То, что навсегда останется в воспоминаниях

      Прошло три недели. Три недели с того вечера, когда я впервые ощутила, как часть меня перетекает в другого.       Я не жалела о своём решении. Ни разу. Но последствия оказались… интереснее, чем я предполагала.       Сукуна изменился. Не внешне — нет, он оставался всё тем же широкоплечим, опасным мужчиной с вечной усмешкой на губах. Но в нём появилось нечто новое. Какая-то глубинная, вибрационная напряжённость, словно под его кожей теперь пульсировало нечто, что раньше там не жило. Он двигался плавнее, если такое вообще возможно для него. И иногда я ловила его взгляд, устремлённый на собственные руки — он смотрел на них с тихим, почти благоговейным интересом, сжимая и разжимая пальцы, будто проверяя, не исчезло ли то, что я ему дала.       Не исчезло. Проклятая энергия укоренилась в нём быстро — быстрее, чем в любом другом, кому я когда-либо передавала силу. Это должно было меня насторожить, но вместо этого вызывало странную, болезненную гордость. Конечно. Кому, как не ему, подчинять себе даже то, что по праву ему не принадлежало?       Сегодня выдался душный, предгрозовой день. Небо над дворцом затянуло тяжёлыми свинцовыми тучами, но дождь всё никак не решался пролиться, заставляя воздух застыть вязкой, липкой духотой. Я сидела в саду на веранде, пытаясь вышивать, но нити путались, пальцы скользили, и мысли разбегались, как испуганные рыбы.       Я ждала. Знала, что он придёт.       И он пришёл.       Я услышала его шаги за несколько мгновений до того, как он появился из-за поворота садовой дорожки. Но услышала не потому, что он ступал громко — наоборот, он всегда двигался бесшумно, когда хотел. Я услышала его по-другому. Ту часть себя, что теперь жила в нём, она отзывалась тихим, едва уловимым гулом где-то в груди, стоило ему оказаться поблизости.       Сукуна остановился на краю веранды, сбрасывая с плеч верхнюю накидку, пропитанную запахом пота, железа и чего-то ещё — той самой энергии, что теперь циркулировала в его венах вместе с кровью. — Ты выглядишь так, будто весь день ждала меня, — сказал он вместо приветствия. Голос низкий, чуть хриплый после тренировки. — Может быть, — я отложила вышивку в сторону. — А ты выглядишь так, будто только что разнёс в щепки очередной тренировочный полигон.       Он усмехнулся — коротко, уголком рта — и опустился рядом, слишком близко, чтобы это считалось приличным для случайной встречи в саду. Его бедро коснулось моего, и я ощутила жар, исходящий от его тела после интенсивных нагрузок. — Три полигона, — поправил он, откидываясь назад и опираясь на руки. — Деревянные манекены больше не выдерживают. А каменные… — он замолчал, и в его голосе проскользнуло нечто, похожее на детский восторг, тщательно скрываемый за маской равнодушия. — Каменные рассыпаются в пыль, если я вкладываю в удар достаточно. — Ты учишься контролировать? — я повернулась к нему, внимательно вглядываясь в лицо. — Или просто наслаждаешься разрушением? — И то, и другое, — он наконец посмотрел на меня в упор. В его глазах — алых, когда он позволял себе расслабить контроль, — плясали тёмные отсветы. Моя энергия. Моя. И его тоже. — Это ощущение… когда внутри тебя живёт нечто, что не принадлежало тебе при рождении, но теперь слушается каждого твоего движения… — он медленно поднёс руку к моему лицу, и на кончиках его пальцев замерцал слабый, фиолетово-чёрный отсвет. — Ты знаешь это чувство лучше, чем кто-либо.       Я замерла. Впервые он демонстрировал мне это открыто — не прятал, не сдерживался. Энергия пульсировала на его пальцах неровными всполохами, неуверенно, как у новорождённого, но она была. — Осторожно, — выдохнула я, чувствуя, как моя собственная энергия внутри откликается на его, тянется, словно узнавая родное. — Ты ещё не научился её гасить. Если случайно выпустишь слишком много… — То что? — он наклонился ближе, и его пальцы скользнули по моей скуле, оставляя за собой едва ощутимый электрический след. — Испугаешься? — Нет, — я посмотрела ему в глаза, не отводя взгляда. — Но ты можешь сделать больно не только себе, но и окружающим. Не нарочно. Просто… непривычно.       Он замер. Улыбка сползла с его лица медленно, как вода уходит в песок, обнажая нечто иное. Что-то, что он редко показывал. Он убрал руку, сжал пальцы в кулак, и свечение погасло.       Он молчал. Дождь наконец решился — первые тяжёлые капли упали на листья бамбука, зашелестели по черепичной крыше, создавая между нами плотный, уютный заслон от остального мира. — Иори, — его голос прозвучал глухо, почти незнакомо. — Что будет, если я оставлю эту силу себе? Насовсем. — Она уже твоя, — я пожала плечами. — Я не забираю подарки обратно. — Я не об этом, — он резко повернулся ко мне, и его рука легла на мою талию, притягивая ближе. — Ты отдала часть себя. Я чувствую это. Каждый раз, когда просыпаюсь, когда сражаюсь, когда… — он запнулся, и я увидела, как дёрнулся его кадык. — Когда думаю о тебе. Твоя энергия внутри меня откликается. Это… странно. Быть связанным с кем-то так, что это нельзя разрубить мечом. — Тебя это пугает? — спросила я тихо, вглядываясь в его лицо.       Он рассмеялся — коротко, безрадостно. — Меня мало что пугает, Иори. Но это… — он замолчал, и его пальцы впились в ткань моего кимоно сильнее, чем требовалось. — Это заставляет меня чувствовать себя уязвимым. А я ненавижу это чувство.       Я не знала, что ответить. Вместо этого я сделала то, что хотела сделать с того самого момента, как увидела его сегодня — подалась вперёд и поцеловала.       Он ответил сразу — жадно, почти грубо, словно пытаясь через этот поцелуй вернуть себе контроль, доказать себе, что он всё ещё тот, кто берёт, а не тот, кто получает. Но я чувствовала дрожь в его пальцах — едва уловимую, ту, что он ни за что не признал бы. Моя энергия внутри него пульсировала в такт моему сердцу, и в этом была своя, тёмная, запретная нежность.       Когда мы отстранились, он уткнулся лбом в моё плечо и замер. Я чувствовала тяжесть его дыхания, жар, исходящий от его тела, и думала о том, как странно устроена судьба. Та, что могла уничтожать миры, теперь сидела под дождём с военачальником, который боялся причинить ей боль. — Я научу тебя, — сказала я, гладя его по волосам, жёстким от пота и морской соли. — Контролю. Применению. Всему, что знаю сама. Если ты хочешь.       Он поднял голову. В его глазах больше не было насмешки — только тихая, жёсткая решимость. — Я хочу, — сказал он. — Но не только поэтому. — А почему? — Потому что если я стану сильнее, никто не посмеет встать между мной и тем, что я считаю своим, — он коснулся моего подбородка, заставляя посмотреть прямо на него. — А ты — моя. И я не намерен делить тебя ни с императором, ни с этим дворцом, ни с чьими-либо ещё правилами.       По моей спине пробежал холодок. Не от страха — от осознания. Он никогда не говорил этого так прямо. Намёками, усмешками, опасными взглядами — да. Но чтобы вслух, без тени игры… — Сукуна, — я облизнула пересохшие губы. — То, что ты говоришь… — Я говорю то, что думаю, — перебил он. — Или ты думала, я позволю тебе жить в гареме, получать подарки от других мужчин и делать вид, что между нами ничего нет? — Других мужчин? — я нахмурилась. — Каких других? — Те кинжалы, что тебе приносят? — его голос стал опасным, низким. — Они не от меня. Я дарю тебе то, что выбираю сам. А эти… — он усмехнулся, но в усмешке сквозила сталь. — Принц-консорт, кажется, решил, что может составить мне конкуренцию.       Я моргнула. Принц-консорт? Тот самый, что дважды пересекался со мной в коридорах и однажды подарил веер? Я думала, это просто вежливость… — Ты ревнуешь? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.       Лицо Сукуны вытянулось. Впервые за всё время я видела его… растерянным? Всего на долю секунды, но этого хватило. — Я не ревную, — отрезал он слишком быстро. — Я констатирую факт. И предупреждаю: если этот выскочка ещё раз приблизится к тебе… — Что? — я не удержалась от улыбки. — Убьёшь его? Прямо во дворце? Перед императором? — А ты думаешь, меня это остановит? — он склонил голову к плечу, и на его губах заиграла знакомая, хищная усмешка. — Я ждал повода.       Я закатила глаза, но внутри всё трепетало от странного, опасного счастья. Он был невозможен. Он был жесток, эгоистичен и, наверное, совершенно невыносим в быту. Но он был мой. И эта часть его — та, что ревновала и боялась сделать больно, та, что признавалась в уязвимости под шум дождя — она была только для меня. — Давай сначала с контролем, — сказала я, кладя ладонь на его грудь, туда, где под рёбрами пульсировала переданная ему сила. — А потом будешь убивать принцев. Договорились?       Он накрыл мою руку своей, и я почувствовала, как его энергия — наша энергия — отозвалась на прикосновение, закручиваясь в тугую, послушную спираль. — Договорились, — он поднёс мою руку к губам и поцеловал кончики пальцев, не отводя взгляда. — Но если он подарит тебе ещё хоть что-то… — То я скажу, что предпочитаю кинжалы с инкрустацией, — закончила я за него. — И чтобы рукоять была по руке. Передашь?       Он замер на секунду, а потом рассмеялся — громко, открыто, запрокинув голову. Дождь усилился, заливая сад, но нам было всё равно. Я смотрела на него — опасного, невозможного, смеющегося под дождём — и понимала, что ни за что не променяю это на спокойную, предсказуемую жизнь.       Потому что с ним даже буря была домом.

***

      В следующие дни я начала обучать его.       Это было странно — быть учителем для того, кто привык учить всех вокруг. Но Сукуна оказался… способным. Более чем. Он впитывал знания о природе проклятой энергии с той же жадностью, с какой когда-то, наверное, впитывал тактики ведения боя. Я показывала ему, как ощущать потоки, как направлять их, как не дать им разорвать тело изнутри.       Он схватывал всё на лету. Но иногда случались срывы.       Один из таких срывов произошёл на пятый день занятий. Мы были в заброшенном павильоне на окраине дворцовой территории — месте, которое Сукуна выбрал сам, потому что «никто не посмеет сюда сунуться без моего разрешения». Я показывала ему базовое упражнение — накопление энергии в ладони и её постепенное, контролируемое высвобождение. — Не торопись, — сказала я, стоя напротив. — Чувствуй, как она движется. Не пытайся её толкать, позволь ей течь.       Он сосредоточенно смотрел на свою ладонь. На кончиках пальцев заплясали тёмные искры — больше, чем в прошлый раз. Он учился быстро, слишком быстро. И это было опасно. — Сукуна, — я сделала шаг вперёд. — Медленнее. Если ты выпустишь слишком много…       Я не договорила.       Он не выпустил. Он взорвался.       Волна тёмной энергии вырвалась из его тела, разбрасывая камни, ломая бамбуковые стены павильона, как спички. Я успела выставить барьер — инстинктивно, на чистом рефлексе — и волна разбилась о него, как о скалу.       Когда пыль осела, я увидела Сукуну. Он стоял на коленях в центре разрушенного павильона, тяжело дыша, и смотрел на свои руки с выражением… ужаса? Нет, не ужаса. Но что-то близкое к нему.       Я опустила барьер и подошла к нему. Мои колени коснулись земли рядом с ним, и я взяла его руки в свои. Они дрожали. — Я в порядке, — сказала я спокойно. — Но ты потерял контроль. — Я знаю, — он сжал мои пальцы так сильно, что хрустнули костяшки. — Я… я почувствовал, как она растёт внутри. Как будто… как будто если я не выпущу её, она разорвёт меня. Я пытался сдержать, но… — Это нормально, — я поднесла его руки к своим губам, касаясь губами напряжённых сухожилий. — Ты получил слишком много слишком быстро. Тебе нужно время, чтобы привыкнуть. — Я не привык быть слабым, — прорычал он, и в этом рыке было столько злости на самого себя, что у меня сжалось сердце. — Ты не слабый, — я отпустила его руки и коснулась его лица, заставляя посмотреть на меня. — Ты учишься. Это другое. Даже сильнейшие воины когда-то впервые брали в руки меч.       Он смотрел на меня долго, тяжело. В его глазах больше не было насмешки — только усталость и что-то ещё, что я боялась назвать своим именем. — Ты всегда так спокойна, — сказал он наконец. — Даже когда я крушу всё вокруг. — Потому что я знаю, что ты не причинишь мне вреда, — ответила я просто. — Даже когда теряешь контроль.       Он замер. Его зрачки расширились, и я увидела, как он прокручивает в голове мои слова, проверяет, сопоставляет. И понимает — я права. — Это… из-за связи? — спросил он тихо. — Может быть, — я пожала плечами. — А может быть, это просто ты. Даже твоя сила знает, кого нельзя трогать.       Он усмехнулся — слабо, но в этой усмешке уже не было горечи. — Ты невозможна, — сказал он, притягивая меня к себе и утыкаясь носом в мои волосы. — Я только что разнёс половину павильона, а ты говоришь мне комплименты. — Это не комплимент, — я обвила руками его шею, чувствуя, как его дыхание постепенно выравнивается. — Это наблюдение. А комплимент я приберегу на тот момент, когда ты сможешь удержать энергию ровно столько, сколько нужно. — Высокая планка, — пробормотал он мне в макушку. — Я привыкла к высоким планкам, — я отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. — А теперь — давай попробуем ещё раз. Медленнее. Я буду рядом.       Он кивнул. Я видела, как он собирается — как напряжение в плечах сменяется сосредоточенностью, как дыхание становится глубже, ровнее. Он снова поднял руку, и на кончиках пальцев замерцали искры.       Но в этот раз он не спешил. Он держал их, как держат на ладони пойманную птицу — бережно, но крепко. — Хорошо, — сказала я тихо. — А теперь — отпускай. Постепенно. Не всё сразу.       Энергия потекла из его пальцев тонкой струйкой, растворяясь в воздухе тёмным, почти красивым узором. Я чувствовала, как тяжело ему даётся этот контроль — каждый мускул на его теле был напряжён, на лбу выступила испарина. Но он справлялся.       Когда последний отсвет погас, он выдохнул — долго, шумно — и откинулся назад, опираясь на разрушенную стену павильона. — Получилось, — сказал он, и в его голосе было столько удивления, будто он сам не ожидал от себя такого. — Получилось, — я улыбнулась, чувствуя, как гордость разливается в груди тёплой, тягучей волной. — Ты справился.       Он посмотрел на меня, и в его глазах — усталых, но довольных — я увидела отражение той же гордости. Только направленной на меня. — Я не хочу её использовать против врагов, — сказал он наконец. — Пока что. Я хочу сначала научиться… быть с ней. С тобой. Без разрушений.       Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы — глупые, нелепые, совершенно не вовремя. Я быстро моргнула, прогоняя их, но Сукуна всё равно заметил. — Ты плачешь? — он коснулся пальцами уголка моего глаза, собирая непрошеную влагу. — Из-за того, что я не убил никого новой силой? — Не смейся, — я шлёпнула его по груди, но беззлобно. — Я просто… рада. Что ты не боишься учиться. Что ты доверяешь мне.       Он посмотрел на меня так серьёзно, что моя улыбка замерла на губах. — Я доверяю тебе больше, чем кому-либо в этой жизни, — сказал он. — И если ты когда-нибудь используешь это против меня… — Никогда, — перебила я. — Никогда. Клянусь.       Он кивнул, словно проверяя что-то для себя, и его рука легла на мою щеку. — Тогда оставайся со мной, — сказал он. — Не в этом дворце, не в гареме, не как наложница. А со мной. По-настоящему.       Сердце пропустило удар. Я смотрела в его глаза — алые, опасные, полные того самого, что я боялась назвать вслух — и понимала, что ответ знаю с самого начала. — Я никуда от тебя не денусь, — сказала я, и это прозвучало как обещание. — Даже если ты разрушишь весь этот дворец до основания. — Это можно устроить, — усмехнулся он, и в его усмешке снова появилась та самая, знакомая, хищная нотка. — Сукуна, — я закатила глаза. — Контроль. Мы говорили о контроле. — Контроль — это скучно, — он подхватил меня на руки, не спрашивая разрешения, и шагнул из разрушенного павильона в начинающийся дождь. — А я скуку не люблю. — Куда мы? — я обхватила его за шею, чувствуя, как капли дождя холодят разгорячённую кожу. — Туда, где нам никто не помешает, — ответил он, и в его голосе было столько уверенности, что я просто прижалась к нему крепче, позволяя унести себя в неизвестность.       Потому что с ним неизвестность не пугала. С ним хотелось идти куда угодно — даже в самое сердце бури.