Дьявол носит золото: I

      Дьявол носит Прада. От дорогих очков до блестящих нарядов. Окольцованные пальцы рук и на шее золото. Золото, — не серебро, — а бриллианты носят лишь дамы, старые и скукоженные, которым скоро подыхать, укутавшись в норковые шубы по сморщенные носы в своем посредственном богатстве.       Дьявол на самом деле не носит Прада. Даже Картье не надевал. Дьявол должен быть сиротой вообще, а потому и интересен в качестве живого мяса, на которое прикольно сумасшедшим надевать наряды.       Вспышка ярко освещает девушку, которая старается не закрыть глаза и перестать так глупо улыбаться. Хороша работа, когда ты находишь эту тонкую грань. Нет, не ты, они, модели: когда модель понимает тебя — это хорошая модель. Та, которая не в состоянии оголить пальцы рук без пошлостей, но с самым настоящим жаром — бездарность.       И она почти похожа на Монро, но до нее ей не хватает как минимум красивого личика и мозгов. Хочется кофе с коньяком, и он не отказывает себе в наглости — плескает из собственной бутылки в чужой стакан спиртное и отпивает. Нет никакой разницы, чей это стакан, если в нем уже коньяк фотографа.       Не хватает искры и бури эмоций от шестнадцатилетних девок, вообразивших из себя моделей. Да еще и глаза их глупые, только ресничками накрашенными хлопают да улыбаются, вынимая из ушей золотые сережки, откладывая их на столики, с которых, завистливые гримёрши обязательно что-то, да стащат. Он даже видит краем глаза, но игнорирует. Ему нет дела до этих тонкостей.       Что там дьявол носит? Определенно ничего. Дьявол гол и безнадежно раскрыт. В этом суть дьявола — быть целому человечеству напоказ — это его прямая обязанность.       И съездить бы на площадку, где снимали Анджелин Джоли — его ведь приглашали, — но почему-то предположил, словно среди замызганных девчонок будет кто-то стоющий. — Ладно. Проваливайте, —       Ему 21, он фотограф в Америке, мигрант из Японии — жизнь у него не легкая, но он не жаловался. Особенно тогда, когда мог позволить себе красную рыбу и шубу из тигриного меха, парочку проституток на всю ночь и спиртное.       Имя его, конечно, не всемирно известное, но на слуху и в своих кругах хорошо вертится. Зарабатывает с таких вот развлечений даже вполне себе приемлемо, но если фотография попадает в журнал, а если еще и на обложку — то купаться в долларовых зеленых купюрах и дополнительных заказах можно ближайший месяц точно, ни в чем себе не отказывая.       Коньяк с чужим кофе мерзкий и переслащенный на вкус — он сплевывает не проглоченное на пол, отходя от своеобразного места преступления на полшага. Даже не пытается сделать смущенный или озабоченный своей наглостью вид. Ему откровенно плевать, кто будет оттирать его харчу с линолеума.       Дьявола он видел всего раз — мальчишка с полосы женского журнала. Тощий, бледный, в узко затянутом корсете, с грустным щенячьим взглядом. Он выглядел не как ангелок, которых сейчас пихают на рекламные билборды. Ему ничего и носить не надо, чтобы показать свою грешную сторону. За мутью сероватых глаз виднелся настоящий ад.       За этим самым мальчишкой Накаджима охотился уже больше месяца. Все пытался найти его среди кучи идиотов-моделей. Но мальчонки не было: не было на сборах в модельных домах, не было больше на страницах журналов. Словно его подобрали с улицы лишь бы сфоткать всего раз. Да и фотографа Накаджима не знал, какой-то очередной Джеймс Джеймсов — такой же, как и тысяча других недоучек, только который, видимо, смог наскрести на камеру, в отличие от своих несостоявшихся «коллег».       Ацуши закуривает, пока модели собираются и улепетывают из помещения. Просматривает фотографии, пока гримёры между собой хвастаются украденным золотом — все не так и все не то.       Дьявол носит золото, не серебро — золото. И он задумчиво мычит, выискивая номер одного богатенького мужика из толстой телефонной книжки у администраторши студии. Мужик этот, тот самый, который смог прибрать бизнес покойной жены в свои руки и плодить одну супер-звезду за другой — как лягушки плодят в своем болоте головастиков, отпуская с самого рождения на вольное плавание и на съедение цаплям да карасям. — Здравствуй, это Ацуши. Мне нужен паренек из прошлого выпуска… С десятой страницы, тощий такой… Найдешь мне его контакты, и я обещаю тебе очередную звездочку, припечатанную к красной дорожке, — и он уверен в своих словах. Настолько уверен, что ему хватает наглости усмехнуться под нос и мысленно поблагодарить циничного Дазая, который не боится раскидываться адресами и номерами своих, не самых удачливых моделей, налево и направо.       Ацуши записывает надиктованный номер, прислушивается к шипению стационарного телефона и чуть не пропускает последнюю цифру. Урчит в пол голоса и почти готов поклясться — удача на его стороне, он сделает из замызгаша звезду, а сам искупается в деньгах, заработанных с его фотографий и обложек журналов.       Осталось только позвонить и пригласить его на студию. А еще нанять визажиста. Видок, конечно, у него ужасный, даже на одной той фотографии.       Так звездами и становятся: тебя находит кто-то нужный, тот, кто видит в тебе потенциал. Талант — пустышка в сравнении с помощью, которую могут оказать окружающие для становления легендой. А хочет этот парень стать легендой или нет — дело уже явно не Накаджимино.       Не надо было мучить себя бесцельными поисками этого не ограненного алмаза и сразу хвататься за всемогущество Осаму. Нечего было клевать носом и забивать память фотоаппарата. Эта машина в его руках создана, чтобы фотографировать самого дьявола. И он не отказывает себе, как с коньяком, сразу позвонить мальчишке.       Кусает губы в предвкушении, мнется на месте, разглядывая безвкусную картину города на стене возле двери, пока девушка рядом разглядывает полоски на шубе. Хочется бросить ей колкое: «Завидно?», но трубку берут. — Ал-ло! Это фотограф Накаджима Ацуши, видел тебя в журнале прошлого выпуска. Не хотел бы попробовать попасть на обложку? Могу ручаться за тебя перед агентством самого Осаму, — на конце молчат, долго молчат, после, такой! , пламенной речи. Словно человека и не было, а трубку никто и не брал. Он стал даже проверять, точно ли звонил, на секунду сомневаясь в трезвости ума. — Извините, — голос женский, смущенный, словно позвонил в деревню, и ему ответила простушка. Он кривится всей своей душой, но черты смягчаются, когда слушает дальше девичий голосок. — Вы о брате? Он просто сейчас не дома, я ему передам. — А, — и тупит какое-то время, глядит перед собой, фыркает, потом улыбаясь, отмахиваясь ладонью от ебучей администраторши, которая тихо мурлычет, стараясь казаться сексуальнее: «Слушайте, не хотите пройти в подсобку?», — да, крошка, о твоем брате. Запиши мое имя, скажи, чтобы приходил завтра в восемь на студию.       И он диктует ей адрес, нервно скребя ногтями деревянный стол. Боже. У дьявола обязана быть малышка-сестра с ангельским лицом. Он готов поклясться, что паренек помрет от восторга, ведь ему предлагают вступить на порог великого будущего.       Хотя девочка не слышалась удивленной и восторженной, скорее уставшей и раздраженной. — Вы не первый, кто звонит, я не думаю, что он согласится, но обязательно ему все передам, — после того, как скрежет ручки пропал, девка подала свой голос. — Ничего. Ко мне точно пойдет, если знающий. Если нет, то нам такие не нужны, — он сбрасывает и мычит под нос. Видимо, прошлый фотограф знатно наложал. Да оно и видно — фотка отвратна для журнала, но ничего, Ацуши превратит этого ребенка в самую желанную конфетку. Такую, которую захотят лизать языком даже дворовые собаки.       В студии тишь да гладь. Только белые стены, штативы и камеры. На полках шкафа в дальнем углу реквизит, на вешалках наряды, совершенно сегодня не нужные. За дверью, в самую рань, шумят молодые ребята — девушки и парни. Ругаются с администратором по поводу очереди. Гримеры готовят столики, а сам Накаджима поглядывает на циферблат. Восемь. И дверь открывается. — Знал бы, что съемка Ню, не пришел бы, — — А я знал, что ты засмущаешься, поэтому для тебя вне очереди и в гордом одиночестве. Раздевайся и иди к гримеру, — И Ацуши ухмыляется, поправляет рубашку с тигровым принтом, кусает фильтр сигареты зубами.       Голос под стать дьяволу — хриплый и низковатый. Парень хмурый, бледный, как смерть, но красивый. Как прошлый фотограф смог настолько оплошать, чтобы превратить этого юношу в замызганного ребенка — загадка. Но Накаджима нисколько не разочарован, даже рад.       Только отросшие прилизанные волосы ему не нравились, хотелось беспорядка на голове юноши, хотелось чего-то броского. Хотелось хаоса, который так присущ лишь дьяволу. — Вы и вправду сотрудничаете с агентством Осаму? — парень хмурится и смотрит прямиком в душу. Так должен смотреть дьявол. Точно должен — с прищуром и недоверием, с азартом и блеском. Почти детской мечтой, почти взрослым разочарованием. — Это мой давний приятель. С его агентства, можно считать, я и начал карьеру, а что, не веришь? Неужели мое имя тебе ничего не говорит? — Накаджима на секунду делает оскорбленное лицо, но сразу ухмыляется оголяя ряд белых зубов. — Сейчас я работаю отдельно от любых модельных домов и агентств. Фотографировал Чую из дома Кое на обложку журнала недавно, если тебе это имя хоть о чем-то говорит. — Меня, типо, фоткали для журнала, который издается с подписью Дазая Осаму, но я не знал, что он женский, — юноша начал стягивать с себя рубашку под пристальным взглядом гримерши, определённо разочарованной тем, что на мальчишке нет золотых колец и цепочек. — Боишься, что я такой же балабол? Не переживай, я сделаю из тебя супермодель. Будешь известнее Лорен Хаттон, знаменитее Джии Карнджи, расхваленней Джеффа Аквилиона и Тони Спинелли, затмишь Рено Уайта, — он ловит заинтересованный серый взгляд на своей золотой цепи, видит его горящие глаза.       Ацуши смог разжечь в разочарованном парнишке то, что не мог вызвать у настырных и наглых моделей Дазая и Кое. Не мог никак добиться у опытных моделей из дома McCann-Erickson, а так же из агентств Ford Models и «Элит». Но ничего. В этом юноше он определенно видел тот успех, который был гарантирован и окупаем. Окупаем, причем, деньгами. — Откуда родом? — Ацуши приподнялся с барного стула чтобы настроить свет и закурить вторую. В горле слегка першило, и хотелось коньяка, но он решает отказать себе в этой наглости. Только на сегодня и только на сейчас. — Из Маленького Токио в Лос-Анджелесе, — парень пробубнил тихо, только от того, что гримерша сразу начала наносить что-то на лицо и шикать, только бы не шевелился. — По тебе не скажешь, что японец, — Накаджима усмехнулся, заглянув на него через плечо. Хотя. Не сказать, что он был схож с коренным американцем или французом. По этому парню вообще слабо определяется национальность, оно и на руку.       «На обложке» — а какого журнала конкретно, уже не важно. Он с нескрываемым удовольствием смотрел на тощеватое и голое тело юноши. Этот пацан не был похож ни на кого, кого Ацуши встречал за свою не долгую жизнь.       Мечта фотографа — узреть дьявола воплоти, в работе и в быту. Всегда, что бы тот ни делал, — любое действие ощущается как огонь, поражающий легкие и сердце, заставляющий руки подносить камеру к лицу и постоянно щелкать затвором.       Юноша выглядел легко. Никаких щенячьих глазок, никакой скованности. Развязный парниша, готовый выставить себя под нужным углом. Прекрасно. Ацуши впервые скакал вокруг модели галопом, как лошадь, пытаясь поймать кадр на все сто процентов, стараясь выловить свет. А тот замирал всего на секунду, будто проживал какой-то сюжет в своей голове. Настолько непринужденно, что фотограф, затаив дыхание, дышал через раз, лишь бы не сбивать фокус. — Дьявол носит золото парень, не серебро — золото. —       И Ацуши отдает ему свою цепочку. Застегивает на лебединой тонкой шее застежку. Идеально. Хочется заснять, как его за эту самую цепь тянут поводком среди стаи породистых доберманов.       Чем художник дополняет изображенного на холсте демона? — Золотом. Оно создано, чтобы покоится в ложбинке между ключиц, блестеть в мочках, таиться в волосах, скрываться меж зубов и складываться в узоры на пальцах рук и запястьях.       Этому парню шло золото, особенно тогда, когда прикусывал клычками цепь, проталкивая пальцы немного в рот. От замызгаша в корсете ничего не осталось — только придавленный ногой мусор. Перед ним настоящее сокровище, которым любезно поделился циничный Дазай. — Идеально. Надень-ка нижнее и возьми у гримерши рубашку, — Ацуши урчит в голос, просматривая фотографии, и кусает собственные губы в кровь. Ему это определенно нравится. Нравится, что этот парень вытворяет на студии, так еще с таким видом, будто делает это не первый год. — Женскую? — неверяще мычит он, явно недовольный таким раскладом, и подходит кошачьей поступью к фотографу. Тихо, бесшумно, пока тот занят важными просмотрами отснятого. — Какая разница, какого фасона рубашка и на кого она сшита, если ты в ней выглядишь как пожар в снегу. Делай. Хорошая модель не разговаривает, а исполняет, —       Но парень не отходит, только ухватывается тонкими и длинными пальцами за тигриную рубашку, расстегивая пуговицы. — Вы считаете, что я не достоин носить мужское? — — Я считаю, что нет разницы. — — Тогда делитесь, господин фотограф. Если понадобится, и Вас реквизитом сделаю. —       Накаджима не сопротивляется, дает снять с себя вещицу, отпускает, глядя, как рубаха прикрывает ягодицы юноши, пока он ее поправляет.       И выглядит в этой цветной тряпке как Божество, которое выползло из ада через щели в бетонных домах Нью-Йорка. Выглядит так, словно этой рубашки не существует на его бледном теле, она просто вросла, преобразив и удлинив кожу.       На барном стуле, вертя в пальцах чужую цепочку, и в чужой рубашке, такой чудной и, на самом деле, простой. Он заслуживает того, чтобы вылизывать ему его длинные ноги. — Звать тебя как? —       Накаджима все же останавливается, нужно было отфотографировать и других, а он возился с этим парнем уже часа два, но, честно, готов был с ним возиться всю оставшуюся жизнь, снимая даже в бытовых мелочах. Что угодно ради удачного кадра. Что угодно, лишь бы быть на слуху. — Акутагава Рюноске. —       И он вертит в пальцах цепочку, болтает своими длинными ногами на стуле, не стесняясь, даже когда запыханные и злые, другие модели вваливаются в студию — те, кто моделью был по правам контрактов. — А лет? — — Семнадцать. — — Запиши мой номер себе, будь добр. — — Ничего не обещаете? Просто ставите условия? — — Я фотограф, а не бизнесмен. Я не ставлю условий и ничего не обещаю, потому что не гарантирую. — — Вот значит как. Что-ж. Ну тогда в качестве аванса забираю вашу цацку, или, может, шубку? Я видел вашу фотографию в ней. —       И Ацуши ухмыляется. Это почти Джиа в начале своего пути, конечно, по слухам и рассказам тех, кто успел с ней поработать, только этот не такой еще раскрепощенный. Легкая зажатость в пальцах рук имеется — видно невооружённым взглядом. — Забирай цепочку, а шубу себе купишь с первой зарплаты. — — Будете моим личным фотографом? А так разве можно? — — Для тебя крошка, и личного гримёра найду. —       Дазай будет счастлив, определенно. Он сам по себе человек циничный и опасный. Поэтому Ацуши к нему и не идет с распечатками. Он идет к Кое, к главному конкуренту. Надо и в зазнавшемся бизнесмене разжечь азарта, чтобы захотел заполучить лакомый кусочек модельного пирога. А когда он хочет, то превращается в демона. — Кое, я же знаю, что тебе были нужны новые лица. Я нашел тебе одно, —       Накаджима тянет губы в улыбке, почти приветливой, когда приходит к ней через пару дней после той съёмки.       Владелица публичного дома, бизнес-леди. Она держит при себе модельное агентство, в которое набирает исключительно проверенных людей. И именно ей он подкинет крысу, или кота в мешке, тут как посмотреть. — Красивый мальчишка. Ты где его откопал? — — В журнале Дазая, прошлый выпуск. Так что? Берешь без контракта? Только выплата за размещение, ну и мне в карман за работу, —       Он стоит в ее огромном кабинете, где длинный стол и дохренища пыльных пустеющих стульев. Когда-то этим агентством владел какой-то мужик, который сел за педофилию и непристойное отношение к малолетним моделям, но Ацуши, честно говоря, не интересовали странности работодателей, когда они могли крупно заплатить. Еще и сверху добавить на черную икру в виде компенсации за дождь и чаевых. — У Осаму? У этого гада? И как ты выкрал сыр у крысы на глазах? —       Она жмет ладони в красных перчатках с рюшами к лицу. Из-за длинной и накрученной челки не видно одного глаза, но ему и не надо, чтобы прекрасно помнить как ей его выдавила одна из девок.       Молоденькая модель, вообразившая из себя кого-то ну очень важного из-за богатого отца, кинулась на Кое во время съемок рекламного видеоролика. Че эти две твари не поделили, фотограф не знал, но, прикрывая блестящие от смеха глаза волосами, снимал в крысу. Потом он эти же фотографии анонимно отправил в газету, получив нехилый гонорар от знакомого редактора. — Скорее золото из ломбарда, на глазах ювелира. — — Даже так? — — А ты мне не доверяешь? —       И она берет черноволосое чудо за обещание подстричь его из своего кармана. Берет фотографии для выпуска, и, Ацуши счастлив, он трет ладони между собой, чувствуя, как кошелек во внутреннем кармане шубы не закрывается, когда в таксофоне звонит Акутагаве, обрадовать его. — Да? — уставший голос, хриплый, как и подобает дьяволу, но раздражает и нервирует слух. — Привет-привет. Завтра в семь встречаемся в парикмахерской. Адрес записывай, расскажу тебе лично, зачем и что к чему, —       И когда они снова встречаются, Накаджиме хочется смеяться. Цепочка золотая на шее, узкие штаны и просторная белая рубаха. Простой гардероб, но как-то слишком официально для подобного юноши. От него ожидания теперь будут завышены, так что задрипанная майка деда больше не подойдет даже для домашнего прикида. — И как Вы собрались меня стричь? — — У Кое определенные требования к своим моделям, а так как она берет тебя на парную съемку со своим сынком, то ты должен соответствовать, —       И он видит как у пацана горят глаза, как его слегка потряхивает. Но молчит, зараза, не выдает голосом, что рад. — Вы обещали, что я буду работать у Дазая. — — Именно поэтому ты идешь на эту съемку без контракта. Именно поэтому ты идешь к Кое. —       Его стригут и красят. Взъерошивают волосы, пытаются навести марафет. Рюноске ни разу не пискнул, ничего не сказал парикмахеру, принимая как должное свои изменения. Принимая их с горящими от восторга глазами.       И вместо студии — заброшенный завод, а вместо стульев — лавки. Рыжий и низкорослый паренек почти стал амбассадором какого-то шляпного дизайнера — Ацуши это не волнует, единственное, ради чего он привел сюда Рюноске, — это ювелирка.       Съемка для Картье, прекрасно, то, что надо. Акутагава отмахивается от гримеров и злобно смотрит на фотографа, когда ему колют иглой ухо три раза. — Что не сделаешь ради контракта с Дазаем, правда, крошка? — Накаджима смеется, глядя на озлобленного и взъерошенного, как воробьенка, юношу.       Рюноске мычит, но никак не высказывается, только, подойдя поближе, шипит почти на ухо: «Я вам потом член проколю, если не перестанете делать из меня бабу». — А я и не делаю. Ну что! — он громко хлопает, специально рядом с лицом своей еще не родившейся модели, тем самым пугая. — Не смущайтесь золота. Золото — драгоценность, не имеющая полового признака, просто покажите мне мужественность без фригидности.       Рыжий сразу включается. Ему прокалывать было ничего не надо — только серьги сменить. Спокоен, улыбается белыми зубами. Дергает потерявшегося в кадре пацана. Сам все выстраивает, желая получится выгоднее на фоне напуганного мальчишки. — Акутагава. Тебе украшения идут куда больше, куда ты потерялся? Решил слиться с фоном? Так не пойдет. Работай. —       Он старается, но все равно его размазывает опытом и харизматичностью Накахары по бетону. Обескураженный, он почти взрывается, отталкивая от себя Чую. — Вы чего меня позорите? Решили погрызться с друг другом на съемках перед дизайнером? Так давай Чуя, набей ему морду, что ты стоишь. Он куда худее тебя и выше. А украшения на его пальцах смотрятся выгоднее, как и на шее. —       Накаджима хихикает, ловит в кадре Рюноске и корпусом к нему поворачивается, тем самым игнорируя на пару секунд Накахару. Этих жалких шагов времени хватает, чтобы вывести сыночка Кое из себя. — Эй?! Какого хера? —       Акутагава клацает зубами перед лицом амбассадора, почти как собака. И коротышка лезет на него с кулаками, пока фотограф, не отказывая себе в удовольствии, из горла хлещет коньяк.       Пока Рюноске обрабатывали кровоточащий нос и ссадины на лбу, Ацуши взахлеб не мог нарадоваться фотографиям. Вот оно! Оно! Когда на кадре рыжий, в черном костюме и с золотыми кольцами, лупасит валявшегося на пыльном полу завода Акутагаву.       Кровь на кадре, белый костюм подран и синяк в районе скулы отливает синевой. — Так у Вас модели работают?! Драками? — он рычит, зыркая на фотографа. — Какого хера?! — Помолчи Рюноске, если мне понадобиться, то и совокупляться с собакой заставлю. Ты мне перечить права не имеешь. — — Имею- — А я тогда имею право тебя выгнать из студии и больше никогда не позвать. —       И Акутагава стихает, но ненависть из его глаз не пропадает, он лишь фыркает сбивчиво: «Посмотрим» себе под нос, но фотограф слышит, только усмехается.       Через пару недель, держа журнал в трясущихся руках, этот замызганный подросток неверяще пялился на обложку. Затаив дыхание, пытаясь не изляпать глянцевую бумагу пальцами, он заторможено смаргивает влагу с глаз.       Он на ней злой, с кровью у рта и носа, смотрит коротышке в глаза и тянет левой рукой за копну волос. Среди рыжих кудрей золото на пальцах не теряется, кажется, словно блестит. Костюм в пыли и красных пятнах, а цепочка на шее выглядит так хорошо, словно он с ней родился.       И он стоит посреди супермаркета, как идиот разглядывает собственное лицо. Спохватившись — листает, сжимает пальцами сильнее страницы, когда находит самого себя. Себя — в тигриной рубахе и с золотой цацкой на тонкой шее, с прищуром хитроватых глаз. — Быть не может — под фото подпись: «Фотограф: Тигр». Он почти смеется, но давится воздухом когда читает проигнорированный заголовок: «Дьявол носит золото».       Ему вроде даже стыдно. Он вылетает из супермаркета, спрятав под футболкой журнал от едких глаз охранника. Но он так счастлив! И, прошмыгнув мимо амбала, забавляется: опять умудрился спереть пару продуктов, так еще и такую вещицу прихватить! А этот идиот так и стоит хлопая глазами, за что ему вообще платят?       Он почти умирает от восторга. Сраный фотограф не врал об обложке. И серьги в ушах так блестят! — он трогает мочки пальцами, тихо шипя от покалывания, словно врезаются в тонкую кожу стеклышки. Эти проколы почти не заживают, только гной выходит. А говорили, что золото не вызывает осложнений.       Он готов простить этому Ацуши свои ссадины и синяк на скуле. Готов поклясться, что купит леопардовую шубу с первой зарплаты, лишь бы стоять рядом с этим белобрысым и очень странным парнем рядом, гордо выставив подбородок вперед, опираясь на чужое плечо. — И как ты объяснишь? — Дазай зол. Он, наверное, внутри разгорается до уровня конфорки. — Я не работаю на тебя, а Кое дала парню толчок вперед, который ты бы не дал, — Накаджима жмет плечами непринужденно, смотрит на журнал, которым, его, кажется, скоро отпиздят. — Да что ты такое говоришь. Это моя модель! — Осаму кричит, срываясь со стула. Так забавно. — Я дал тебе его контакты! — Да? Ты мне не выдал на руки бумажку, что он с тобой по контракту. Где тогда его зарплата и съемки? Знаешь, что Кое уже звонят с предложениями по тому парню, и она хочет с ним работать дальше? Да и Чуе он понравился, — фотограф ведёт плечами, расслабленно поправляя шубу и поднимает с носа на лоб черные очки.       Блефует, и этот блеф работает на вспыльчивом бизнесмене лучше всякой слащавой лести. — Но я могу с ним договориться, скажу, что ты обещал зарплату вдвое. Только вот, сам понимаешь, карман у меня не такой простой, твое «спасибо» только на хуй положиться. —       Осаму весь красный от злости, и Накаджиме это на руку. Он вертит этим мужиком как хочет и только не смеется в лицо. Так забавно. — Да и от Кое, за него, я получил в два раза больше, чем за трех твоих моделей вместе взятых. Понимаешь же, да? Эта крошка заслуживает двойного гонорара, а я заслуживаю повышенную зарплату. — — Когда ты стал его агентом? Ты же не собирался привязываться к моделям, как это было с Кекой? — мужчина рычит, пытается надавить на больное, даже приподнимает уголки губ в подобии мерзкой улыбки. Только, увы, это не работает. — Померла и померла. Не нам решать на что воля Господа, когда одиннадцатилетних детей сбивает автобусом. Этот парнишка мне по вкусу. Мне нравятся такие, как он — горящие. — — Я помню, что у тебя неадекватная тяга к малолеткам. — — Всего-то годик и он совершеннолетний. И я его не трогаю. — — Но дрочишь же. —       Ацуши замирает всего на секунду, с ошарашенными глазами, а потом громко хохочет, тряся головой. Солнцезащитные очки сползают со лба обратно на переносицу. Его даже трусит от смеха. — Ой, да, забыл свечку поставить и грехи отмолить. Какая тебе разница, на что я дрочу? Голые модели, пошлость, секс. Ты хочешь меня упрекнуть в том, в чем мы все живем с рождения? Еще скажи, что тебя в капусте нашли, Осаму, не строй из себя божество, тебе до него далеко. —       Он выбил Акутагаве двойной гонорар за одну съемку у Дазая без контракта и, вдобавок ко всему, себе повышенную зарплату. В приподнятом настроении, Накаджима отхлебывает коньяка, проходя мимо школьной библиотеки.       Раньше он отказывал себе в удовольствиях. После переезда в Америку, устроиться работать было сложно, а зарплаты были мизерные. Но даже так, зачем ограничиваться? Это абсолютно бесполезно — связывать себя в том, чего тебе хочется. Всегда можно выкрасть или занять денег — мир от этого не схлопнется, а только приоткроет дверцу ржавой птичьей клетки.       С Акутагавой, в следующий раз, они встретились на студии. Ацуши, честно, так и замер, когда увидал, как длинноногий парниша в леопардовой пушистой куртке проскальзывает мимо двери, словно красное пятно на фоне синего неба.       Ему даже смешно от этого — так льстит, что сводит челюсти. — Не ожидал, — он разглядывает его даже слишком откровенно, ловя блестящий и озорной взгляд расширенных зрачков. — Переодевайся и гримируйся, сегодня скучно, рекламная съемка какого-то очередного бренда офисной одежды       И ему почти приятно, когда этот юноша рычит на гримершу, не давая снять с себя цепочку. — Нахуй пошла! Шмара крашенная! Не сниму я ее, хоть живот себе вскрой и поджелудочную на глазах сожри! —       Рюноске офисной одежде придает огня. Он замирает на пару секунд в позе, только чтобы сразу ее сменить. И когда максимум из планктонной одежды был выжат простыми и базовыми фотографиями, этот дьяволенок уволок за собой одного из гримеров.       Затягивал на его шее галстук и смотрел через объектив в глаза своего фотографа. Показывал весь свой максимум, почти нагибая на студии ошалевшего работника. Даже ногой ему на лицо вставал. — Бесстыжий. — — Какой есть. Или вам, господин фотограф, просто завидно? — — Чего бы мне завидовать. — — И в правду. —       Акутагава невинно прикрывает глаза. Почти пошло облизывает губы и приближается. Этот юноша настоящий дьявол — тянет пальцами Ацуши за ремень, хихикая. Но почти, не хватает совсем крупицы, чтобы фото-студия перетекла резким движением в откровенные пошлости. — Да так. — — А ты смотри мне в глаза, а не между ног, тогда не будешь задаваться глупыми вопросами. — — Я, пожалуй, оскорблюсь. Не даете мне польстить самому себе тем, что я Вас возбуждаю. —       Дазай схватывает на лету: зачем и что к чему. Дает Рюноске контракт на год с двойным окладом, а Накаджиме выплачивает вдвое больше за любую фотографию этого парня из японского квартала.       Ацуши забавляет этот мальчишка — работа с ним становится для фотографа чем-то сродни самолета — вверх, и захватывает так, что голова кружится, а вниз уже и не хочется.       Он больше не обращает внимания даже на самых любимых моделей — забывает о них как о старых детских игрушках, — забывается в снимках единственного Рюноске, забывается в его расширенных зрачках, блестящем взгляде, тонких пальцах обрамленных золотом.       И всего одного года достаточно, чтобы за ними закрепились прозвища: «Дьявол в золоте» и «Фотограф дьявола», конечно, между работниками модельного бизнеса.       Ацуши даже фотографируют исподтишка какие-то трусы из СМИ и газет: где он размазывает своей модели тушь по скулам, делая на бледном лице разводы.       Они почти сочетаются между собой. Им становится необходимы съемки, постоянные дефиле и фотографии. Только они. Ажиотаж. Деньги. И ничего более.       Акутагава среди породистых доберманов вышел настолько шикарно в этой черной мужской шубе на зимний фотосет, что Накаджима еще неделю разглядывал журнал на полке в магазине, когда ходил за коньяком. Смотрел на спокойное лицо, на озлобленных собак. Глядел на эту шубу, так ему подходящую. Его работа. Его модель. Его конфета, которую он обязательно проглотит целиком, не раскусывая. — И потом она сказала, чтобы я шел нахер из ее дома! Какого хера?! — он стоит на пороге его квартиры, злой, растрепанный, до одури наглый и уверенный.       Ацуши не хватает даже возмущения, он просто пялится как этот пацан хозяйски проходит мимо, как закрывает дверь, которую открыл без ключа и ставит свой чемодан у двери. — Мамка называется. Не мать, а пиздец! Че ты встал?! — Рюноске разворачивается к своему фотографу и клацает перед лицом. Так играюче складывает руки на груди с завораживающими кольцами на пальцах.       Ацуши вылетел из душа в одном полотенце, когда услышал, как входная дверь открылась. Как вылетел, так и замер, в полном шоке глядя, как Акутагава пихает обратно в карман отмычку.       И сейчас, смотря на то, с какой наглостью этот парнишка самостоятельно делает себе чай на чужой кухне, ему кажется, словно Рюноске всегда здесь жил — это почти завораживает, почти впечатляет.       Акутагава оказывается неприхотливым сожителем: ест мало и готовит всегда себе сам, еще и хозяину квартиры кофе делает по утрам. Спит на раскладном диване и не жалуется, вещи свои скромно умудрился уместить на одну полку шкафа. В доме не мусорил и всегда убирался, вместе на работу ходить стало удобнее.       Но вот Ацуши оказался соседом не самым приятным: всегда пахнет куревом и иногда очень-очень странно, особенно от некоторых свертков в фольге, чем-то напоминало лекарства или мяту. Готовить почти не умеет, в основном шарахается по ресторанам. Спит еще громко так! Всегда храпит и разговаривает, слышно даже в зале. И постоянно пьет.       Раньше Рюноске не замечал, что его фотограф умудряется влить в себя три-четыре бутылки коньяка за сутки, но сейчас с ужасом разглядывал стеклянную граненую бутылку в его комнате на подоконнике, пока белобрысый мылся.       Соседями они были разными, но вот Ацуши знать было не обязательно, что никто Акутагаву из родного дома не выгонял. И о том, что Рюноске казалось, будто бы Накаджима водит к себе домой девушек или парней, разжигая внутри странное чувство злости, тоже знать не обязательно. — Тебе вообще не становится плохо от такого количества спиртного? — — Нет, оно расслабляет, а теперь кыш, крошка, я бы предпочел одеться в своем гордом одиночестве. — — Меня ты голым видел вообще-то, ты что, стесняешься? — — Я почти как гинеколог, голых людей вижу куда чаще, чем ты думаешь. —       И у Рюноске получается уломать Ацуши на секс. Уломать? Не то чтобы там пришлось как-то долго уговаривать, но в плане романтики фотограф оказался полным отсосом, пришлось брать все в свои прекрасные окольцованные руки. Простые намеки до его, забитой фотографиями и расписаниями, головы, вообще не доходили.       Ждать восемнадцатилетия и не пришлось, хватило просто подловить момент, чтобы утащить после показа летней одежды, Ацуши, в туалет и там ему отсосать. Не то чтобы кабинки были чистые, но Акутагава сам остался вполне себе доволен, особенно когда увидел прокол языка у Ацуши. — Я не знал, что у тебя пирсинг! — он мычит, закрывает глаза пытаясь рукой схватиться за гладкую стенку кабинки, но пальцы лишь размашисто скользят, ни за что не цепляясь. — Знал бы, не пришел бы? — у него даже получается паясничать в перерывах между наборами воздуха. Рюноске хотел было уже ударить его, но не стал. Сжалился.       Съемки-дефиле-рекламные ролики-показы-съемки. У них настолько забивается график, что вся личная жизнь остается в выкинутых, использованных салфетках из туалетных кабинок. Они даже не говорили, встречаются ли, и Ацуши, как всегда, не отказывает себе в удовольствии: флиртует с одной, с другой, с очередной молоденькой девушкой.       Накаджима видел, как же сильно и быстро Рюноске закипал — будто чайник, только пар не шел. Как старательно потом изгибался на съемках, лишь бы фотограф смотрел на него и только на него, — а он и смотрел.       Не прошло и года, а синяки под глазами Акутагаве, гримеры замазывали уже двойным слоем тоналки, злость из серых глаз не пропадала — это даже забавляло. И Ацуши решает немного сжалиться над юной моделью, выбивает у Дазая для них всего один выходной, под предлогом, что их пригласили на одну из элитных вечеринок.       Он и вправду собирался об этом сказать Рюноске вечером, но, кажется, что-то пошло не совсем по плану, от чего Накаджима решил отложить поход на этот посредственный тусняк.       Очередная съемка бренда: осень, мужские пальто. Акутагава выглядел хорошо, просто хорошо, и в целом фотографу уже начинал надоедать этот образ демона. — Господин фотограф, помните, я говорил, что сделаю Вас своим реквизитом? —       Ацуши прекрасно видит, как он зло зыркает на одну из новеньких моделей с красными крашенными волосами, понимает, к чему спектакль, но посмеиваясь, соглашается поиграть.       На студии их работало четверо сегодня. Четыре фотографа, каждый от разных агентств, а потому он позволяет себе наглость.       Накаджима моделью никогда быть не хотел. Его и перспективы эти не шибко радовали, куда больше ему нравилось лицезреть и фотографировать, навсегда отпечатывая людей на обложках и в рекламных плакатах. Но Акутагава был другой, рядом с ним хотелось и постоять, не держа в руках камеры.       Рюноске не простой парень — быстрый, резкий, дерганный, нервный. Невероятно сильный и невероятно харизматичный. Он умудрялся отпахать весь день, совершенно не переча и не ругаясь на неудобную обувь или одежду, а в перерывах отсасывать ему в туалете. Но сейчас, подспуская пальто до локтей, он тянет Ацуши за цветастую и пятнистую рубашку — и, фотограф, позволяет ему эту наглость.       Акутагава хихикает. Ему весело, и он злорадствует. Сидит плечом к плечу Накаджимы и тянется к сигаретам в своей пятнистой шубе. Закидывает ногу на ногу, чуть скребет пальцами в перчатках бархатный подлокотник красного кресла.       На обложке ВОГа не видно лица фотографа, но четко вырисовываются татуировки тигра и дракона, которые от спины заходят немного на ребра, — они полностью раскрывают личность, как паспорт или водительские права — это даже завораживает. И Акутагава в пальто на корточках: широкие штанины в грязи от разлитого кофе, подол плаща волочиться по земле. Он тянет его за джинсы, пытаясь стянуть вниз. И смотрит. Смотрит-смотрит-смотрит. Окольцованными золотом пальцами, сжимая крепче брючину.       И знать кому-то о том, что между ними было дома, уже не обязательно. Но сестре он рассказал, почему стал спать не один и по какой причине при звонке иногда слышно чей-то храп. И весь его выходной прошел в постели. Ученые вроде говорили, что секс — почти тренировка. Тогда он должен был сбросить килограмм десять точно.       Дазай молчит. Лишь ухмыляется. Ацуши на все это сборище плевать, он только разглядывает обложку блуждающим взглядом, слишком нервно сцепляя пальцы в замок и чуть мыча.       К ним заявилась Кое, требующая парной съемки Чуи с Рюноске. Не то чтобы кто-то был против, но вот размеры гонораров и зарплат были интересны — ведь цена вопроса явно больше, чем простая рекламка. Потому и пришлось собраться.       Акутагава с Накаджимой сочетаются. Они выглядят так, как и должны: в полосатой и пятнистой шубах, они смотрятся как дорогие украшения на богатой даме. И Рюноске заводит одно только это сравнение.       Что-то вроде порешали. Парень не запомнил цифр, но ему вскружило голову обозначенное место: пиар гей клуба на каком-то очередном бульваре.       Но он устал. Ночная съемка после дня работы. Его тянет к сырой после дождя земле, к цветным бликам в лужах от неоновой вывески клуба. Тянет спать среди прохлады и влажности улиц. — Акутагава! Соберись! — Ацуши тоже злой сегодня. Тоже не выспавшийся после ночного постельного рандеву и раздраженный тем, что их прервал звонок Дазая о собрании.       Рюноске снова размазывает по фону опытом и харизматичностью Накахары, он теряется за ним. Его рыжие кудри затмевают черноволосого парня, убивают наповал голубые и яркие глаза. И Акутагава, — год без выходных, — так устал.       Его валит с ног, и он почти готов умолять на коленях фотографа ехать скорее домой отсыпаться. Но им дают только перерыв. Попить воды и покурить. — Ты устал. — — А ты амбассадор очевидности, а не дизайнерских шляп? — он рычит, скалится, все еще помнит, как долго заживал синяк на скуле и как болела спина от удара о землю.       Серьги в его ушах блестят, отливают золотом, а Ацуши на чужих ревнивых глазах, снова флиртует с гримершей. — Держи. —       Этот низкорослый чудак протягивает сверток. Пахнет странно, но не так, как у Накаджимы дома. Трубочку еще маленькую пихает ему в ладони. Металлическую, холодную. — И что с этим делать? — — Нюхать. Расслабишься. —       Голова идет кругом, но он улыбается. Даже Чую целует взасос, когда начинается съемка: пошло, с языком и специально позволяя трогать себя интимнее на глазах любимого фотографа. Ему нравится, как злобно он смотрит в спину. Как заглядывает ему в глаза, подходя ближе, и тянет подальше от прохожих за руку. Ему нравится расслабленность в теле, легкое возбуждение в голове. Ему нравится покалывание в кончиках пальцев, словно в подушечки впиваются стеклышки. Он совсем не замечает, что Накаджима на пределе своих эмоциональных возможностей. Не замечает, как стягивают запястье оставляя синяки. В голове от черепной коробки отбивалось только: «Мы определенно встречаемся, иначе зачем ему держать меня за руку?»       Дома пощечина обжигает, бьет отдачей током в сердце, но он тянет к нему руки, почти умоляюще, не понимающе, за что его бьют. Нежно ведет кончиками пальцев по любимому лицу и скулам, хитрее сощуривает глаза и улыбается, игнорируя ярко пылающее пятно на собственной щеке. — Я хотел тебе отомстить за то, что ты снова флиртовал с какой-то сукой, — он жмется доверчиво, и, зная, как снять у Ацуши напряжение, расстегивает молнию брюк. — Я не буду трахаться с наркоманом. —       Накаджима груб и скуп сегодня на слова, даже отпихивает, заставляет раздеваться шустрее обычного, сдергивая штанины с длинных ног. Он зол. Раздражен. Но не выгоняет. Ночью правда в постель не лег, оставляя Рюноске в одиночестве отсыпаться.       Все курил-курил-курил-курил у открытого настежь на кухне окна. Кажется, даже включил магнитофон.       Утром на завтраке белобрысый молчит, а Акутагава подбирает слова. Пообиднее, чтобы задеть и чтобы извинились перед ним, попросили «так больше не делать», но вежливее. — Я работаю без выходных. — — Я тоже- — Да, но, Ацуши, я не флиртую с каждой бабой! И ты не следишь, чтобы я на лево не волочился. — — Да, конечно, только позволь заметить: мы не встречаемся, чтобы я за тобой следил. Не знаю, что ты себе надумал. — — Мы не встречаемся? — — Нет, не встречаемся. И только попробуй еще раз появится на работе под наркотиками. — — А ты тогда бросай пить и не появляйся пьяным. —       Рюноске оскорблен до глубины души и расстроен. Он почти готов выколоть Ацуши глаза на нервной почве и вспороть брюхо ножом, достать сердце, понять, какой клапан был предназначен ему и по какой причине этот жалкий орган отмер и не работает.       Ему обидно, и он съезжает через пару дней обратно к матери. Мать его, конечно, счастлива — сын на обложке ВОГа, светится в телевизоре. Звезда! Она его балует выпечкой и сладостями.       Но сестра видит чуть больше успеха и пытается подбодрить, пихая ему в руки свои золотые сережки.       Их отношения начинают сходить на нет. Ацуши фотографирует его реже и реже. Они общаются все меньше и меньше. И Рюноске скучает все больше и больше. Он хочет снова быть рядом со своим фотографом. Он хочет, чтобы Накаджима его любил. Он хочет, чтобы он фотографировал его с тем же пылом и жаром — но он больше не фотографирует. — Дазай, — Рюноске лежит у начальника на коленях, стягивает пальцами темную неприятную ткань джинс, шмыгает и трет белый кончик носа, словно плачет, сжимает пальцами металлическую трубочку, — почему он отдалился? — Ты не бросил употреблять, — мужчина гладит его по волосам почти нежно, разглядывает фотографии для обложки. Все не то. Все не так. И цепляет запутавшиеся пряди пальцами больно дергая, но не получая реакции. — А он не бросил пить. — — Но он бросил тебя. —       Акутагава больше не на обложке. Его перестают замечать. Былой успех меркнет и гаснет без Ацуши. Кокаин становится дороже, а дозы больше. И ему почти дурно от происходящего.       Выспаться все равно не получается, и он смотрит, как Накаджима с интересом снимает крашеную красноволосую модель, как скачет вокруг нее, разглядывая почти обнаженную грудь, и щебечет с ней ласково. С ним он ласково не обходился. Скорее немного насмешливо.       Он не может смотреть на эти чириканья, уходит в туалет с газетой, которую, по привычке, украл из магазина. «Дьявола затмила Дьяволица! «; «Что случилось между фотографом и моделью? : все тайны модельного бизнеса» — и похожие заголовки, которые он читает, пока шерудит руками по карманам брюк. — Акутагава. — — Прошу тебя, не называй меня так, у меня есть имя, которые ты мне и дал. —       Рюноске сидит в туалете, обнимая себя под коленями и склонив голову на плечо. У ног газета с цепляющими заголовками про него, про Ацуши, про них. Он смотрит уставше, скучающе — не нашел кокаин в кармане.       Фотографу остается только вздохнуть тяжело, он зажимает меж пальцев целлофановый пакетик с белым порошком, выставляя руку чуть выше поясницы. — Ты выронил. — — Понятно. —       Дьявол носит золото. Дьявол гол и безнадежно раскрыт. И Рюноске стонет под ним, ударяясь затылком о кран. Цепочка Накаджимы все еще доверчиво покоится в ямочке между ключиц и блестит завораживающе. Аванс стал дорогим сердцу подарком. Денежное вознаграждение стало бесценной частью прекрасного тела. — Не бросай меня. Не уходи. Не уходи. Не уходи. —       Он трется лбом о его плечо, трясется после оргазма и цепляется руками за шею и плечи, не дает отстранится, с силой притягивает ближе в желании слиться. Накаджима бессилен перед этим дьяволом. Смотрит в запотевшее зеркало и не понимает, что чувствует. Без алкоголя мысли, как оказалось, имеют свойство путаться.       Акутагава вновь переезжает к нему. Начинает ходить в какой-то центр помощи наркозависимым. Честно ходит, что-то пьет и записывается в бланках.       Замечает отсутствие бутылок в холодильнике и в комнатах, смотрит на найденную, какую-то странную бумажку из больницы, которую нашел на захламленном столе. Написано о кодировке Накаджимы. Он улыбается, пока Ацуши моется. Жмурится, судорожно дышит, и почти он бессилен перед обаянием этого фотографа.       К сожалению, ему приходится сказать: «Да. Мы встречаемся» — только бы видеть, как у дьявола разгораются глаза. Как зрачки расширяются не от кокаина, а от чужих слов. От вранья. От честной лжи. Но ему об этом знать не обязательно.       Акутагава получается замечательно. Съемка в море под водой для рекламы купальников, но как же он хорош. Как белое пятно среди кораллов в окружении акул. Он даже схож чем-то с ними. Пусть и замерзший, пусть и уставший. — Отлично вышло, — Отлично. Акутагава мысленно улыбается, — отлично.       Ему продлевают контракт еще на год, Накаджима снова его снимает с горящими глазами. Опять фотосеты-дефиле-съемки рекламы, и его приглашают в кино. Но после моря он чувствует себя как-то неважно. Кашляет постоянно, что отвлекает и на дефиле мешает. А во время съемок рекламы и того, убивает, заставляя продлевать время и увеличивая количество испорченных дублей. — Ацуши… — в одну из ночей, он доверчиво прижимается к фотографу, трется щекой, как кот о его голую грудь, ощущает пальцы в своих волосах — я так устал… — Выспимся в аду, крошка, — он тянет свою модель за волосы. Слабо и не сильно, но вполне ощутимо, — и отдохнем там же — Давай уедем отсюда. Начнем новую жизнь где-нибудь в Корее или вообще в Японии, — Рюноске улыбается, приподнимаясь на локти, чтобы заглянуть в его глаза. — Обязательно. Когда-нибудь, но не сейчас. —       Дазай заменяет ему отца. Он приходит к шатену поплакаться, погрустить, позлиться и посмеяться. Он идет за советом и за бесплатным кокаином.       Как бы безгранично Рюноске не доверял своему начальнику, а рассказать о том, что Накаджима ему изменил — не получалось. Он видел, случайно открыл дверь. Ему не пришлось догадываться, когда он заметил в постели Ацуши, в доме своего фотографа, ту крашеную семнадцатилетнюю стерву.       Он только лежит на коленях наставника, вертит в ладонях трубочку и разговаривает сам с собой, но будто бы с кем-то еще. Просто говорит о собаках, о том, как сильно их боится и что на последней съемке его укусил доберман за ногу.       Он, конечно же, прощает Накаджиме все. Как всегда. Опять. Снова. Лишь бы быть рядом с ним, и чтобы он фотографировал его — везде, всегда и постоянно.       В длинном и черном пальто выходит из дома, чтобы сесть на мотоцикл Чуи. Уехать с ним в клуб. Акутагаве все равно, что ему изменяют. Ничего у него не болит, а цепочка издевательски блестит.       Закрытые вечеринки, кокаин — опять бесплатно. Вроде они пили коньяк, но Рюноске нравится Джек Дениэлс. Домой под утро, чтобы застать Ацуши лишь в трусах.       Помыться, переодеться и ехать на съмки рекламы, так и не поспав. — Хочу купить мотоцикл. — — Это все влияние Чуи- — А ты против? — — Нет. —       Рюноске не ломает на съемках, но он чувствует себя неважно. Дизайнер сказал, что ему идут доспехи. Назвал драконом и загадочно так посмеялся. — Дракон? — Ацуши реагирует чуть быстрее, отрываясь на секунду от фотоаппарата. — Не дал гримершам снять с себя золота: серьги, цепь, кольца. Если ты не замечал, он может быть без одежды, даже без трусов, но в золоте. Драконы охраняют золото. Не знаю, что в этой бижутерии такого важного, это просто забавно, ничего более. —       Ацуши лишь смеётся нервно, но никак не комментирует, продолжая фотографировать Рюноске для исторического разворота журнала.       Дракон — когда они ехали домой в такси, Акутагава лежал на коленях Накаджимы. И ему нравилось это сравнение больше, чем с дьяволом.       У него снова получается завести своего фотографа, пускай кашель и дерет глотку до боли и кровавой слюны, но ему почти приятно от дрожи по всему телу, когда Накаджима нависает над ним с тигриным рычанием.       Он готов отдавать ему все, стягивая в кулак короткие волосы на затылке. Он ничего не говорит о крашеной девке, но специально спрашивает после секса: «Может, я перекрашусь в красный?» — Почему Накаджиму подписывают в журнале как «тигр»? — Рюноске щелкает зажигалкой, закуривает, пока Дазай делает бонг и чертит дорожку. — Потому что тигры очень одинокие сами по себе. Не в плане, что им от этого плохо, а потому что это их выбор. Ацуши так же держится за свою свободу и свое право выбора. За свои удовольствия, если быть с тобой честным. —       И Акутагаве не нравится это объяснение. Он слабо дергает красную прядь, торчащую из черных волос и мычит невнятно. — Я заметил, ты стал общаться с Чуей? — — Да, мы, так сказать, сдружились. — — Он что-нибудь говорил про меня? — — А Вы как всегда, господин Осаму, — Рюноске посмеивается, показывая начальнику язык, — только о себе и думаете.       Он не рассказывает, что именно говорил ему рыжий сыночек Кое. Он молчит, решает сохранить секрет амбассадора очевидности и дизайнерских шляп между ними.       Дазай был моделью у того самого педофила, которого посадили. Посадил его Осаму, сняв с самого себя в правоохранительных побои и выдав справки из больниц.       Чуя рассказал ему все, пожалуй, больше, чем стоило. Грустно разглядывая голубыми глазами крашенные ногти, он только злился на самого себя, что не мог забыть Дазая. — Вы его любили? — и все же после тяги бонга и снюханной дороги, он не выдерживает держать в тайне рвущиеся вопросы. — Если ты так пытаешься выведать у меня совет по отношениям, то я тебе ничего не подскажу. — — Мне просто интересно. — — Я его люблю, но иногда, некоторым людям просто нельзя быть вместе. —       И Осаму стал для него отцом, которого у Рюноске никогда не было.       Съемки-съемки-съемки. Накаджима уже забывает, когда последний раз спал или ел. Смотрит на красные пряди Акутагавы и стыдливо уводит взгляд. Ему стыдно. Искренне стыдно, но единственное, что у него получается — это выкрасть для двоих выходной и сводить свою модель в кино.       Рюноске счастлив, как ребенок, и Ацуши впервые видит в нем человека. Не модель. Не очередное «личико». Не красивую обложку журнала. Не идеальный по параметрам маникен, даже не замызгыша в корсете. Не дьявол в золоте, не дракон, который чахнет над этим самым золотом — лишь человек, который приводит его в японский квартал знакомиться с сестрой и матерью.       Та самая «простушка с ангельским лицом» оказалась не такой, какой ожидал видеть сестру дьявола Накаджима. Она острая, тощая, бледная. Волосы отдают синевой, и глаза серые, блеклые, зрачки узкие, взгляд цепкий. Она кроткая, она почему-то даже не скромная, о нет, она, кажись, хуже самого дьявола. Но он не решается спросить.       Дарит ему цветы, приносит чай с инжиром, прям так, как тот любит. Акутагава плавится, стекает с пальцев, как топленое молоко. Он знал, что сможет подсунуть фотографа под каблук, главное немного подождать и постараться.       В семнадцать лет он готов был раздавить собаке голову и надеть на свою, лишь бы встретиться с Осаму, но сейчас, спустя два года постоянных фотосессий и дефиле, работы без выходных, он тянет Ацуши за галстук, чтобы поцеловать на глазах других фотографов. И ему кружит голову кокаин Осаму. Ему сносит крышу на вечеринках с рыжей моделью. Он на слуху, он везде, его самого уже тошнит от своего лица, снующего везде-всегда, везде-всегда.       Модельный бизнес не про отдых. Вечеринки и клубы всего-лишь часть работы, где ты должен появляться, чтобы посветить лицом перед крысами из СМИ.       От гримерш и костюмеров до бизнесменов и владельцев модельных домов — ни у кого нет выходных. Каждый день нужно крутиться в обществе, светиться на телепередачах, выпускать своих моделей на съемки, подписывать контракты.       Дазай человек лицемерный и нервный — Ацуши это знает, но не мешает Акутагаве привязываться и доверять. Пока шатен видит в нем золотую жилу, все будет нормально, а у Рюноске получается держаться на плаву уже два года, с редкими и незначительными спадами.       Он как ребенок со своим новеньким мотоциклом, смотрит на Накаджиму с лисьим прищуром и в облегающем непродуваемом костюме, тянет за руку покататься. Этому парню очень зря выдали права, фотограф пару раз чуть не вылетел на повороте. Но он позволяет ему эти наглости, лишь бы он и дальше смотрел на него большими зрачками блестящих глаз. — Кое умерла, — Чуя сидит рядом с Осаму за небольшим столом, сцепляет руки между собой и выглядит наконец так, как Накаджима его запомнил, встретив впервые много лет назад: шестнадцатилетний мальчик, подобранный Кое с улицы. Он жмется напугано к стулу и скалится на незнакомые лица.       Сколько им вообще было, когда они вместе собрались в первые? Ацуши было пятнадцать, он тогда фотографировал шестнадцатилетних Чую и Дазая — двух лучших моделей Мори Огая. А через пару лет перешел из агентства погибшего в аварии Фукудзавы к Осаму, который умудрился загубить собственную жену. По поводу его первого работодателя врачи сказали, что остановилось сердце на почве вечной работы, вот и вылетел на встречку, но это было уже не важно, особенно тогда, когда шатен впервые выплатил ему раза в три больше его прошлой месячной зарплаты.       Чуя с Дазаем уже к тому моменту не работали, но все они в модельном бизнесе с пятнадцати, просто каждый на своей позиции, каждый на своем месте и каждый держался как мог, хватаясь за что-то похожее на семью или счастье. Даже крупица дарила наслаждения. — И что ты мне предлагаешь? Забрать тебя? — — Да, тебе нужно красивое лицо и опыт, а этого у меня в достатке. —       Акутагава кашляет. Постоянно и всегда, прекращая всего на пару часов, чтобы снова начать. Накаджима сперва раздражался, но видя, как его модель старательно заваривает себе чай и пьет таблетки, стал в последствии переживать. — Я попытаюсь выбить нам выходные, чтобы ты подлечился. — — Там поездка в Милано, Дазай нас не отпустит. —       Акутагава становится взрослее. Ацуши даже жаль видеть эту понимающую и спокойную улыбку уголками потрескавшихся губ. Перед отлетом в Милано они снова ругаются. В основном кричит фотограф, Рюноске не реагирует совсем, лишь убирает рукавом пиджака порошок с кончика носа и слабо мычит из-за шума.       В самолете он лежит на его коленях и тихо говорит, иногда обращается к сестре, к Дазаю, к матери — которых здесь нет. Накаджима устало гладит его по волосам, поправляет рукава пиджака и цепочку на шее, почти обреченно смаргивая. — Ты знал, я очень-очень боюсь собак. — — Догадывался. — — Поэтому отправил меня на ту съемку с доберманами? — — Да. —       Накаджима тянется к бутылке. Стопка за стопкой, и ему уже все равно, что Рюноске, обнюханный и размазанный, размахивает руками, лежа на его коленях. Он даже смеется с его дурацких шуток. И сам шутит, глупо так, немного с сарказмом.       Акутагава закашливается на съемках. Он кашляет-кашляет-кашляет и схаркивает сгусток крови фотографу на белые штаны, пачкает дизайнерскую блузу. Он не злиться. Не кричит. Он напуган. Подхватывает модель за ребра, помогает подняться с земли. Жмет его поближе, лишь бы чувствовать, как сердце стучит.       Гримеры недовольны размазанным макияжем. Костюмеры злятся на испорченную одежду. Дизайнер что-то кричит. Акутагава в руках работников выглядит как кукла. У него немного закатаны глаза, он бледный, как сама смерть, но дорабатывает оставшиеся шесть часов съемок.       В отеле модели лучше не становится, кажется, все только ухудшилось. Он кашляет-кашляет-кашляет. Кровью измазывает им всю постель, ничего не понимает, пока Ацуши, вмиг протрезвевший, прижимает его ближе к себе, напугано сжимая плечи.       Накаджима даже не знает, где в Милано больницы. Утром не мешает ему занюхивать на кухне, Акутагава не мешает ему открыть коньяк. Они друг другу не мешают, но почему-то Ацуши отставляет в сторону спиртное и смотрит на раскумаренное лицо с белым кончиком носа и широкими, почти огромными зрачками.       И там у него заканчивается кокаин. Дазая нет, чтобы поделился, Чуи нет, чтобы купил. Рюноске ломает, и он без слов уходит найти того, кто бы ему продал.       Накаджима сидит на против бутылки, гипнотизирует ее взглядом и ждет возвращения блудной модели. Акутагава возвращается глубокой ночью, избитый и с ямой в вене.       Он понял, ничего не спросил, помог ему помыться и переодеться, уложил спать и все смотрел на бутылку, словно она даст ответы на все вопросы. Но она молчала.       Фотографии в фотоаппарате навевали странную тоску. На картах памяти были даже неудачные кадры семнадцатилетнего юноши. Грустно ли происходящее? — нет. Оно очевидно. Очевиднее белого дня. Но почему-то именно сейчас он осознал, что сделал.       Хотел ли этот мальчишка семнадцати лет стать легендой? — Да. Хотел и стал. А может, дело было и не в этом.       Рюноске хнычет, и его выкручивает. Бесконечный кашель, мешающий на съемках. И никого ничего не волнует. Костюмер лишь издевательски спрашивает: «У тебя ломка?». Им это состояние модели определенно нравится.       Дома, в Нью-Йорке, врачи говорят только о том, что надо ехать либо в Германию, либо в Японию — на лечение. Акутагава не японский типаж, в Германии моделинг не развит. И ему нужно срочно бросать кокаин.       Ацуши убивает кашель модели. Убивают наповал слезы и истерики, он ищет белый порошок по всему дому. Умоляет достать. Умоляет пустить к Дазаю. Осаму вдруг отказывается продлевать контракт. Зарплата Ацуши с каждым днем становится только меньше. — Он наделал шума в Милано из-за зависимости, и его не взяли на обложку. — — Ему надо лечиться. — — В аду полечится, мне нужны результаты и хорошая работа, в моем агентстве нет отпусков, только увольнения. — — Но это ты виноват в его состоянии. — — И каким образом? Это не я его привел в моделинг, а ты. Ты за него ручался и знал, что этот ребенок сделает все, лишь бы тебе угодить. —       И у Ацуши получается лишь задохнуться в возмущениях.       Последняя съемка в Нью-Йорке. Акутагаву все еще ломает. Он выглядит отвратительно. А еще вечно срывается: рычит на гримершу и хватает одного из костюмеров за галстук, отбивая пару пощечин. А еще он умудряется во время фотосета сесть на байк и куда-то уехать в корсете и чулках.       Накаджима гипнотизирует теперь капельницу, мертвенно-бледное лицо и подсмывшиеся красные пряди в черных волосах, разбросанные по подушке. Опять его избили, опять обкололся героином. Мать Рюноске отмахивается, она не хочет забирать сына домой. Она от него отворачивается.       Сестра, живущая с матерью, почти бессильна, единственное, что она может — это протянуть листок с номером. — Этот человек работает на корабле. Он поможет вам уехать в Японию. —       И когда Рюноске выписывают, Ацуши с больницы везет его на паром. — Я все еще твой дьявол в золоте? — он жмется к его плечу, дрожащими пальцами, поправляя шарф на тонкой шее — Ты мой дракон, а не дьявол, — еще бы немного, и Рюноске помер. Определенно и точно. Вряд ли Накаджима смог бы это вытерпеть и закапать любимую модель в сырую землю. — Все точно будет хорошо? — — Обещаю. А ты лучше других знаешь, что я не нарушаю своих обещаний. —       Чуя на обложках. Чуя в телепередачах. Чуя быстро затмевает порывистый и быстрый успех Рюноске. Акутагава кутается в свитер по самый нос, смотрит в ящик-телевизор и покачивает в ладонях чашку чая.       Как у них с Ацуши удалось избежать того, что происходило со всеми остальными — он не знал, но хотел верить, будто чудо существует и сейчас. Чудеса — они случаются и по сей день, именно поэтому он здесь, а не на деревянных дощечках гроба. — Я дома — Накаджима заглядывает в зал и склоняет голову к плечу. Опять телепередачи, в которых правды лишь чуть-чуть, а все остальное — выдумки и догадки редакторов. Но если Рюноске нравится, то Ацуши не просил переключать.       Накахара Чуя, резко взлетевший в небеса, затмив Рюноске на два долгих года, и свалился в картонный гроб. Ожидаемо. Передозировка? — Очевидно. Акутагава не особо реагирует на голос, но немного ведет плечами, показывая таким образом, что присутствие мужчины было замечено. — Угадай, кто затмил успех Чуи. — — Та девчонка Элизабет? — Накаджима вздыхает, закидывает продукты в холодильник. Лицо у Акутагавы на секунду меняется, когда он слышит имя шлюхи, с которой ему изменял фотограф, но он берет себя в руки, отвечает спокойно. — Нет, какой-то парень Эдгар. — — Немец что ли? — — Ну почти. —       И как-то они спаслись. Иногда, совсем изредка, но становилось тоскливо. Все эти съемки, клубы, неограниченное количество денег, обложки, фотосессии, кокаин.       Рюноске иногда пересматривал сохранившиеся журналы, которые Ацуши забрал с собой в Японию, и никак не мог насмотреться на самого себя, даже в окружении озлобленных доберманов.       Красивый. Он был определенно красивым. И, пожалуй, только сейчас вдруг осознал, что люди имели в виду говоря: «Дьявол, который носит золото».       Оказывается, ответ лежал так поверхностно, но он никогда и не пытался на него взглянуть. — Я купил тебе инжира. — — Спасибо. Нам пришло письмо, кстати, от Дазая. — — И что он хочет? — — Хочет снять нас, интервью какое-то. Об алкоголизме твоем и моей наркозависимости. — — Хочешь поехать? — — Не знаю, а ты? —       Он все еще носит золото, которое дарил ему Ацуши. Он все еще его бережет. Он не вынимал из проколотых ушей сережек, подаренных сестрой, он с нежностью поглаживал купленные в Америке шубы: свою и Накаджимы.       Фотограф рядом теплый. Теплый и живой. Все такой же фотограф, но уже детский, не рвётся ввысь, как раньше, наслаждаясь и тем, что уже имеет. Да и некуда в Японии ввысь, когда большая часть накопленных денег ушла на лечение бывшей модели. Они так и не закончили тот медикаментозный курс, поэтому, может, как-нибудь потом, но они и впрямь съездят в Нью-Йорк к Дазаю.       Рюноске из моделинга ушел, осел в доме. Излюбил котацу, особенно в зимы и осень, завел с Накаджимой кота. Он пишет тексты в газеты и журналы, анонимно, не выставляя свое имя больше на глаза.       И он жмется к нему. Они так друг другу подходят. Даже больше, чем огонь с водой. Идеально. Прекрасно. — Может, съездим когда-нибудь. Когда-нибудь, но не сейчас. —