То, что навсегда останется в воспоминаниях

      Он протянул мне руку, указывая на место рядом с собой, видимо, полагая, что спорить никто не посмеет. Это показалось мне до ужаса скучным и предсказуемым. Игнорируя его жест, я прошла мимо и села прямо напротив него, по другую сторону низкого столица, заставленного бутылками и закусками. Рядом с его прислужниками. Для них это стало таким шоком, что они буквально окаменели, боясь вздохнуть.       Мужчина с алыми глазами не шелохнулся. Только улыбка на его губах стала шире, острее, превратившись в настоящий хищный оскал. Я не сдержала ответной улыбки. — Храбрая? Или просто глупая? — лениво протянул он, поигрывая тяжёлым перстнем на пальце. — А есть разница? — парировала я, беря со стола первый попавшийся фрукт, просто чтобы занять руки.       В комнате повисла напряжённая пауза. Тишину решился нарушить один из приближённых, тот, что сидел справа от Сукуны. Желая, видимо, выслужиться или разрядить обстановку, он плеснул в высокий бокал тёмную жидкость из графина и с подобострастной улыбкой протянул его мне. — За знакомство, госпожа. Лучший ром в этих водах.       Я перевела взгляд с бокала на говорящего, потом на Сукуну. Тот наблюдал с неподдельным интересом, словно ждал шоу. — Я не пью, — мой голос был ровным, как поверхность моря перед штормом. — Как это? — опешил прислужник. — А вот так. Воды, если можно.       Повисла неловкость. Рука с бокалом так и застыла в воздухе. Сукуна коротко хохотнул, но в этом смехе не было веселья, лишь усмешка над своим же человеком. — Слышал? Госпоже воды. Живо, — приказал он, не глядя на прислужника. Тот ретировался, зло зыркнув в мою сторону.       Чтобы сгладить неловкость или, наоборот, подлить масла в огонь, Сукуна кивнул в угол комнаты, где на специальной подставке стоял странный музыкальный инструмент. Что-то среднее между старинной лютней и восточным сямисэном, с длинным грифом и тремя струнами. — Скучно тут у нас, правда? — обратился он ко мне, но смотрел при этом на замерших гостей. — А у нас говорят, гость — от бога. Развлеки нас. Сыграй. — Я никогда не видела эту… штуку раньше, — честно ответила я, хотя внутри что-то дрогнуло. — А я не спрашивал, видела ты её или нет, — отрезал Сукуна. — Я попросил сыграть. И спой. Хочу послушать, как поют ангелы перед тем, как упасть в бездну.       В воздухе запахло серой. Это была не просьба, а проверка. Ещё одна.       Я медленно поднялась, чувствуя, как взгляды присутствующих буравят мне спину. Подошла к инструменту. Дерево было тёплым, гладким, струны тугими. Пальцы легли на гриф, как будто делали это тысячу раз. Я не знала этого инструмента, не знала нот, но когда медиатор коснулся струн, полилась музыка. Она лилась из самых глубин, из той тёмной бездны, о которой он говорил. Мелодия была тягучей, минорной, полной тоски по дому, которого нет, и силы, которую никто не отнимет. А потом я запела.       Голос мой, обычно тихий, сейчас наполнил собой каждый уголок каюты, переплетаясь со струнным перебором в причудливый, завораживающий дуэт. Я пела о море, о луне, о свободе, которая дороже жизни. Я пела и смотрела только на него.       Когда замер последний аккорд, тишина стала абсолютной. Даже прибой, казалось, затих. Сукуна больше не улыбался. Он смотрел на меня немигающим взглядом, в котором смешались удивление, жадный интерес и что-то ещё, чему я пока не могла подобрать названия. Его прислужники были в настоящем шоке, словно перед ними только что выступил призрак.       Горло пересохло от пения. Я опустила инструмент и, тяжело дыша, обвела взглядом стол. — Пить, — выдохнула я, чувствуя, как напряжение отпускает мышцы.       Тот самый прислужник, что предлагал ром, словно только и ждал этого. Он метнулся к столу и с почти неприличной поспешностью сунул мне в руку высокий стакан. В нём была прозрачная жидкость с пузырьками, похожая на воду. Но тонкий, едва уловимый запах спирта ударил в нос. Вода? Нет. Очередная ловушка.       Я замерла, глядя на стакан. Краем глаза я заметила, как на лице Сукуны снова заиграла его хищная улыбка. Он ждал, что я сделаю. Откажусь? Устрою скандал? Выпью и опозорюсь?       Я медленно поднесла стакан к губам. Прозрачная жидкость с пузырьками обманывала глаза, но нос не проведёшь — тонкий спиртовой запах пробивался даже сквозь солёный морской воздух. Я сделала глоток. Потом ещё один. Горло обожгло, но я не позволила себе даже тени гримасы — только поставила стакан обратно на стол с тихим стуком. — Хорошая вода, — спокойно сказала я, встречаясь взглядом с Сукуной. — Необычный привкус. Пряный.       Прислужник, подавший мне напиток, растерянно переступил с ноги на ногу, не зная, радоваться ему или бежать. Сукуна же смотрел на меня с новым, более острым интересом. В полумраке каюты его алые глаза казались двумя угольками, готовыми разгореться. — А она не только поёт, но и пьёт, оказывается, — протянул он, поднимаясь с кресла. Подошёл к столу, взял графин и собственноручно плеснул в мой стакан ещё щедрую порцию. — Раз уж начало положено, грех останавливаться на полпути. Пей до дна. За знакомство.       Я взяла стакан. Жидкость плеснулась о стенки, ловя отблески свечей. В комнате стало так тихо, что слышно было, как потрескивает фитиль. — За знакомство, — повторила я и опрокинула стакан в себя одним долгим глотком.       На этот раз тепло разлилось по груди быстрее, достигло пальцев рук и ног, затуманило край сознания ровно настолько, чтобы обострить чувства. Я поставила пустой стакан на стол и улыбнулась — той же улыбкой, какой он улыбался мне: хищной, дерзкой, опасной. — Смелая, — усмехнулся Сукуна. — Или безрассудная? — А есть разница? — повторила я его же вопрос, брошенный мне в начале вечера.       Он рассмеялся. Громко, искренне, запрокинув голову. Смех заметался по каюте, заставляя прислужников вжимать головы в плечи. Резко оборвав смех, он подался вперёд, опираясь руками о стол, и оказался совсем близко к моему лицу. — Хорошо, — сказал он тихо, почти интимно. — Тогда раз уж ты пьёшь как своя, будь как своя до конца. Развлеки нас ещё. — Я уже пела. — Пение я слышал. А я хочу увидеть, — он откинулся назад, но взгляд не отпустил. — Ты умеешь двигаться, я вижу. В тебе всё дышит ритмом. Даже когда ты просто сидишь — ты танцуешь внутри. Я хочу увидеть это снаружи.       Танец. В комнате, полной чужих мужчин. Под взглядом того, от кого веяло самой смертью. — Без музыки? — спросила я, понимая, что отказываться бесполезно. — Музыку я тебе дам, — он щёлкнул пальцами, и двое прислужников метнулись в угол, где стоял тот самый струнный инструмент, на котором я играла. Один взял его в руки, другой приготовился слушать команду.       Я медленно поднялась. Каблуки тихо стукнули о деревянный пол. В голове чуть шумело от выпитого, но это был приятный, пьянящий шум, который не мешал, а наоборот — освобождал. — Что именно ты хочешь? — спросила я, отходя от стола на свободное пространство. — Тебя, — просто ответил Сукуна. — Настоящую. Без масок. Без страха. Танцуй так, как танцевала бы, если бы никто не смотрел. Но помни — я смотрю.       Музыкант тронул струны. Полилась тягучая, медленная мелодия — восточная, вязкая, как патока, с глубокими низкими нотами, от которых вибрировало в груди. Я закрыла глаза на секунду. А когда открыла — в них уже не было ничего, кроме музыки.       Танец родился не из головы — из тела. Руки потянулись вверх, ловя несуществующий ветер, волосы рассыпались по плечам, бедра качнулись в такт — медленно, плавно, почти лениво. Я двигалась между свечами, и тени плясали вместе со мной, умножая каждое движение, делая его то ли явью, то ли наваждением.       Я видела, как взгляд Сукуны темнеет, становится тяжёлым, как ртуть. Видела, как прислужники забывают дышать, следя за каждым изгибом, каждым поворотом. Но танцевала я не для них. Я танцевала для себя. Для той свободы, которую никто не мог у меня отнять — даже здесь, даже сейчас, даже под его прожигающим взглядом.       Мелодия ускорилась, и я ускорилась вместе с ней. Ритм вошёл в кровь, застучал в висках в унисон со струнами. Я кружилась, пока мир не перестал существовать за пределами этого круга света и тени. Платье взлетало, открывая ноги, волосы хлестали по лицу, дыхание сбилось, но я не могла остановиться — да и не хотела.       Последний аккорд прозвучал резко, оборвавшись на полуслове. Я замерла. Руки ещё тянулись куда-то ввысь, грудь тяжело вздымалась, на лбу выступила испарина. В каюте стояла мёртвая тишина.       Сукуна медленно поднялся. Подошёл ко мне почти вплотную. Протянул руку и убрал прядь волос с моего лица — влажную, прилипшую к щеке. — Красиво, — сказал он тихо. — Опасно красиво. — Я знаю, — ответила я, не отводя взгляда.       Он усмехнулся и щёлкнул пальцами, не оборачиваясь. — Ещё выпить.       Тот же прислужник — бледный, как полотно — метнулся к столу и наполнил два стакана. Сукуна взял оба, один протянул мне. — За танец, который я никогда не забуду, — произнёс он тост.       Я приняла стакан. Рука чуть дрожала — от напряжения, от адреналина, от его близости. — А я и не сомневалась, что запомнишь, — ответила я и, прежде чем выпить, добавила: — Такие вещи не забываются.       Мы пили одновременно, не отрывая взглядов друг от друга. Алкоголь обжигал уже не так остро — тело привыкло, приняло, впустило в себя. В голове зашумело сильнее, но мысли стали удивительно ясными.       Сукуна забрал у меня пустой стакан, поставил рядом со своим, но с места не сдвинулся. Так и стоял напротив — слишком близко, слишком опасно близко. — Знаешь, что мне в тебе нравится больше всего? — спросил он, склонив голову набок. — Что я не сбежала, когда была такая возможность? — Что ты не притворяешься, — он покачал головой. — Все здесь притворяются. Боятся, подлизываются, играют роли. А ты — нет. Ты пьёшь, когда хочешь пить. Танцуешь, когда просят. Смотришь в глаза, когда другие отводят взгляд. — Может, я просто слишком много выпила, чтобы бояться? — усмехнулась я. — Может, — согласился он. — Но я в этом сомневаюсь.       Он сделал шаг назад и вдруг хлопнул в ладоши — громко, резко, так что вздрогнули даже свечи. — А теперь, раз уж мы тут все свои, — объявил он, обращаясь к притихшей компании, — предлагаю игру. Кто угадает, что наша гостья сделает дальше, — получит вот это.       Он снял с пальца тяжёлый перстень с кроваво-красным камнем и бросил на стол. Глаза присутствующих загорелись алчностью.       Я подняла бровь: — А я в этой игре что — подопытный кролик? — Ты в этой игре главный приз, — поправил Сукуна. — Только не для них. Для меня. А они так, для шума.       Он снова повернулся ко мне, и в его взгляде плясали те самые огоньки, от которых внутри всё сжималось в тугой узел. — Сделай что-нибудь. Что угодно. Удиви меня. — Ты не боишься, что я удивлю тебя слишком сильно? — Я этого и жду.       Я задумалась на секунду. В голове шумело приятно, но не настолько, чтобы терять контроль. Взгляд упал на забытый кем-то веер, лежащий на краю стола. Я взяла его, раскрыла одним движением кисти — резко, со щелчком. — Смотреть умеешь? — спросила я, глядя на Сукуну из-за полупрозрачной бумаги с нарисованными на ней хризантемами. — Лучше всех здесь, — ответил он.       Я усмехнулась и начала.       Веер ожил в моих руках. Я не училась этому никогда, но тело словно вспомнило что-то древнее, забытое. Веер то раскрывался, закрывая нижнюю часть лица, оставляя видны только глаза — насмешливые, дерзкие, пьяные от свободы, — то взлетал над головой, шелестя бумагой, то скользил по плечу, по шее, по ключице, дразня, обещая, но не давая ничего.       Я двигалась медленно, вкрадчиво, каждый жест был продуман и одновременно случаен. Я играла с ним. С ними всеми. С этим веером, с этим вечером, с этим опасным мужчиной напротив.       Когда я остановилась, в каюте было слышно только море и чьё-то сбитое дыхание.       Сукуна смотрел на меня долго, очень долго. Потом усмехнулся — криво, почти зло. — Кто сказал, что она сделает это? — спросил он у притихших прислужников. Никто не ответил. — То-то же.       Он подошёл к столу, взял перстень и надел обратно на палец. Потом повернулся ко мне. — Ты не перестаёшь удивлять. — Я стараюсь, — ответила я, складывая веер и кладя его обратно. — Останешься? — спросил он вдруг прямо, без игр, без подтекста.       Я посмотрела в его алые глаза. За окном плескалось море. В голове шумело вино. Внутри горело что-то, чему я не знала названия. — А ты хочешь, чтобы я осталась? — Я бы не спрашивал, если бы не хотел.       Я шагнула к столу, взяла графин и налила себе ещё — до краёв. Подняла стакан, глядя на него поверх прозрачной жидкости. — Тогда, может, выпьем за то, чтобы ночь не кончалась?       Сукуна улыбнулся — широко, довольно, по-настоящему. — За это я пью всегда.       Звон стекла разрезал тишину. Мы пили, не отрывая взглядов, и в этом взгляде было всё: вызов, принятие, желание и предвкушение того, что будет дальше. А свечи всё горели, море всё плескалось, и ночь обещала быть долгой.       Я допила до дна и поставила стакан на стол. Чуть громче, чем следовало — пальцы слушались уже не так идеально. Сукуна это заметил. Усмехнулся краем губ. — Пьянеешь? — Расслабляюсь, — поправила я, хотя где-то в глубине сознания уже поселился лёгкий, приятный туман. — Есть разница. — И в чём же она? — Пьяный теряет контроль. Расслабленный — просто позволяет себе чуть больше, чем обычно.       Он хмыкнул и сел обратно в своё кресло — но не вразвалку, как раньше, а подавшись вперёд, положив локти на колени. Так, что наши лица оказались на одном уровне. — И что же ты позволяешь себе «чуть больше», когда расслабляешься?       Я не ответила сразу. Вместо этого медленно, глядя ему прямо в глаза, потянулась к графину. Налила себе ещё. Поднесла стакан к губам, но пить не стала — просто держала, чувствуя холод стекла пальцами. — А ты не боишься, что я позволю себе слишком много? — спросила тихо. — Я? — он рассмеялся. — Боюсь только одного: что ты остановишься.       В комнате повисла пауза. Свечи оплывали, воск стекал по подсвечникам белыми потеками. Где-то за бортом чайка крикнула — тоскливо, протяжно. Или это ветер? Я уже не различала.       Прислужники сидели тихо, как мыши, боясь привлечь внимание. Их взгляды метались между мной и Сукуной, но задерживаться не рисковали.       Я сделала глоток. Потом ещё один. Алкоголь теперь уже не обжигал — он тёк тёплой рекой по горлу, разливаясь по телу расслабляющей истомой. — Скучно с ними, — кивнула я в сторону притихшей компании. — Они молчат, как рыбы. — Они боятся, — пожал плечами Сукуна. — А боящиеся молчат. Это закон. — А ты не боишься? — Чего? — Меня.       Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом медленно поднялся, подошёл к моему креслу и, прежде чем я успела отреагировать, опустился на корточки прямо напротив. Так, что его глаза оказались чуть ниже моих. — Я не боюсь ничего, — сказал он тихо. — Кроме скуки. А ты — всё что угодно, но только не скучная.       Его рука легла на подлокотник моего кресла, совсем рядом с моей. Не касаясь, но почти. — Сыграй ещё, — попросил он вдруг. — Не для всех. Для меня. — Я уже играла. — Тогда спой. — Тоже уже было. — Тогда просто говори, — он чуть склонил голову, разглядывая меня, как диковинную зверушку. — Я хочу слушать твой голос. Что угодно говори. Расскажи, о чём ты думала, когда стояла у борта до того, как пришла сюда.       Я моргнула, пытаясь вспомнить. Мысли путались, но картинка всплыла чёткая: закат, холодный металл перил под пальцами, тишина. — Я думала, — начала я медленно, — врёт мне один человек или нет. — И? — И до сих пор не знаю.       Он усмехнулся — коротко, одними уголками губ. — А если бы узнала, что врёт — что бы сделала? — Ушла бы. — Просто ушла? — Просто, — я пожала плечом. — Не всем же решать вопросы кинжалом.       Он рассмеялся — тихо, довольно, как будто я сказала что-то невероятно остроумное. — Ты права. Не всем. Но некоторым — в самый раз.       Он поднялся одним плавным движением и протянул мне руку. — Идём. — Куда? — На палубу. Хочу посмотреть, как ты стоишь у борта. Вдруг пойму, о чём ты думаешь, даже если не скажешь.       Я смотрела на его протянутую руку. Подзагорелая кожа, длинные пальцы, тяжёлый перстень с красным камнем, который он недавно бросал на стол как ставку в игре. В голове мелькнула мысль: если я сейчас встану и пойду с ним, обратной дороги точно не будет. Но разве она была с того момента, как я вошла в эту каюту?       Я вложила ладонь в его. Он помог мне подняться — и не отпустил. Так и повёл к выходу, сжимая мои пальцы в своей руке. Я чувствовала тепло его ладони, мозоли на пальцах, уверенность каждого движения.       Мы вышли на палубу. Ночь встретила нас ветром и звёздами. Море дышало тяжело, как живое существо, волны бились о борта корабля с ритмичным плеском. Где-то далеко на горизонте мигал одинокий огонёк — другой корабль или прибрежный маяк.       Сукуна подвёл меня к борту, встал сзади, почти вплотную. Оперся руками о перила по обе стороны от меня, заключая в кольцо, но не касаясь. — Смотри, — сказал он мне в самое ухо, горячим дыханием обжигая шею. — Море никогда не врёт. Оно или принимает, или топит. Третьего не дано.       Я смотрела на чёрную воду, на лунную дорожку, дрожащую на волнах, и чувствовала его присутствие каждой клеткой кожи. — А ты? — спросила я, не оборачиваясь. — Ты принимаешь или топишь? — Смотря кто, — ответил он после паузы. — Своих принимаю. Чужих — топлю. — А я кто?       Он не ответил сразу. Вместо этого его руки легли мне на плечи — легко, почти невесомо. Потом скользнули вниз, по рукам, и остановились на моих ладонях, всё ещё лежащих на перилах. — А ты, — сказал он тихо, — ещё не решила. И я не решил. И это, — он чуть сжал мои пальцы, — самое интересное.       Я повернула голову и встретилась с ним взглядом. Его глаза в темноте горели алым — казалось, сами светятся изнутри. — А если я не хочу, чтобы меня решали? — Тогда решай сама, — просто ответил он. — Прямо сейчас. Что ты хочешь?       Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как намокший парус. Я смотрела в его глаза и понимала: можно соврать. Сказать, что хочу уйти. Хочу спать. Хочу, чтобы он убрал руки и забыл моё имя.       Но он сказал — «настоящую без масок». — Я хочу, — начала я медленно, — чтобы этот вечер не кончался. Хочу ещё вина. Хочу, чтобы ты смотрел на меня так, как сейчас. И хочу понять, что будет дальше.       Он улыбнулся — медленно, довольно, опасно. — Это я могу устроить.       Он щёлкнул пальцами, и откуда-то из тени материализовался прислужник с подносом. На нём стояли два бокала и уже открытая бутылка — тёмное стекло, никаких этикеток, только благородная пыль на донышке.       Сукуна взял бутылку, разлил вино по бокалам. Один протянул мне. — За то, чтобы ночь не кончалась? — напомнил он мой же тост. — За это, — кивнула я, принимая бокал.       Мы пили, стоя у борта, под звёздами, под шум волн. Вино было терпким, густым, с нотками вишни и чего-то ещё, чему я не знала названия. Оно текло в горло, смешиваясь с уже выпитым, и голова становилась лёгкой-лёгкой, почти невесомой. — Знаешь, — сказал Сукуна, когда мы допили, — я редко кого зову сюда. На палубу. Ночью. С вином. — И часто это заканчивается плохо для тех, кого зовёшь? — Для кого-то плохо, — он усмехнулся. — Для кого-то — лучшее, что было в жизни. — А для меня? — А для тебя, — он забрал у меня пустой бокал и поставил на поднос, который прислужник всё ещё держал в руках, — ещё не закончилось. Так что рано спрашивать.       Он снова шагнул ко мне, и теперь уже не было никаких «почти» — он стоял вплотную, так что я чувствовала тепло его тела даже сквозь прохладный ночной воздух. — Ты замёрзла? — спросил он, хотя ветер был тёплым, почти ласковым. — Нет. — А дрожишь. — Это не от холода.       Он усмехнулся, и его рука легла мне на талию — уверенно, собственнически, но без грубости. — Тогда от чего? — От предчувствия, — ответила я честно. — Хорошего или плохого? — Ещё не знаю.       Он наклонился ближе, почти касаясь губами моего виска. — Тогда давай узнавать вместе.       Я закрыла глаза на секунду. Ветер трепал волосы, вино шумело в голове, его рука жгла даже сквозь ткань платья. Где-то внутри всё пело от опасности и предвкушения. — Давай, — шепнула я.

И ночь качнулась нам навстречу.

      На одно мгновение мне показалось, что корабль действительно накренился — то ли от волны, то ли от выпитого, то ли от его близости. Я схватилась за его плечо, чтобы устоять, и тут же пожалела об этом: под пальцами была не ткань, а живое тепло, тугие мышцы, напряжение, которое он так тщательно прятал за ленивой улыбкой. — Осторожнее, — сказал он, но руку не убрал. Наоборот, притянул меня ближе. — Падать за борт в таком состоянии не рекомендую. Вода холодная. — А ты поймал бы? — Я? — он усмехнулся. — Я бы прыгнул следом. Просто чтобы посмотреть, как ты выплываешь.       Я представила эту картину: двое в чёрной воде, лунная дорожка, его алые глаза совсем близко. Почему-то стало не страшно, а смешно. — Ты невозможный, — выдохнула я. — Слышал уже, — кивнул он. — Обычно добавляют «заносчивый», «опасный» и «убью при первой возможности». Ты первая, кто остановился на «невозможный». — Значит, я особенная? — Ты — да, — сказал он, и в голосе не было шутки.       Он смотрел на меня сверху вниз, и в этом взгляде было что-то, от чего внутри всё переворачивалось. Не нежность — нет, он вообще не казался способным на нежность. Скорее изучающий голод. Как будто он никак не мог решить, с какой стороны меня лучше раскусить. — Идём, — сказал он вдруг, беря меня за руку. — Здесь ветрено. — Ты же говорил, что ветер тёплый. — Я говорил, что ты дрожишь не от холода. Но это не значит, что я хочу, чтобы ты замёрзла.       Он повёл меня обратно, но не в ту каюту, где остались прислужники. Мы прошли мимо, дальше по палубе, к другой двери — массивной, тёмной, с бронзовой ручкой в виде морского конька. — Это моя, — бросил он через плечо, открывая дверь. — Там тихо.       Я шагнула внутрь. Каюта была огромной. Вдвое больше той, первой. Здесь пахло деревом, морем и ещё чем-то пряным — то ли благовониями, то ли его духами. Широкая кровать у стены была застелена тёмным шёлком. На столе — карты, какие-то свитки, пустой бокал. В углу — ещё один музыкальный инструмент, на этот раз похожий на арфу, только маленькую, изящную.       Сукуна закрыл дверь, и звуки с палубы стихли, будто их отрезали ножом. Остались только мы и тишина, в которой слышно было, как потрескивают свечи в тяжёлых подсвечниках. — Нравится? — спросил он, наблюдая за мной. — У тебя тут арфа, — вместо ответа сказала я, подходя к инструменту. — Лютня. Маленькая, но верная, — поправил он. — Хочешь сыграть? — Я же сказала — я не умею. — А я сказал — это не имеет значения. Сыграла же ты на той.       Я провела пальцами по струнам. Звук поплыл по комнате — чистый, прозрачный, как вода в горном ручье. — Не та, — сказала я. — На этой играть сложнее. — Откуда знаешь, если не умеешь?       Я обернулась. Он стоял совсем близко — так же, как на палубе, почти вплотную. — Чувствую, — ответила я. — Тогда не играй, — он взял меня за руку и отвёл от лютни. — Лучше выпей со мной.       На столике у кровати уже стояла бутылка и два бокала — я не заметила, когда он успел их достать. Вино было тёмным, густым, почти чёрным в полумраке. — Это не то, что мы пили раньше, — сказал он, разливая. — Это особое. Для особых гостей. — И часто у тебя особые гости? — Ты — первая.       Он протянул мне бокал. Я взяла, но пить не спешила — смотрела сквозь вино на пламя свечи. Жидкость горела рубином, переливалась алым. — За что пьём? — спросила я. — За правду, — ответил он. — Ты сказала, что думала, врёт тебе кто-то или нет. Давай договоримся: сегодня — только правда. Хотя бы до рассвета. — А ты сможешь? — А ты?       Я посмотрела в его глаза. Алые, горящие, бездонные. И вдруг поняла, что очень хочу — чтобы он сказал правду. Хотя бы раз. Хотя бы эту ночь. — Смогу, — ответила я и сделала глоток.       Вино было странным — терпким, горьковатым, с долгим послевкусием, от которого кружилась голова сильнее прежнего. — Теперь ты, — сказала я, опуская бокал. — Правда. Один вопрос. — Задавай. — Почему я? Он усмехнулся, отпил из своего бокала, не сводя с меня взгляда. — Потому что ты вошла без стука. Потому что села не там, где просили. Потому что пила, когда хотела пить, и не пила, когда не хотела. Потому что сыграла на инструменте, который видела впервые, так, будто он твой. Потому что танцевала так, что у моих людей челюсти отпали. Потому что ты не боишься. Или боишься, но не показываешь. А это одно и то же.       Я молчала, переваривая. — Достаточно правды? — спросил он. — Достаточно, — кивнула я.       Он шагнул ближе и забрал у меня бокал, поставил на столик рядом со своим. Потом его пальцы коснулись моего подбородка, приподнимая лицо. — Теперь ты, — сказал он тихо. — Один вопрос. — Задавай. — Чего ты боишься прямо сейчас?       Я смотрела в его глаза, чувствуя его дыхание на своих губах, его руку на своём лице, его близость — такую опасную, такую желанную. — Что это сон, — ответила я честно. — И что я проснусь у борта одна, а закат так и не наступит.       Он улыбнулся — странно, почти нежно. — Это не сон, — сказал он. — Хочешь доказательства? — Какие?       Вместо ответа он наклонился и поцеловал меня. Это не было нежным или робким. Это было требовательным, глубоким, пьяным — от вина, от ночи, от нас. Его руки легли мне на талию, притягивая так близко, что между нами не осталось воздуха. Я запустила пальцы в его волосы — они оказались мягкими, вопреки всему, что я думала.       Когда мы оторвались друг от друга, дышали оба тяжело. — Достаточно доказательств? — спросил он хрипло. — Не уверена, — выдохнула я. — Придётся повторить. Он рассмеялся — тихо, довольно — и подхватил меня на руки. — Как скажешь.       Он опустил меня на кровать — на этот тёмный шёлк, который оказался прохладным и скользким. Сам лёг рядом, опираясь на локоть, и смотрел сверху вниз, не торопясь. — Знаешь, что самое опасное в тебе? — спросил он. — Что? — Ты не пытаешься понравиться. Ты просто есть. И это сводит с ума.       Я улыбнулась, проводя пальцем по его груди — там, где рубашка была расстёгнута, открывая смуглую кожу. — А ты пытаешься понравиться? — Я? — он усмехнулся. — Я никогда не пытаюсь. Мне плевать, нравлюсь я или нет. — И часто это работает? — Судя по тому, что ты здесь — работает.       Я рассмеялась — громче, чем следовало, но вино уже окончательно забрало контроль. — Ты невыносим. — Слышал уже. Но обычно добавляют «самовлюблённый», «эгоистичный» и «убирайся из моей жизни». — А я добавляю «останься», — сказала я, и это вырвалось само, без разрешения.       Он замер на секунду. Потом его лицо стало серьёзным. — Ты правда этого хочешь?       Я смотрела в его алые глаза и понимала: утром я могу пожалеть. Могу возненавидеть себя. Могу возненавидеть его. Но прямо сейчас, в эту секунду, я хотела только одного — чтобы он был рядом. — Да, — сказала я.       Он наклонился и поцеловал меня снова — медленнее, глубже, так, что время остановилось.       Где-то за бортом шумело море. В каюте горели свечи. А ночь всё длилась и длилась, обещая быть бесконечной. — Ты действительно не понимаешь, да? — спросил он почти шёпотом. — Чего не понимаю? — Кто ты.       Я нахмурилась, пытаясь разгадать смысл его слов. В голове шумело от вина, мысли путались, но что-то в его интонации заставило внутренности сжаться в тугой узел. — Объясни, — попросила я.       Вместо ответа он вдруг отодвинулся. Совсем чуть-чуть — но эта дистанция была красноречивее любых слов. Он убрал руку, сел на край кровати, спиной ко мне, и запустил пальцы в волосы.       Я медленно приподнялась, опираясь на локти. — Сукуна?

Тишина. Только море за бортом и наше дыхание.

— Ты не для меня, — сказал он вдруг глухо, не оборачиваясь.

В комнате словно стало холоднее.

— Что? — Я сказал: ты не для меня, — повторил он, поворачивая голову. В его алых глазах плескалось что-то, похожее на досаду. Или сожаление. Или и то и другое вместе. — Ты наложница для императора. Чистая и невинная. Всего этого не должно быть. Ты должна быть просто связана как только можно и заперта в своей каюте.       Я села, окончательно приходя в себя. Вино всё ещё шумело в голове, но мысль пробилась сквозь туман чёткая и острая: — С чего ты взял? — С того, — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, — что я смотрю на тебя и не могу желать иметь то, что мне запрещено. — Не понимаю.       Он повернулся ко мне полностью, но остался сидеть на краю, сохраняя дистанцию. — Я привык брать то, что хочу. Всегда. И не вижу в этом проблемы. Если женщина рядом со мной в такой час, в такой обстановке, после стольких бокалов — обычно всё идёт по одному сценарию. — Он помолчал. — А с тобой — так нельзя. — Потому что я не хочу? — Потому что я не хочу, — поправил он. — Вернее, хочу, но не так. Понимаешь разницу?       Я не понимала. Совсем. Слишком сложно, слишком странно, слишком не вязалось с тем, что я знала о нём. — Объясни проще, — попросила я.       Он вздохнул — тяжело, устало, как будто сам пытался разобраться в этой внезапной правде. — Ты — не та, с кем можно просто переспать и забыть. Я смотрю на тебя и вижу… что-то другое. что нельзя трогать. Не потому что запрещено, а потому что испорчу. — Он усмехнулся собственным словам. — Я вообще-то никогда так не думал. Ни о ком.       Я молчала, переваривая. — И что теперь? — спросила наконец. — А теперь я, видимо, буду делать то, чего никогда не делал, — он поднялся с кровати и отошёл к столу, налил себе воды из графина. — Буду охранять твой сон, а не портить его.       Он пил воду, стоя ко мне спиной, и в этой спине читалось столько напряжения, что мне вдруг стало его почти жаль. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — ответил он, не оборачиваясь. — И знаешь, что самое смешное? — Что? — Я сам себе не верю. Но если я сейчас к тебе прикоснусь снова — я не смогу остановиться. А останавливаться надо. Потому что ты заслуживаешь не этого.       Я медленно встала с кровати. Подошла к нему сзади, остановилась в шаге. — А кто тебе сказал, что я заслуживаю? — спросила тихо. — И кто тебе сказал, что я хочу, чтобы ты останавливался?       Он резко обернулся. В его глазах полыхнуло что-то опасное, тёмное, но он тут же притушил этот огонь усилием воли. — Не надо, — сказал он хрипло. — Не провоцируй. Я не железный. — А если я хочу провоцировать? — Тогда я уйду, — просто ответил он. — Прямо сейчас. И запру тебя здесь, чтобы ты не наделала глупостей.       Я смотрела в его глаза и видела — не шутит. Он действительно готов уйти. Ради меня. Ради того, чтобы не сделать мне больно. Этот человек, от которого веяло самой смертью, который час назад заставлял плясать под свою дудку всю каюту, — он стоял передо мной и боролся с собой. — Ты странный, — сказала я тихо. — Знаю, — усмехнулся он. — Впервые в жизни.       Мы стояли друг напротив друга в шаге. Свечи догорали, комната погружалась в полумрак. — И что теперь? — спросила я снова. — А теперь, — он вдруг шагнул ко мне, взял моё лицо в ладони и поцеловал — быстро, жадно, почти отчаянно. А потом отстранился так же резко, — теперь ты ложишься спать. А я буду сидеть в кресле и делать вид, что не хочу к тебе прикоснуться. — Это глупо, — прошептала я. — Возможно, — согласился он. — Но это правильно.       Он провёл большим пальцем по моей нижней губе — легко, почти невесомо — и убрал руки. — Иди. Или я передумаю.       Я смотрела на него долгую секунду. Потом медленно кивнула, отошла к кровати и легла на тот самый тёмный шёлк, свернувшись калачиком.       Он сел в кресло у окна, вытянул ноги и закрыл глаза. — Сукуна? — позвала я в темноту. — М? — Спасибо.

Тишина. Потом его тихий смех.

— За что? — За то, что разукрасил вечер.       Долгая пауза. Я уже начала думать, что он не ответит, когда его голос донёсся сквозь полумрак — тихий, странно тёплый: — Спи, иори. Утро вечера мудренее.       Я закрыла глаза. Море убаюкивало, качка была мягкой, а в груди поселилось странное тепло — от того, что в этой опасной, пьяной, безумной ночи нашёлся кто-то, кто подумал обо мне раньше, чем о себе.       Последнее, что я услышала перед тем, как провалиться в сон — его тихое, едва различимое: — И почему такому идиоту достанешься ты.       И в этих словах было столько горечи, сколько я не слышала ни в чьих голосах никогда.