал — часто, поверхностно, как дышат те, кто только что появился на свет и уже устал от этого.       Я посмотрела на него, и сердце моё не дрогнуло. Он был похож на Акэхито — тёмные волосы, черты лица, которые уже сейчас, в этой младенческой неопределённости, проступали знакомыми очертаниями. Слабый. Капризный. Он плакал тонко, жалобно, и в этом плаче было что-то, что вызывало во мне не жалость — раздражение. — Наследник, — прошептала повитуха, и в её голосе звучало облегчение. — Мальчик. Слабый, но живой. Мы сделаем всё возможное... — Заберите его, — сказала я, отворачиваясь.       Повитуха замешкалась, но спорить не стала. Она завернула мальчика в пелёнку и унесла, а я осталась лежать на окровавленных простынях, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри меня пустеет. Два сердца, которые бились под моим сердцем девять месяцев, теперь бились отдельно. Я была свободна. От них. От него. От всего, что связывало меня с этим местом.       Но плата была высока. Я это знала.

***

      Вокруг было шумно. Юки кричала что-то — поздравления, кажется, или просто от облегчения, что всё закончилось, что я жива, что дети живы, что кошмар наконец-то позади. Повитухи суетились, унося инструменты, сменяя простыни, раздавая указания служанкам. Всё кружилось, плыло, и я смотрела на эту суету как будто со стороны, сквозь мутное стекло.       Я помню, как достали из меня наследника. Помню этот момент — когда повитуха выпрямилась, держа в руках маленькое, бледное тельце, и в комнате повисла тишина, которая длилась одно бесконечное мгновение. А потом он закричал — слабо, жалобно, и тишина разорвалась криками облегчения, смехом, всхлипами.       Всё было в крови. В моей крови. Она была везде — на простынях, на руках повитух, на кимоно Юки, которая держала меня за руку, не отпуская ни на секунду. Я смотрела на эти алые пятна и думала о том, что уже видела свою кровь. Тогда её было меньше. Или больше? Я не помнила. Помнила только, что она была такой же яркой, такой же чужой, такой же моей и не моей одновременно.       Я снова теряла сознание. Мир сужался до тонкой полоски света, и я слышала, как Юки кричит что-то, как повитухи зовут лекаря, как кто-то хлопает меня по щекам, пытаясь вернуть к жизни. Но я уже была далеко — в тёмной, тихой пустоте, где не было ни боли, ни крови, ни чужих рук, которые вытягивали из меня жизнь.

***

      Я пролежала несколько дней.       Не знаю, сколько точно — три, четыре, может быть, пять. Я приходила в себя урывками: слышала голоса, чувствовала, как меня поят чем-то горьким, как меняют простыни, как кто-то плачет рядом. Но сознание не возвращалось полностью — я была где-то между сном и явью, между этим миром и тем, куда меня утягивала слабость.       Когда я очнулась по-настоящему, первое, что я почувствовала — это лёгкость.       Не физическая — тело всё ещё ныло, разрез внизу живота давал о себе знать, и я была слаба, как новорождённый котёнок. Другая лёгкость. Та, которая не имеет отношения к телу. Лёгкость внутри.       Я подняла руки и посмотрела на запястья. Печатей не было. Ни одной. Там, где месяцами горели тёмные, давящие символы, теперь была чистая, бледная кожа. Договор был выполнен. Я родила наследника — двух наследников. Я отдала то, что обещала. И печати исчезли, как исчезает утренний туман под лучами солнца.       Я свободна.       Эта мысль наполнила меня изнутри, разлилась по венам, заставила сердце биться быстрее, ровнее, сильнее. Моя проклятая энергия — та, что была запечатана так долго, — возвращалась, заполняя пустоты, которые образовались за месяцы заточения. Я чувствовала, как она течёт по телу, как восстанавливает то, что было сломано, как заживляет раны, которые не могли затянуться обычным путём.       Боль ушла. Вся. Не притупилась, не стала терпимее — ушла. Как будто её и не было. Я медленно села на постели, чувствуя, как проклятая энергия укрепляет мышцы, возвращает силы, делает меня той, кем я была до всего этого. До дворца, до беременности, до Акэхито.       Я свободна. Мне только дали время проснуться.       Я оглядела комнату. Юки не было рядом — наверное, ушла по делам, или её отозвали, или она просто не ждала, что я очнусь именно сейчас. Служанки тоже отсутствовали — может быть, их отпустили, решив, что я не приду в себя до вечера. Я была одна. И это было идеально.       Я встала. Ноги держали — слабо, но держали. Я нашла чистое кимоно — тёмное, неприметное, то, что висело в шкафу с тех самых пор, как я перестала быть просто наложницей и стала «будущей матерью наследника». Я оделась, затянула пояс, привела в порядок волосы — они отросли за эти месяцы, стали длиннее, тяжелее, и я собрала их в низкий, строгий пучок.       В зеркале на меня смотрела незнакомка. Бледная, худая, с острыми скулами и тёмными кругами под глазами. Но в этих глазах — голубо-фиолетовых, чистых, без пелены слабости и боли — было что-то, что я узнавала. Я. Настоящая я. Та, которая пережила всё это и осталась собой.       Я решила уйти без шума. Не прощаться, не объяснять, не ждать разрешения. Я просто вышла из комнаты и пошла по коридору — медленно, но уверенно, чувствуя, как с каждым шагом возвращаются силы, как проклятая энергия наполняет тело, делая его снова своим.       Но у выхода из восточного крыла меня перехватила Юки.       Она стояла в проходе, и её лицо, когда она увидела меня — одетую, собранную, готовую к уходу, — выразило сначала удивление, потом облегчение, а потом что-то другое. Что-то, что заставило её опустить глаза. — Иори-сама, — сказала она тихо. — Вы... вы очнулись. Мы так волновались, лекари сказали, что вы можете не... — Я в порядке, — мой голос был ровным, спокойным.       Она кивнула, не спрашивая, куда и зачем я иду. Она знала. Знала всё, что нужно было знать. — Мальчик, который родился... — она запнулась, и в её голосе появилась осторожность, которую я не слышала раньше. — Он совсем ослаб. Лекари делают всё возможное, но... они не уверены, что он выживет. Он такой маленький, такой слабый, император в ярости, требует, чтобы его спасли любой ценой, но... — Мне очень жаль, — сказала я, и эти слова были правильными, уместными, теми, которые ждала от меня Юки. Но честно? Я не чувствовала ничего. Ни жалости, ни боли, ни облегчения. Только пустоту. Глухую, спокойную пустоту, в которой не было места для сожалений о том, кто родился от человека, которого я ненавидела.       Юки посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло понимание. Она не осудила. Не отвела взгляда. Просто кивнула и сделала шаг в сторону, освобождая проход. — Идите, — сказала она. — Я никому не скажу, что видела вас. У вас есть время.       Я сжала её руку — быстро, крепко, вкладывая в это пожатие всё, что не могла сказать словами. Спасибо за то, что была рядом. За то, что не предала. За то, что понимала. Потом разжала пальцы и пошла дальше, оставляя её в коридоре, оставляя дворец, оставляя всё, что было.

***

      Я знала, куда иду.       Полигон был заброшен — после того, как Сукуна ушёл на войну, его не восстанавливали, не использовали, и он стоял в стороне от дворцовой суеты, забытый, заросший сорной травой, с грудой камней там, где когда-то был разрушенный павильон. Здесь была наша последняя тренировка. Здесь он учился контролировать проклятую энергию, которую я отдала ему. Здесь мы были вместе в ту ночь перед войной, когда я пришла к нему, чтобы сказать: «Точно ли ты доверяешь мне?»       Я шла медленно, но уверенно. Каждый шаг давался легче предыдущего, и к тому времени, когда я добралась до полигона, я уже почти не чувствовала слабости. Проклятая энергия делала своё дело — восстанавливала, укрепляла, возвращала меня к жизни.       Полигон встретил меня тишиной. Вечернее солнце золотило камни, длинные тени ложились на землю, и воздух был прохладным, прозрачным, напоённым запахом увядающей травы и близкой осени. Я села на тот самый камень, где когда-то сидел Сукуна, и положила руки на колени.       Я знала, что он придёт. После всех докладов, после встречи с императором, после всех этих формальностей, которые он ненавидел, он придёт сюда. Потому что это было наше место. Потому что он знал, что я буду ждать. Потому что между нами была связь, которую не разорвать ни расстоянием, ни временем, ни тем, что случилось за эти месяцы.       Я ждала. Ветер шевелил мои волосы, и я смотрела на дорогу, ведущую к полигону, и думала о том, что сейчас, наверное, весь город встречает его. Крики, цветы, музыка — всё то, что положено победителю. А он, наверное, едет на коне, розовые волосы развеваются на ветру, алые глаза сияют той самой опасной, хищной радостью, которая была его сутью. Он вернулся. Он победил. И он идёт ко мне.       Я привела себя в порядок ещё во дворце — насколько могла. Кимоно было чистым, волосы гладко зачёсаны, лицо бледное, но спокойное. Я хотела, чтобы он увидел меня не сломленной, не больной, не той, кто только что родила и едва держится на ногах. Я хотела, чтобы он увидел меня свободной.       Солнце садилось. Тени становились длиннее, воздух холоднее, а я всё сидела на камне и ждала. И когда на дороге показалась знакомая фигура — высокая, широкоплечая, с развевающимися на ветру розовыми волосами, — моё сердце пропустило удар.       Я не встала. Не побежала навстречу. Я сидела и смотрела, как он приближается, и чувствовала, как внутри меня — в том месте, где жила частица его энергии, — отзывается, пульсирует, поёт.       Он увидел меня. Остановился на мгновение, и даже на расстоянии я увидела, как изменилось его лицо — от усталой сосредоточенности к чему-то другому, чему я не могла подобрать названия.       А потом он пошёл ко мне. Быстро. Не бегом — он не бегал никогда, — но его шаги были широкими, стремительными, и через несколько мгновений он уже был рядом, нависая надо мной, загораживая закатное солнце, наполняя собой всё пространство.       Я подняла голову и посмотрела на него. Вблизи он выглядел старше — новые шрамы на лице, более жёсткие черты, тени под глазами, которые не скрывала даже улыбка. Но глаза... глаза были теми же. Алыми, горячими, опасными. И в них, когда он смотрел на меня, было что-то, что заставило моё сердце биться быстрее. — Ты здесь, — сказал он, и его голос был низким, хриплым, как будто он не спал несколько дней. — Я ждала, — ответила я, и в моём голосе не было слёз, не было жалоб, не было ничего, кроме спокойной, твёрдой уверенности. — Ты обещал вернуться.       Он опустился передо мной на колени — этот жест, который я видела впервые. Сукуна никогда не смирялся. Признание. Признание того, что я была для него важнее, чем его гордость, его сила, его положение. — Я вернулся, — сказал он, и его рука поднялась, коснулась моего лица — осторожно, как касаются чего-то хрупкого, что может разбиться от одного неверного движения. — Я всегда возвращаюсь.       Я накрыла его ладонь своей, прижимаясь щекой к его шершавой коже, чувствуя тепло, которое помнила так долго, так отчаянно, что оно казалось сном. — Печатей больше нет, — сказала я. — Я свободна.       Он посмотрел на мои запястья — чистые, без единого знака, — и его пальцы сжались на моей руке сильнее. — Я знаю, — сказал он. — Я чувствовал, когда они упали. За сотни ри. Я чувствовал.       Мы смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё — месяцы разлуки, боль, которую мы оба носили, победа, которую он одержал, свобода, которую я выстрадала. И что-то ещё. То, что было между нами с самого начала и стало только сильнее за это время. — Я родила их, — сказала я, и мой голос не дрогнул. — Мальчика и девочку. Она похожа на меня. Он похож на него.       Сукуна молчал. Его лицо было непроницаемым, но я видела, как напряглись мышцы на его челюсти, как его пальцы на моей руке сжались, почти до боли. — Я знаю, — сказал он, и в его голосе было что-то, чего я не могла разобрать. — Мне сказали. Когда я вошёл в ворота.       Я посмотрела ему в глаза. В них не было гнева — только ожидание. Он ждал, что я скажу. Ждал правды. — Я не чувствую к ним ничего, — сказала я. — К девочке — может быть, когда-нибудь. К мальчику... — я замолчала, подбирая слова. — Он слабый. Он не выживет. Лекари говорят, что делают всё возможное, но я знаю. Он не создан для этого мира.       Сукуна молчал. Его рука не отпускала мою, и я чувствовала, как его проклятая энергия — та, что я отдала ему, — пульсирует в такт моему сердцу, как будто пытается удержать меня здесь, не дать провалиться в ту пустоту, которая подступала к краям сознания. — Я хотела убить его, — сказала я, и эти слова вырвались наружу, как признание, как исповедь, как всё, что я носила в себе эти месяцы. — Я решила это ещё до того, как узнала, что их двое. Я хотела убить наследника, чтобы сломать Акэхито. Чтобы он знал, что проиграл. Чтобы его победа обернулась поражением.       Сукуна смотрел на меня, и в его глазах не было ужаса, не было отвращения, не было того, чего я боялась. Только тихое, тяжёлое понимание. — Но ты не убила, — сказал он. — Я не успела, — я покачала головой. — Роды были слишком тяжёлыми, я потеряла сознание, а когда очнулась... когда очнулась, печати уже исчезли, и я была свободна. И я поняла, что не хочу его убивать. Не потому, что полюбила. Не потому, что передумала. А потому, что он... он не стоит того. Ни моей силы, ни моей ненависти, ни моего внимания. Он — ничто. Пустое место. И пусть живёт, если сможет. Это будет его наказанием.       Я замолчала. Ветер шумел в траве, где-то далеко кричали птицы, и солнце уже почти село, окрашивая небо в багряные тона.       Сукуна поднял руку и коснулся моего лица — провёл пальцами по скуле, по губам, по подбородку, как будто проверял, настоящая ли я, здесь ли я, с ним ли. — Ты изменилась, — сказал он, и в его голосе не было осуждения. Только констатация. — Я стала старше, — ответила я, и это было правдой. Не возрастом — душой.       Он усмехнулся — той самой усмешкой, которая когда-то сводила меня с ума, которая была такой знакомой, такой родной, что у меня защипало в глазах. — Я тоже, — сказал он. — Война меняет.       Он сел рядом со мной на камень, и я почувствовала тепло его плеча, прижавшегося к моему. Мы сидели так, глядя на закат, и молчали. И в этом молчании было больше, чем в любых словах. — Что теперь? — спросил он наконец.       Я посмотрела на него. На его профиль, освещённый последними лучами солнца, на шрамы, которые война оставила на его лице, на руки, которые сжимали мои, как будто он боялся, что я исчезну. — Я свободна, — сказала я. — Я могу идти куда захочу. Делать что захочу. Быть тем, кем захочу. — И куда ты хочешь идти? — спросил он, и в его голосе впервые за весь вечер проскользнуло что-то, похожее на неуверенность.       Я повернулась к нему, взяла его лицо в ладони — жёсткое, шершавое, такое родное — и посмотрела в его алые глаза. — Я хочу быть с тобой, — сказала я. — Если ты готов принять меня. Со всем, что было. Со всем, что я сделала и не сделала. С тем, что я носила в себе его детей и не смогла их полюбить.       Он смотрел на меня долго, очень долго. А потом его руки обвили мою талию, притягивая ближе, и я почувствовала его дыхание на своих губах. — Я всегда был готов, — сказал он, и в его голосе не было сомнений. — С первого дня. Ты знаешь это.       Он поцеловал меня — нежно, медленно, как целуют после долгой разлуки, когда слова уже не нужны, когда всё сказано взглядами, прикосновениями, тишиной. Я чувствовала его губы на своих, его руки, сжимающие меня, его сердце, которое билось в такт моему.       И в этом поцелуе, в этом мгновении, когда мир сузился до двух людей на камне посреди заброшенного полигона, я наконец поверила, что всё закончилось. Что я свободна. Что я жива. Что я — с ним.       А закат догорал над нами, окрашивая небо в алый цвет его глаз.