против

Дни в Алленштайн проходили очень странно и довольно быстро. Весь день курсант мучается, а потом понимает, лежа на своей койке, что вряд ли сможет что-то вспомнить. Сколько кругов пробежал по территории кадетского корпуса? Что же сказал ему другой курсант? Вроде бы он сказал «Сегодня учитель физкультуры лютует». А когда такого не было? Обедали сегодня жиденьким супом. Фридрих сидел на скамейке среди других мальчишек и молча ел, согнувшись. Из-за не лучшей осанки казалось, что шея у него короче, чем должна быть. Альбрехт есть совсем не хотел, но приходилось давиться, потому что иначе он останется голодным до конца дня. Кристоф глядел по сторонам и этим взглядом цеплялся за тех ребят из других потоков, о существовании которых даже не знали его сокурсники. — После обеда у нас что будет? Математика или немецкая литература? — тихо спросил один из ребят. Кто-то пожал плечами, кто-то вообще не обратил внимания. — Литература, — ответил Кристоф, — расписание поменяли. — А Герр Фоглер говорил что-то про вторую часть «Фауста»? Нам нужно ее читать или нет? — Надо, не переживай, — ответил Альбрехт и съел ложку супа. Он метнул взгляд на учителей за другим столом, которые тоже разделяли трапезу. В последне время за Альбрехтом стали пристальнее наблюдать. Пусть он и был сыном гауляйтера, что обеспечивало доверием, он это доверие начинал подрывать. Мальчик отличался молчаливостью, а то, что он тонкая натура, ни для кого секретом не было. Творческих тут недолюбливали. Уважали сильных и здоровых, тех, кто мог бы взять в руки оружие и выполнять приказы. Альбрехт мог взять оружие в руки, но обязательно спросил бы себя, зачем он это делает. Никому не нравились такие вопросы. Фридрих — совсем другое дело. Дисциплинированный боксер, арийский идеал, настоящий немецкий мальчик, и можно было бы подобрать намного больше таких слов. И, глядя на него, нельзя было сказать, что дом его отца посещают служащие тайной полиции. О грешках всех воспитанников Алленштайн было трудно было догадаться, но несогласных с режимом рано или поздно можно было увидеть. *** На уроках Герра Фоглера чаще всего было спокойно. Так и сейчас, обсуждая влияние творчества Гёте на немецкое искусство, кто-то засыпал из-за приглушенного света в кабинете, но большинству приходилось внимательно слушать или хотя бы делать вид, что внимательно слушает. Альбрехт сидел за одной партой с Фридрихом, который от скуки тихо стучал пальцами по деревянной парте. — Ты же читал Фауста? До конца? — спросил Штайн шепотом. — Не-а. — Ну, там в конце, знаешь… — Альбрехт покосился на учителя, а потом продолжил, — там в конце Фауст решает основать свой город. Потому что хотел смотреть, как люди живут и как им хорошо. Как ты считаешь, думают ли все правители о том же самом, когда управляют страной? Ваймер лениво взглянул на друга. — Я никак не считаю. — А если всё-таки поразмышлять? — Да ну, не знаю я, что ж ты прицепился? Альбрехт хотел что-то сказать, но передумал и обиженно промолчал. Хотя он даже ожидал такого ответа. Вот уже не в первый раз он спрашивает мнение Фридриха, и снова не получает внятного ответа. Герр Фоглер отчитал их за нарушение тишины в классе. До конца урока мальчики не разговаривали. И после урока тоже. Лишь вечером, довольствуясь свободным временем, они перекинулись парой слов. Ваймер не понимал, в чем проблема, но считал, что тревожить Штайна не стоит. Если хочет молчать — пусть молчит. Кристоф с энтузиазмом рассказывал о том, как воспитанники последнего курса группой избили некого Юстуса за ‘скотское отношение’, а потом борцы за правосудие дружно отправились к директору. Никто не понимал, о каком Юстусе идёт речь, пока Кристоф не сказал, что теперь ближайшие несколько дней никто не будет раскидывать все вещи из шкафчиков за пыль на торце дверцы. — А, этот что ли? — удивился Тьяден, — ни за что в жизни бы не догадался. Ты бы хоть фамилию назвал. — Ну а какой ещё Юстус у нас требует избиений? — Справедливо. Так ему и надо, надеюсь эта мразь не выйдет из лазарета как можно дольше. Комната погрузилась в молчание, Альбрехт встал со своей койки и вышел, закрыв за собой дверь. Мальчики переглянулись. Кристоф подождал, пока Штайн уйдет подальше и повернулся к Фридриху. — Ты случайно не знаешь, что с Штайном случилось? А то в последнее время совсем на нём лица нет. — Понятия не имею, — Фридрих пожал плечами, — пытался спросить у него, он не отвечает. Говорит, что я не пойму, хотя даже и не пытался посвятить меня в свое ‘горе’. Может быть в семье что-то случилось? Кристоф лишь отмахнулся пренебрежительно. — Если захочет, то сам расскажет. Ваймер сел на подоконник и скрестил руки на груди. — Тоже верно, но всё равно неприятно. В это время Альбрехт размачивал листы своего сочинения в раковине ванной, чтобы потом их легче было смыть. Чернила растекались, и неаккуратные заметки на полях превращались в кляксы. Если бы кто-нибудь из учителей прочитал, что здесь написано, то гауляйтера непременно бы вызвали на разговор. Да и этот рассказ о солдате Великой войны, который сомневается в том, за что он борется, самому Альбрехту не нравился. *** Снег налипал на окна кабинета редакции школьной газеты. Фридрих и Альбрехт сидели друг напротив друга. Из-за неловкой тишины казалось, будто в кабинете нагнетают воздух. — Я не понял, ты зачем сюда вообще пришёл? Просто посидеть? Ты меня отвлекаешь от письма. Фридрих выдержал косой взгляд своего друга. — Нет, поболтать. Мне очень нужно с тобой поговорить о том, как обиженно ты себя ведешь. — Неправда. — А вот и правда, самая настоящая. Ну скажи, что же я тебе такого сделал, что ты со мной даже поговорить не хочешь? — Ничего ты мне не сделал, — Альбрехт потёр лоб, как от головной боли, — ты лучше подскажи, как мне своё новое сочинение назвать. — Это ты у нас писатель, а не я. Тем более, ты мне даже не дал прочитать это сочинение. — Такова задумка. Даже если будет совсем несвязно, всё равно назови. Фридрих лишь смерил Альбрехта взглядом, который совсем не выражал восхищения проявлением творческой жилки. Штайн же устало вздохнул. — Я понимаю, что ты просто пытаешь перевести тему, Альбрехт. Ты мне очень хороший друг, и мне важно знать, что с тобой происходит, ведь иначе я не смогу тебя поддержать. Тишина вернулась, и теперь оказалась не просто неловкой, а осуждающей. Было слышно только отдаленные разговоры других воспитанников Алленштайн. — Мне не нужна поддержка, — наконец сказал Альбрехт, — мне совсем ничего не нужно. Точнее нет, мне нужно уехать. Мне жизненно необходимо сделать так, чтобы всего этого, — он указал рукой на всё вокруг, а потом похлопал по плечу, на котором находилась нарукавная повязка с символом гитлерюгенд, — чтобы этого больше не было. Мне тошно от того, что нам навязывает наше государство, к чему нас призывают. Меня раздражает эта вера в то, что кто-то лучше, чем другие, просто потому что родился определенной национальности. Меня раздражает эта аполитичность моего окружения, потому что было бы лучше иметь хоть какое-то мнение, чем не иметь его вообще, понимаешь? Я молю о том, чтобы всего этого не стало, чтобы… нет, я молю о том, чтобы вернулась милая мне Германия, где я могу сказать, что я захочу и когда я захочу, где я мог бы не видеть новостей о продвижениях на фронте. Чтобы никогда не видеть карикатуры на немецкий народ, потому что наше государство вымазало нас в грязи и крови перед всем миром. И я хочу, чтобы ты это всё тоже понял. Ты учишься в национально-политической школе, так разберись пожалуйста со своими взглядами. Фридрих промолчал, потупив взгляд в пол. Снег всё так же налипал на окно и Альбрехт, поняв, что он только что сказал, затаил дыхание. — Я никому не скажу о том, что услышал сейчас. Альбрехт облегченно выдохнул, но где-то глубоко все ещё было больно от того, что эти слова Фридриха оказались нужны.