Сны изгоя

Запах травы чувствовался в лёгких мальчика, пока они карабкались вверх по холму под гармоничный смех. Зелёные и прекрасные оттенки жёлтого и оранжевого — наступал закат, и они чувствовали, как чешутся голени. Грязь прилипла к их одинаковым липучкам, ободранные колени и выпавшие зубы. Невинность. Детская кожа, нетронутая войной. — Давай, Деку! Почему ты такой медленный?! — крикнул блондин, уперев руки в бока и глядя сверху на заморыша со своей травянистой возвышенности. Холм был серьёзным испытанием для их маленьких ног, но они справились. Они хотели стать героями, так что если холм их остановит, то им не видать успеха. Тяжело дыша от истощения, Изуку взобрался на вершину на руках и коленях, плюхнулся на спину и засвистел. Кожа, поцелованная солнцем, светилась золотом, из мальчика вырвался сдавленный смех, когда он растянул конечности, как морская звезда. — Прости, Каччан. — Изуку снова хихикнул, а Кацуки фыркнул и закатил глаза. Направившись к другу, он шагнул в его пространство и протянул руку. — Вставай, Деку. — Он навис над ним с раздражённым взглядом, другой сжался под его горящим взором, но всё же взял руку. Используя всю свою силу и минимальный вес, Кацуки отклонился назад и успешно поднял Изуку с его травяной постели. Грязь прилипла к его одежде, пятнышки земли выступали веснушками на щеке. Карминовые глаза впились в это зрелище, в более тёмный оттенок. Веснушки Изуку всегда проявлялись, когда наступало лето — созвездия на его херувимском лице. Грязь закрыла любимые веснушки Кацуки. Те, что сливались в пятна и образовывали сердце. Он любил их. Рассеянно протянув руку, он взял щёку Изуку в ладонь. Его кожа была мягкой, тёплой и успокаивающей. Мальчик застыл, как олень в свете фар, брови нахмурились в беспокойстве. Оленьи глаза смотрели в сосредоточенный кармин. Он не осмелился произнести ни слова, Изуку просто молча наблюдал за этим, казалось бы, бессмысленным жестом. Большим пальцем Кацуки смочил его и стёр грязь с любимой веснушки. Ложное пятно в форме сердца смотрело на него в ответ, улыбка готова была появиться на его лице. Изуку ахнул от жеста, челюсть отвисла, а румянец залил детские щёки. — Каччан? — невинно спросил он, склонив голову, как щенок. Кацуки вырвался из оцепенения, глаза расширились от удивления от того, что он только что сделал. Блондин быстро отдёрнул руку с отвращением. — У тебя была грязь на щеке. Это было противно. — прорычал он, оскалив зубы и засунув маленькие руки в карманы джинсовых шорт. Розовый румянец покрыл его лицо, он чувствовал, как жар поднимается по шее. — Ой.. прости. — Изуку перевёл взгляд на клевер, цветущий под их ногами. Увидев проблеск грусти в выражении мальчика, блондин почувствовал эмоции, которые ненавидел. Вина. Желание помочь, потребность защитить и исцелить эту боль. Однако он не собирался делать это с извинением за свою грубость. Действия всегда лучше. Кацуки застонал и схватил Изуку за запястье, потащив его к качелям, свисавшим с ветки дерева на вершине холма. — Хватит выглядеть таким грустным, Деку. Мы пришли качаться, а не плакать. — проворчал Кацуки, отбросив мальчика в сторону и запрыгнув на деревянную доску, служившую сиденьем. Схватившись за потёртые верёвки, он крепко сжал их. Ноги болтались над землёй, он яростно раскачивал тело, чтобы набрать скорость, но тщетно. Ветерок был мягким против его светлых шипов, но недостаточно сильным, чтобы толкнуть его вперёд. Взглянув на копну кудрей, Кацуки осенила идея. — Деку. — Изуку вскочил по стойке смирно, как солдат. — Да, Каччан? — он ждал приказа. — Толкай меня. — Кацуки победно усмехнулся, дрыгая ногами и указывая за спину. Изуку постоял минуту в раздумьях, прежде чем встать позади Кацуки на качелях. — Каччан.. я не знаю, смогу ли. — нервно пробормотал он, схватившись за верёвки и дрожаще выдыхая. — Не узнаешь, пока не попробуешь, Деку. Давай, нам скоро пора домой. — Нетерпение начало брать верх над Кацуки, он сильно дрыгал ногами и усмехался. Наконец, после его подбадривания, он почувствовал, как верёвки сдвинулись. Медленно тело Кацуки отклонилось назад, Изуку вкладывал всего себя в толчок, отступая назад. Он чувствовал, как верёвки дрожат от напряжённых конечностей. Сердце блондина забилось от волнения. — Каччан, — раздался напряжённый голос в ухо Кацуки. — Что? — из другого вырвался непреднамеренный злой смешок. — Ты слишком тяжёлый.. — пискнул Изуку, дрожь в руках. — ХА!? — на лице Кацуки сразу появилось выражение неверия, он закинул голову назад, чтобы посмотреть на заморыша, посмевшего оскорбить его. На теле Изуку было видно выражение боли, мышцы напряжены, лицо морщится от веса фигуры Кацуки. Всё, что мог сделать блондин, — закатить глаза, спрыгнуть с качелей и рассмеяться над Изуку, упавшим на спину от резкого изменения массы. — Садись на качели, Деку. — Кацуки помог другу подняться с земли, подталкивая его к деревянному сиденью. Прежде чем мальчик успел спросить Кацуки, тот дал ему ответ. — Я буду толкать тебя, ботан. — Кацуки говорил твёрдо, но не мог скрыть своей озорной улыбки. Изуку моргнул и улыбнулся так ярко, что солнце не могло соперничать. Сердце Кацуки затрепетало. — Хорошо! Только не слишком высоко. — Изуку пытался забраться на сиденье из-за своего маленького роста, Кацуки взял дело в свои руки, подставив ладони под пятку Изуку. Подняв его, Изуку взвизгнул от неожиданности и вцепился в доску мёртвой хваткой. — Каччан! — закричал он в панике, Кацуки схватился за верёвки и почувствовал, как они трут его ладони. Пот, собирающийся под ними, вызывал жжение от трения. — Давай быстрее! Солнце садится. — злорадно усмехнулся он, и Изуку сменил позу, чтобы сесть на качели. Робко схватив верёвки, он сжал плечи. — Ладно, ладно! Я готов, Каччан! — Кацуки услышал улыбку в голосе Изуку. Мальчик усмехнулся и отступил назад, каждый шаг ощущался как бетон на пятках, но он упорствовал. Изуку ёрзал, сжимаясь от страха. — Это довольно высоко.. — прокомментировал он, и блондин хмыкнул в знак согласия, прежде чем рвануть вперёд, услышав крик Изуку, когда он отпустил качели. Его крики ужаса превратились в крики радости, он дрыгал ногами и бездумно смеялся в блаженстве. Изуку отлетел назад, дерево зашелестело листьями, посыпавшимися, как конфетти. Кацуки побежал за мальчиком, протянув руки, чтобы поймать качели. Ветер пронёсся мимо уха, когда Изуку рассекал воздух в приступе хихиканья, Кацуки схватил верёвки и почувствовал резкий рывок в сторону. Хихиканье превратилось в крик шока, улыбка сменилась страхом, когда Кацуки кувыркнулся вперёд от силы. Он не ожидал, сколько импульса нёс Изуку, боль спиралью вонзилась в плечо, чем крепче он держался. Стабилизировавшись, Кацуки поправил руки на верёвках. — Не будь ребёнком, я просто хочу толкнуть тебя сам. — он поправил качание Изуку, отступая назад с меньшим пространством. Копна кудрей хихикнула. — Хорошо, Каччан. Пот собрался на ладонях Кацуки, он чувствовал, как ревёт сердце. Его тошнило, тело горело. Изуку терпеливо ждал. — Готов? — хрипло спросил Кацуки, Изуку с готовностью кивнул. Отпустив качели, он смотрел, как расстояние между ним и мальчиком увеличивается, готовясь к мягкому толчку. Спина Изуку приблизилась и закрыла периферийное зрение Кацуки, врезавшись в его потные ладони. Удар боли пронзил младшего мальчика при столкновении, непроизвольный взрыв в лопатки заставил его взвизгнуть от боли. Изуку упал вперёд и с глухим стуком врезался лицом в землю, тело Кацуки похолодело. Чёрное пятно на тёмно-синей футболке другого с Всемогущим вызвало у него тошноту. Прежде чем Кацуки успел произнести слово, из заморыша вырвались пронзительные рыдания, он морщился и тянул руку, чтобы ощутить удар. Всё его тело отреагировало рывком. Всего минуту назад его улыбка была всем, что видел Кацуки, всё, что он слышал, — смех. Всё, что Кацуки чувствовал, — счастье. Теперь оно ушло, пустое чувство, которое становилось всё более болезненным, когда он смотрел, как Изуку разваливается на части. Ему следовало оставить мальчика в покое, ему следовало позволить Изуку качаться. Ему не следовало пытаться помочь. Слёзы начали пощипывать его собственные глаза. Ноющая боль в горле. Изуку громко всхлипнул и наконец поднялся с травы, перевёл взгляд на Кацуки и замер. Блондин стоял не двигаясь, глаза горели от слёз, сверкая на солнце. Его губы дрожали, кулаки сжимали рубашку. Слёзы Изуку прекратились, он быстро бросился к другу и обнял его. Кацуки вздрогнул от прикосновения, оставив руки прижатыми к бокам. — Не плачь, Каччан! Я знаю, это была случайность. — Изуку всхлипнул носом, вытекающим из носа, крепче сжимая блондина. — Ты бы никогда не сделал мне больно нарочно. Слышимый звон потряс сцену горько-сладкого воспоминания Кацуки, прекрасное небо теперь трескалось в отчаянии, обжигающе белый свет ослепил его. Навязчивый писк, крутящий барабанные перепонки, требующий внимания и получающий его. Наконец открыв глаза, вместо заката он увидел белый потолок. Современная отделка, стильные серые стены. Его дом. Прямой контраст с уютным мерчем героев и успокаивающими кремовыми стенами с тёплыми оттенками. Запах карамели и атмосфера, полная Изуку, интерьер немного неопрятный, но живой. Он выглядел обитаемым, не вылизанным для совершенства. В доме Изуку всегда было чуть теплее, чтобы согреть квартиру, потому что кондиционер превращал её в ледник. Кацуки рычал и скидывал одеяла посреди ночи, даже открывал балконную дверь, чтобы проветрить, но Изуку не возражал. Пока они были вместе, это было главным. Теперь Кацуки был один. Вместо тёплой, уютной атмосферы — холод. Мрачно. Пусто, нет смеха, чтобы заполнить, и нет запаха карамели, только он в своей квартире один. Несинхронный писк был и его будильником, и кардиомонитором. Поморщившись от сенсорной перегрузки, Кацуки выключил будильник и проверил пульс для безопасности. Медленно он успокоился, ладони были влажными от холодного пота, и неприятная липкость покрывала тело. Знакомый вкус вины сразу скрутил его желудок. Это был первый раз, когда он причинил боль Изуку. Кацуки помнил вину, пульсирующую боль в груди, боль в сердце от реакции Изуку, как он был особенно осторожен с руками Кацуки. Всё это поглотило его целиком. Худшая часть заключалась в том, что это был не последний раз. Нет, причинение боли Изуку стало второй натурой. Бездумный ритуал, вплетённый в мышечную память Кацуки. Это было мгновенно, это было инстинктивно. И он, блядь, ненавидел это. Этот уродливый порыв, уродливый рефлекс, и казалось безнадёжным что-либо с этим делать. Всё, что он мог, — успокаивать боль. Сознательное решение, которое он принимал снова и снова, через действия и подарки, всё, чтобы залечить раны Изуку. Слова умирали на его языке, выходили неуклюжими и вымученными. Ничто не казалось естественным, не таким естественным, как порыв причинять боль. Он пытался снова и снова, отодвигал потребность и продолжал свой день. Затем она росла. Затем она заражала его тон, мышцы напрягались, внезапно его хватка становилась слишком тугой. Слишком грубой. Это был рак, он размножался и продолжал, пока не вырывался на свободу через действия. Крик, оскорбление, что-то, чтобы облегчить это. Стресс от всего этого, от грызущего ощущения в мозгу — причинить боль. Это заставляло его чувствовать себя больным, нелюбимым. Потому что что за человек испытывает побуждение причинять боль тем, кого любит? Кацуки знал, что дело не только в этом, он продолжал оправдывать это. Тогда, да, он действительно причинял боль Изуку намеренно. Но не для того, чтобы защитить его. Не для того, чтобы держать его в узде. Не для того, чтобы держать его рядом. Его мотив полностью изменился, и Кацуки не мог сказать, в лучшую или худшую сторону. Он говорил эти вещи, чтобы защитить Изуку, ради всего святого, кто бы не злился на того, кто отчитывает тебя за заботу о них? Особенно когда ты учишься проявлять это внешне. Это был гнев, чистая ложь, которую Изуку выплюнул в тот момент, которая заставила Кацуки взорваться. Он не мог позаботиться о себе — это было правдой в глазах Кацуки. Но был скрытый смысл, который пугал Кацуки. Ботан умолял о независимости. Об автономии, о выборе. И это ужасало Кацуки. Ему нравилось, что Изуку зависит от него. Если он будет держать Изуку раненым, то он будет нужен. Кацуки не будет отложен в сторону, как эти статисты, он будет и утешителем, и обидчиком одновременно. Он будет разрушать Изуку и использовать осколки, чтобы снова и снова собирать его, каждый фрагмент перестраивал мозг Изуку, чтобы соответствовать повествованию. Повествованию Кацуки. Это был бессознательный метод, блондин совершенно не осознавал его. Но его импульсы, те уродливые порывы и навязчивости, знали процедуру. Его мозг конструировал предложения, не думая на самом деле, рисуя сцену чёрно-белой, когда везде были оттенки серого. Либо он, либо Изуку были злодеями в каждой ссоре. Неважно, кто смеялся последним или кто причинил больше боли, Кацуки откидывался назад и определял виновного с полной уверенностью, пока не получал второе мнение. И обычно у него его не было, изоляция в основном была взаимной. Обычно он звонил Киришиме, но Изуку надувался и пытался сыграть свою ревность, несмотря на сжатые челюсти и пассивные оскорбления. Кацуки был атомной электростанцией, Изуку — атомной бомбой. Их токсичность варьировалась, у Кацуки всегда была аура, врезанная в его личность и не поддающаяся влиянию. Изуку же взрывался. Вырывался из него шквалом слов и действий. И взрыв был жестоким. Смертельным. Непостижимая ярость и глубоко укоренившаяся потребность обладать и завоевывать, бесчеловечное желание быть эгоистичным. Ботан скрывал это пугающе хорошо, но Кацуки не мог. Это было частью его, кистой, которая пульсировала болезненно, уродливо и наполнена гноем. Её нельзя было удалить. Её нельзя было скрыть. Она была приклеена навечно, и Кацуки ненавидел себя за это. Простой разговор об их дне мог вогнать Кацуки в приступ ярости. Краткое упоминание коллеги, который нравился Изуку, ощущалось как иглы, впивающиеся в кожу Кацуки. Это чувствовалось неправильно, оскорбительно. Кожа, натянутая на слишком большое тело, напряжение в мышцах, которое замораживало его на месте. Напоминание о жизни Изуку вне его было запретной темой. Те же условия были взаимны с блондином. Упоминание какого-то про-героя, с которым Кацуки работал в команде, оставляло Изуку пассивным и тихим. Тихой злостью, которая томилась на медленном огне, недостаточно, чтобы взорваться, но достаточно, чтобы огонь пронёсся по венам, и он подавлял его. Изуку терпел и переваривал всё это, пока это не становилось невыносимым. Зашитые губы умоляли говорить, но он не позволял, он напоминал себе, что его эмоции по этому поводу мелочны. Они не служили ничему, кроме вреда, поэтому вместо того, чтобы выпустить их, он заталкивал их глубже в грудь и игнорировал. Кацуки не мог так. Его рот действовал быстрее мозга, и он быстро срывался. Чтобы предотвратить это, они придумали своё решение: Любые детали, не касающиеся только «их», исключались из разговоров. Упоминание других людей вне их самих было запрещено. Это были пограничные триггеры, на которые нельзя было наступать из страха перед миной ревности и собственничества, которая могла взорваться. Только Изуку и Кацуки. Кацуки начал утреннюю рутину, разделся и зашёл в душ. Его мысли вернулись к их ссоре. Боль в голосе Изуку, изменение в его глазах после того, как Кацуки солгал ему в лицо, внезапно он почувствовал, как нити, сшивающие его сердце, угрожают распуститься. Вина. Вина станет смертью Кацуки. Его рука скользнула по изорванной коже, напоминаниям о его непоколебимой стойкости. Яростная любовь и страсть, нити шрамов, изуродовавших его руку, глубокие проколы по всему телу. Ему дали второй шанс в жизни, роскошь, которой многие не получают. Кацуки всегда считал себя благословенным, он был хорош практически во всём, что его заботило. Кроме одного. Кацуки не был хорош в одной вещи, и это преследовало его. Он не был хорошим человеком. Смириться с этим было самым трудным, потому что кто хочет признать, что он не лучший? Нет, была другая часть, которая заставляла его нервничать. Он не знал, как это исправить. Не было классов или руководств по тому, как быть человеком, не было тренера, который не извергал бы сентиментальное дерьмо, ставя себя на моральный пьедестал. Кацуки был грязным, отвратительным. Его любовь была острой и уродливой. Эгоистичной, собственнической. Первобытной. В глазах Кацуки его нельзя было исправить. Он был сломан в корне, он либо чувствовал слишком много, либо был отстранён. Он мог чувствовать эмоции в воздухе или полностью отключать их, он мог чувствовать, как его мозг разрывается, или чувствовать болезненную статику, щекочущую череп. Двойственность. Это был чистый ад, и он ничего не мог сделать, чтобы изменить это. Она кипела глубоко внутри него, умудрялась подсознательно проникать в его действия и оставлять его с последствиями. «Потому что ты пытался покончить с собой в прошлый раз, когда я оставил тебя одного, Деку!» Каждое слово было пропитано ядом, кинжалы в его тоне, чтобы гарантировать боль. Всё это было инстинктивным. Его язык работал с привычной легкостью, чтобы вонзить нож в сердце Изуку. Это было талантом. Волна вины, разбивающая Кацуки в ничто, тип вины, заставляющий задуматься, правильно ли поступил Эджшот. Если он выбрал так прожить свою жизнь, если это было то, чего добивалось его сердце, то это было бесполезно. Это была бессмысленная жертва тела про-героя. Ожидания, стоящие перед ним, все из которых были отложены из-за этой петли, затянутой на его шее, руки Изуку сжимали другой конец верёвки, полностью не осознавая. Один рывок оставил бы Кацуки задыхающимся и хватающимся за шею, но он никогда не прилагал усилий, чтобы просто снять лассо с головы и покончить с этим. Нет, потому что Кацуки сам вложил верёвку в руки Изуку. Он падал на колени каждый раз, когда чувствовал рывок, он полз и умолял. Всё его существо горело от потребности, от желания. Грызущее ощущение в мозгу, усиливающее его мучения. Но он не останавливался. Он не использовал ножницы на поясе, он не освобождался от этой гнилой связи. Со временем жжение в горле стало утешением, а не агонией. Каждое пассивное замечание, избегание и колебание Изуку, моменты, когда их эмоции были сырыми и открытыми, — всё это держало Кацуки привязанным к Изуку. Глубокое понимание и знакомство, рутина и моменты блаженства — всё это держало его в мёртвой хватке. Синяки и кровь, боль в щеке от удара, вкус железа на языке от разбитых дёсен — всё это привязывало его к ботану. Боль, которую он причинял, когда всё взрывалось, эта атомная бомба детонировала и оставляла Кацуки дрожащим, но лихорадочно жаждущим большего. Зудящим от желания большего. Кацуки знал, что Изуку это нравится, и его действия говорили сами за себя. Он знал, как затянуть узел, он знал, как поставить Кацуки на колени и заставить плакать. Сделать его слабым. Изуку знал, как разрушить его стены и оставить больным. Ботан просто умел это скрывать. Умел притворяться глупым. Тело Кацуки было мемориалом его любви к Изуку. Каждый шрам, разрывающий его, был напоминанием о том, как глубоко эти чувства уходят. Те, которые он пытался запереть на долгие годы, те, которые были уродливы и приносили только боль. Теперь они летели свободно, и казалось, чем ближе они становились, тем больше замков падало с его сейфа. У Изуку не было шрамов от его преданности Кацуки. Ни одного, только от геройства. И это раздражало Кацуки. Это не давало ему спать по ночам. Он знал, что одержим, у него просто не было названия для этого. Он занимал свой ежедневный график, чтобы пересекаться с лучшим другом, становился иррационально злым на любого, кто уделял Изуку внимание — даже ученики, коллеги, любое живое существо, которое не было Кацуки? Все они были конкурентами. Врагом. Привязанность была их игрой, и Кацуки хотел быть главным чемпионом. Он хотел быть единственным. Если бы он был ещё хуже, он бы позаботился, чтобы так и осталось. Мысли о том, чтобы держать Изуку в собственном плену, запертым, чтобы только Кацуки мог видеть его улыбку. Только Кацуки мог сделать его счастливым, только Кацуки. Предмет, который нужно хранить, эгоистичный, плотский голод держать Изуку при себе. В его глазах, в самых глубоких уголках этого извращённого мозга, он видел Изуку как дополнение к своей жизни, конкретно. Жизнь Изуку не имела значения, если Кацуки не был вовлечён. Каждый раз, когда он сталкивался с правдой, что Изуку был отдельной личностью со своей собственной жизнью, работой и личным существованием — что-то в Кацуки трескалось. Кацуки был жаден. Он хотел всего от Изуку. Он хотел его внимания, его любви, его желания, его ненависти. Всё, что Изуку давал — Кацуки хотел этого и больше. Ничто не могло удовлетворить Кацуки. Он брал и брал, царапал и рвал плоть и кости, и всё равно оставался голодным в конце. Изуку регенерировал и продолжал давать, даже если это убивало его. Преданность. Он хотел забраться под слои плоти Изуку и жить внутри него вечность. Всё, что хотел Кацуки, — любовь, он хотел Изуку. Эмоции, слишком сложные для его мозга, те, что заставляли его чувствовать онемение, когда не стимулировались. Никто не стимулировал их так, как Изуку. Потребность в контроле и его одержимость, колючие эмоции, вызывающие дискомфорт в долгосрочной перспективе, но так вплетённые в эту мешанину личности, что он не мог их удалить. Тёмные части были тонко завуалированы отрицанием, дегенерацией. Выключив воду, Кацуки закончил душ и занялся уходом за кожей. Мужчина хотел не только мозга Изуку, он хотел и его тело. Отвратительное скручивание в животе, величайшее чувство стыда, вторгающееся в любую фантазию. Эти чувства физически придавливали его, легко раздавливая конечности и обладая бесконечной властью над его телом. Каждое прикосновение, каждый взгляд, всё от Изуку оставляло Кацуки ошеломлённым и больным от любви. Голодным до большего, становясь всё более голодным — крошек было недостаточно. Тоскливый взгляд через комнату перерастал в сидение бедро к бедру, локоть к локтю. Но не больше. Ничего больше. Моменты, когда Изуку становился слегка пьян и смотрел на Кацуки сквозь полуприкрытые веки и раскрасневшиеся щёки. Решимость Кацуки трескалась, когда он был в состоянии опьянения, но, к счастью, его самоконтроль останавливал его от чего-то, о чём он бы пожалел. Он был человеком, умирающим от жажды, и смаковал бы каждую каплю привязанности, которой одаривал его Изуку. Его жадность была отодвинута в сторону, и вместо этого Кацуки притворялся удовлетворённым. Он притворялся хорошим другом, он притворялся, что не хочет владеть Изуку, он притворялся, что мысль о том, что Изуку вне поля зрения, живёт — существо само по себе с индивидуальными желаниями и потребностями, не связанными с Кацуки, — не оставляла его в ярости. И всё же Изуку не ненавидел это. Вот что пугало Кацуки. Как он может стать лучше для человека, которым восхищается, когда тот, кажется, не возражает? Румянец на щеках, скрытая хищная ухмылка. Кацуки не был особенно бредовым типом, но он был проницателен. Он не был глуп. Он был на вершине рейтингов не просто так. Так что замечать скрытое удовольствие Изуку от того, что Кацуки ревнует или контролирует, было шокирующим. Или, что ещё хуже, когда Изуку отвечал взаимностью. Тот случай, когда Кацуки бездумно говорил о Киришиме и Каминари, и увидел, как глаза Изуку потемнели от неодобрения. Морщинка на лбу, гримаса сжатых губ. Ногти впивались в предплечья, костяшки побелели. Только когда Кацуки говорил похвалы, впрочем; если это были оскорбления, то он видел улыбку в глазах Изуку. Одобрение. Подтверждение. Безмолвный кивок, подталкивающий Кацуки продолжать. Это показалось ему странным, но это была лазейка, чтобы говорить об их внешней жизни. Вне их купола ада. Говорить гадости. Если это было что-то другое, самая уродливая часть их обоих проникала в комнату. Части, которые они отчаянно скрывали от публики. Собственничество. Разум Кацуки задавался вопросом, распространяется ли собственничество Изуку на другие территории. Желал ли он Кацуки так же остро? Заставлял ли один только вид его Изуку гореть? Мог ли он чувствовать, как его нутро превращается во что-то ужасное, что-то мерзкое? Что-то грязное? Проводя взглядом сверху вниз, испытывал ли он желание разорвать его на части и заявить о своём? Или только Кацуки испытывал эти чувства? Эти чувства, которые жили в его голове и вырывались наружу в худшие моменты. Эти чувства, которые были на грани переполнения, чем дольше он оставался с Изуку, его тело не могло их правильно вместить. Огромные, казалось человечески невозможным проглотить. Его разум был безжалостен, тело Кацуки было на автопилоте и выполняло рутину как обычно. Сушил волосы, наблюдая, как они взрываются шипами, несмотря на мягкость, каждая его черта была противоречивой. Карминовые глаза опасно сужались, чтобы скрыть его нежное сердце. Стены, возвышающиеся, как небоскрёбы, чтобы скрыть его боль. Крепость, которая держала всех снаружи, особенно ботана. Изуку не мог знать об этой стороне Кацуки. Каждая клетка его тела была пропитана стыдом. Раскалывающаяся головная боль, от которой стучали зубы, физическое ощущение подушечек пальцев, чешущихся набрать текст. Зудящих соединиться, почувствовать тепло под ними. Запах шампуня Изуку застрял в лёгких, мускус его тела, влажные ладони и дрожащие конечности — Кацуки скучал по этому. Он скучал по неловким паузам, по тому, как глаза Изуку встречались с глазами Кацуки, когда он смеялся над одним из его грубых комментариев. Он скучал по Изуку. Он скучал по всему, что было связано с ботаном, казалось, кусок его существа был потерян. Удалённый с корнем, пустой и голодный. И Кацуки был целеустремлённым. Удача должна быть на его стороне, даже если Изуку этого не хотел. Закончив рутину и одевшись, у него было два часа до утреннего патруля. Ключи от машины звякнули в его руке, и он бросился вниз к своему Порше. Ему нужно было взять этот зуд под контроль. Эта грызущая боль в мозгу должна прекратиться. Ему нужен был Изуку. Он чувствовал себя наркоманом, переживающим ломку, и это было сверх унизительно. Несмотря на стыд, связанный с этой потребностью, он нисколько не ослабевал. Это только усиливало отчаяние заглушить её. И Кацуки собирался заглушить её сейчас. — Конфронтации Кацуки никогда не избегал. Он был из тех, кто хочет решить проблему, а не дать ей мариноваться и терять время. Изуку был из тех, кто сидит на вещах, даёт им мариноваться. Позволяет ране гноиться и инфицироваться, но продолжает наклеивать пластырь в надежде, что это успокоит боль. Кацуки работал не так. Он не собирался позволять этой тишине продолжаться, этой ране становиться ещё более заражённой. Это было не в его натуре. Поэтому вместо того, чтобы ждать, пока Изуку сам придёт к нему, Кацуки пошёл к Изуку. Вот он стоит снаружи квартиры Изуку, переминаясь с ноги на ногу, чувствуя, как пот стекает со лба. Его сердце колотится, и он видит предупреждения на телефоне об учащённом сердцебиении. Это действительно нормально? Это было не из злобы, это не обязательно плохо — хотеть так быстро всё исправить. Так Кацуки рационализировал свои действия. Достав ключи, он перебрал связку, пока не нашёл ключ от квартиры Изуку. Он был в основном для чрезвычайных ситуаций, Кацуки всегда держал его при себе, когда Изуку переставал отвечать. С той ночи любое расстояние заставляло Кацуки действовать. Его тело двигалось само, выходя из-под контроля, как и его разум, чтобы снова спасти Изуку. Чувствовать его близко. Быть с ним. Изуку. Подняв костяшки к двери, Кацуки постучал и задержал дыхание. Дерево коснулось его суставов, вибрация спустилась по предплечью. Звук разнёсся по пустынному коридору, эхо посылало мурашки по спине Кацуки. Изуку был за этой дверью, и он не мог до него дотянуться. Кацуки встретил только тишину. Ничего. Только отражающие стены, несущие его бешеный стук. Его грудь расширилась, когда он застучал сильнее, костяшки пульсировали от ударов. Под слоями плоти теперь была ушибленная кость, которую безжалостно били о дерево. Ряд стуков превратился в какофонию дёрганья ручки и звона винтов, закрепляющих дверь. Ничего. Его пульс продолжал ускоряться. С запястья донёсся гул, но он проигнорировал его, всё его внимание было приковано к двери Изуку. Гнев змеёй обвился вокруг руки Кацуки, отведя её за голову и обрушив на дерево. Вся дверь дрожала от побоев, но Кацуки был безжалостен. В этот раз он заколотил в дверь, слыша, как петли дребезжат от каждого удара. Каждый удар сотрясал интерьер, заставляя костяшки пульсировать от боли. Пот застревал в складках его мозолистых ладоней, и каждый удар грозил взрывом. Ничего. Ни шагов, ни поспешных извинений, ни скрипа половиц. Тишина. Стук Кацуки продолжался, и это привлекло внимание соседей Изуку, но ему было всё равно. Всё, что он хотел, — Изуку. — Деку! Хватит выкидывать эту херню и впусти меня. — Кацуки взревел и забил кулаком в дверь, его причуда грозила активироваться с каждым ударом. С каждой проходящей секундой Кацуки чувствовал, как желудок выворачивается наизнанку. Страх взял верх в его сознании, заставив прекратить издевательства над дверью Изуку. Без его грохочущего стука Кацуки мог слышать тихое раннее утро. Ни одна птица не смела чирикать, ни движения в других квартирах, было тихо. Безмятежно. Это заставило волоски на затылке встать дыбом. Тишина не нравилась Кацуки. Она всегда оставляла его наедине с мыслями. Она заставляла его уши звенеть и осознавать каждое чувство. Как коридор пах лавандой вместо карамели, вкус мяты на языке от бесцельной чистки зубов этим утром. Как тяжесть его веса давила на подошвы ног, ощущение хлопка на коже. Влажные волосы и знакомое жжение у глаз. Он осознавал всё это. Стук сердца и ожидание. Предвкушение. Кровь пульсировала в венах, только усиливая желание выломать дверь и проверить. Почему Изуку не отвечал ему? Адреналин заряжал тело, предвкушая использование, заставляя всё тело пульсировать. Последний удар по двери — и Кацуки встретил тишину. Он спит? Грудь Кацуки горела. С ним всё в порядке? Жжение перешло в лёгкие, каждый вдох был как битое стекло, режущее горло. — Изуку. — произнёс он сквозь стиснутые зубы, коренные впивались в дёсны. Его тон был не злым, а скорее мольбой. Коридор был ледяным. Кацуки пришёл к осознанию, с которым не хотел сталкиваться: Изуку не собирался открывать дверь. Он не мог проспать весь этот шум, верно? Ещё в Юэе Изуку упоминал, что спит неспокойно. Не только из-за кошмаров, но и потому что всегда был настороже. К тому же ботан был проклятым бессонником, он уже должен был проснуться. Он бы открыл дверь. Он жив? Последняя соломинка была переломлена, и блондин не мог больше терпеть неизвестность. Сжав челюсть, Кацуки схватил запасной ключ, вставил его в замочную скважину, дёрнул ручку и плечом попытался открыть дверь. Но она не открылась. Дверь не открывалась. Ещё один рывок, ещё одно дёрганье ручки. Дверь, блядь, не поддавалась. Плечом Кацуки продолжал бить телом о дверь, единственный барьер, отделяющий его от Изуку. Сквозь стиснутые зубы Кацуки выругался в ярости. Что-то блокировало дверь. Кто-то поставил это туда. Кто-то не хотел, чтобы он вошёл. С другой стороны послышался скрип, раннее солнце заливало половицы, показывая беспорядок в доме Изуку. Кацуки не мог протиснуться внутрь, дверь была забаррикадирована. Его нетерпение ломалось с каждой секундой, когда он пытался выломать чёртову дверь. Изуку не хотел его? Изуку хотел держать его снаружи? Удачи, блядь. Кацуки был пиявкой, и он будет сосать, пока у ботана ничего не останется. Он поглотит его целиком, он был таким жадным. Всё, чем владел Изуку, Кацуки хотел иметь. Идея индивидуальности и Изуку никогда не пересекались в сознании Кацуки. Кацуки был Изуку, это был окончательный факт. Изуку был Кацуки, и они были привязаны к одной петле. Так что чувствовать этот уровень отвержения, это сопротивление со стороны Изуку, разъярило блондина. Это сделало его таким чертовски злым, что он мог убить мужчину. Если бы он был хуже, если бы у него не было самоконтроля, он бы уже испачкал руки кровью Изуку. Несмотря на его попытки выломать дверь Изуку, это было бесполезно. Баррикада победила, Изуку победил. Кацуки фыркнул, убрал ключ в карман. Настороженные взгляды соседей Изуку были встречены рыком, заставившим их подпрыгнуть. Он выбежал из здания, чувствуя себя бессильным. Он ненавидел это чувство, ненавидел эти порывы. Он так сильно ненавидел себя. Всё переворачивалось, он мог быть злым одну секунду, а в следующую — рыдать навзрыд. Он хотел бы, чтобы его злость оставалась просто злостью. Чувства, не запятнанные грустью, но Кацуки работал не так. Он плакал, его сердце билось, и он беспомощно рассыпался и рыдал. Его эмоции были слишком большими для его груди, любая эмоциональная стимуляция заставляла его думать, умрёт ли он. Жар, заряжающий тело, колющая боль в груди и мозгу — всё это подавляло его. Мама ругала его и говорила, что это потому, что он слишком много заботится, что ему нужно отпустить эти мелочи, прежде чем они разорвут его на части. Но она не понимала. Она не могла. Она не понимала, что это касалось только одного человека. Она не понимала этого грызущего, всепоглощающего и безжалостного чувства. Почему это должен был быть Изуку? Почему из всех людей это должен был быть Изуку? Кацуки никогда не понимал этого. Это казалось жестоким наказанием от вселенной. Почему это должен был быть этот милый, обаятельный ботан? Почему это не мог быть кто-то, кого все ненавидят, почему это не мог быть кто-то, у кого нет вариантов людей на голову выше Кацуки? Почему объект всех его желаний, всего, что ему нужно в жизни, должен был быть Изуку? Он не мог заставить себя ненавидеть Изуку. Часть его не приняла бы этого, та часть растопила бы лёд, растущий в его сердце. Он никогда не мог полностью превратить своего проклятого ботана в злодея в своём мозгу. Изуку был занозой в боку, которую он полюбил. Любовь. Вот чем он хотел это назвать. Вот что причиняло эту боль, вот что делало его действия злыми. Это должно было быть так. Любовь сводит с ума, это факт. О ней поют песни, и о ней создают бесчисленные истории, которые никогда не привлекали Кацуки, пока Изуку не ворвался в его жизнь. Но ни один из материалов не казался достаточно близким, когда его друзья восторгались своими симпатиями, он фыркал и отворачивался. Это казалось поверхностным, это казалось... нормальным. Кацуки знал, что это должно быть чем-то большим, чем те описания. То, что было у него и Изуку, не было любовью, это было чем-то совершенно иным. Эмоцией, для которой ещё не придумали слова, эмоцией, которую он не мог связно описать. Это было что-то, от чего его тошнило. Это было что-то, что он ненавидел, но не мог избавиться. Это было что-то, что останется в его жизни навсегда. Вместо свиданий за крепами и парков аттракционов Кацуки представлял полную и безраздельную преданность. Изоляцию от реального мира, запирание Изуку только для себя. Он помнил, как его ревность возрастала во время игр, его мать находила это забавным, а Изуку успокаивал его, что всё в порядке. Он помнил их ссоры и споры, а затем их обоих, сдающихся и извиняющихся после того, как они выплакали глаза. Он помнил всё это; помнил, как всё было дисфункционально с самого начала. Но он понятия не имел, что это было на самом деле, и это заставляло его задаваться вопросом, будут ли их отношения всегда такими. Прилив и отлив их волн, постоянное столкновение их личностей... будут ли они когда-нибудь здоровыми? Перестанут ли они когда-нибудь питаться друг другом, как личинки на трупе? Будут ли они когда-нибудь мягкими и любящими, уверенными и не натянутыми как струна? Кацуки сомневался в этом. Он знал, что это было желание. Это было заблуждением, смешным думать иначе. Любая попытка безопасности и здоровья провалится. Их действия сделают полный разворот на 180 градусов и вернутся к тому, как было изначально. Это было бесполезно. Это было неизбежно. Всё, что оставалось Кацуки, — принять карты, которые ему сдали. Каждый раз, когда он делал первые шаги в правильном направлении, внезапно он срывался после одного триггера. Его мягкие ласки превращались в когти, разрывающие Изуку. Царапины, оставляющие следы на коже, иногда даже пули, у которых не было надежды стать лучше. Зажить. Кацуки чувствовал это в костях, вот о чём это было. Вместо рассчитанной царапины — нацеленная пушка через тело Изуку. Он должен исправить это. Он должен вернуть Изуку в свои объятия. Он должен отбросить свою гордость и рухнуть первым. Изуку не собирался этого делать, чёртов ботан был упрям. Упрям настолько, чтобы предвидеть попытку Кацуки вломиться в его квартиру. По крайней мере, он думает обо мне. Он не должен принимать это как утешение, но он принимал. Что-то в его сознании находило в этом утешение. Страх Изуку перед тем, что Кацуки сделает с ним, только укреплял идею, что их невозможно разлучить. Потому что Изуку всегда оставит ещё одну лазейку. Понедельник. Был понедельник, и Изуку держал слово. Никаких сообщений, радиомолчание на требования Кацуки поговорить. Хорошо. Если Изуку хотел, чтобы за ним бегали, то он будет бегать, блядь. Кацуки не примет это поражение. Он всегда был соревновательным типом, особенно когда дело касалось Изуку. Он не примет это пространство между ними, он не позволит этому. Он знал, что Изуку тоже это чувствует. Изуку просто любил играть с ним. Он был садистом в душе и любил играть с Кацуки. Он любил заставлять его ревновать, любил причинять ему боль. Он любил сводить Кацуки с ума, любил ломать его. Он должен. Он должен наслаждаться этим, потому что он знал, как Кацуки отреагирует. Он был предсказуем, так почему Изуку продолжал провоцировать его? Почему Изуку продолжал нажимать кнопки, зная последствия? Изуку был худшим человеком, с которым Кацуки мог сблизиться. Он был непредсказуем, но у него всё ещё была рутина. У него была эта маска приторной сладости, жимолости и нежности. Это была та сладость, от которой всё тело перегибалось в отвращении. Гниющие полости, от которых тупеешь. Кацуки тупел. Грязь покрывала его геройский костюм, пряжки ботинок звякали друг о друга, предупреждая весь персонал Юэя, что Динамайт прибыл без предупреждения. Лекций не было запланировано. У него была одна причина быть здесь, и ублюдок был в классе 1-А. Поднимаясь наверх, он игнорировал любые взгляды беспокойства со стороны прохожих. Они не имели значения, никто из них не имел. Напряжение в мышцах, сила в каждом шаге. Он был на миссии. Каблуки цокали, сердце бешено билось, тошнота и желчь подступали к горлу. Но он продолжал идти, продолжал двигаться к цели и шёл по коридору. Он игнорировал взволнованных учеников, увидевших знаменитого героя в их присутствии. Пройдя мимо группы начинающих героев, направляющихся после того, как их отпустили, он ждал. Мужчина стоял и разговаривал с учеником о его оценках, его улыбка была искренней. Кацуки хотел ворваться и разбить ему зубы. Он поддался только одному из этих порывов. Почувствовав жгучие взгляды на своём черепе, Ко́та перевёл взгляд на дверь. Прежде чем он успел поприветствовать про-героя, Изуку встал со своего места. Воздух стал напряжённым, между ними началась игра в гляделки. Напряжённые мышцы и скрежет зубов, интенсивность в их взглядах, от которой Ко́те стало не по себе. — Я пойду, Сенсей. Поговорим позже. — Мальчик неловко выбежал из класса, неосознанно запечатывая судьбу Изуку. Как только все ученики спустились вниз и они остались вдвоём, Кацуки начал входить в класс Изуку. Каждый шаг имел зловещий щелчок, но он ничего не говорил. Он молчал. Оба молчали. Изуку неловко поёрзал, фигура Кацуки блокировала любой выход, пятка другого зацепилась за дверь и захлопнула её. Теперь некуда было бежать. Не было баррикады, чтобы предотвратить бросок блондина вперёд. Изуку был беспомощен. Безпричудный, беззащитный Изуку. Зеленоволосый мужчина вздрогнул от хлопка, его сердце было заперто за рёбрами. Он хотел кричать, вылететь из комнаты и обрести пространство. Но он не мог этого сделать. Изуку был умён, он спас мир. Он сделал что-то значимое, но он был не в своей тарелке. Он забыл чувство страха. Он забыл тошноту, прилив адреналина. Теперь фрагменты оживали в его груди, знакомое ускорение сердца и влажные ладони. Ледяной холод нервов, желающих вырваться из кожи, чтобы сбежать. Изуку сохранял нейтральное выражение, взял сумку с края стола и направился к двери. Как и ожидалось, Кацуки прижал плоскую ладонь к плечу Изуку, останавливая его на полпути с пищащим скрипом туфель. — Куда это ты собрался? — Пальцы в перчатках надавили на ключицу учителя, рубины обжигали кожу. — На обед. — быстро ответил Изуку, поправив лямку своего горчичного рюкзака и чувствуя, как взгляд Кацуки становится острее. Пауза затянулась в классе, прежде чем блондин произнёс ещё одно слово, подняв руку, которая была вне поля зрения Изуку, в воздух. Завёрнутый в оранжевую ткань, бенто-бокс свисал с кончиков таких же оранжевых перчаток. Изуку почувствовал, как его толкнули в грудь с твёрдым нажатием. — У меня есть. — Кацуки сдержал рык в горле. Осторожно Изуку взял еду и быстро понял, что он не присоединится к своим ученикам в обеденной суете. Вместо этого его взяли в заложники его лучшим другом. Последним человеком, которого он сейчас хотел видеть. Вернувшись к своему столу, Кацуки последовал за ним и сел на своё место, закинув ботинки на стол и откинувшись назад, заложив руки за голову. Несмотря на расслабленную позу, его руки оставались напряжёнными. Глаза, полные гнева, скрытое напряжение висело в воздухе. Изуку развязал ткань и разложил её, обнаружив обед, который приготовил Кацуки. Даже в их худшие ссоры Кацуки использовал свои действия, чтобы прокрасться обратно в рутину Изуку. Закусив язык, Изуку снял крышку и почувствовал, как запах кацудона проник в лёгкие. Вместо того чтобы пробудить аппетит, он только зазвенел тревожными колокольчиками в ушах. Он знал Кацуки достаточно долго, чтобы понимать, что это значит, что этот обед на самом деле должен был быть: извинением. Заметив колебание Изуку, Кацуки прочистил горло и указал на коробку. — Это не отравлено. — цокнул он языком, и Изуку слышно фыркнул, не найдя сухой юмор Кацуки достойным упоминания. Стресс поднялся в плечах, и боль прошла от затылка к черепу, забивая виски. Он продолжал анализировать идеально приготовленную, свежую еду, и это только ухудшало его настроение. Неужели Кацуки верил, что это что-то исправит? Что это сотрёт его слова? Полные ненависти и насмешек? Деликатный вопрос, который Изуку пытался скрыть, был выброшен на свет, чтобы получить преимущество? Что эта маленькая еда залечит глубокую рану в его сердце? Он должен быть глуп, чтобы думать иначе. Как слова Кацуки подтвердили самые большие страхи Изуку: Каччан оставался из жалости, а не потому, что ему нравилось общество Изуку. Он оставался, потому что боялся, что Изуку снова попытается нырнуть. Изуку разделил палочки, которые предоставил блондин, и ковырял кусок панированной свинины в тишине. Он чувствовал, как его кожа становится тоньше. Его терпение тоже. Сквозь ресницы Изуку смотрел на Кацуки и видел, как блондин становится всё более раздражённым от его пассивного отказа. — Ты серьёзно отказываешься, блядь, есть? Ты такой мелочный? — Скинув ботинки на пол, Изуку почувствовал, как земля слегка вздрогнула от удара. Он не собирался ломаться. Напрягая челюсть, Изуку сжал палочки и дрожаще выдохнул. — Зачем ты здесь? — Казалось, его кости заменили кирпичи, отказываясь делать любое движение, которое не напрягало его физически. Сухое горло, пульсирующая головная боль, тяжёлый груз в груди, мешающий дышать. Взрывной герой наклонился вперёд, клыки острые. — Ты игнорировал меня. — хрипло сказал Кацуки, усиливая взгляд. Он не мог смотреть на Кацуки сейчас, не в таком состоянии. В этом едва живом состоянии, полностью на кофеине и сне, чтобы не разбиться. Ему нужно было продолжать двигаться, он не мог позволить этим отвлечениям остановить его. Ему нужно было закончить работу, пойти домой, в конце концов разбиться и повторить. Ему нужно было закончить это. — Нет. — неловко ответил Изуку, покусывая уголок губы. Кацуки всегда нарушал рутину Изуку. Он всегда нарушал любое подобие стабильности. Он врывался, как бык, и разрывал частицу покоя, заменяя её своим хаосом. — Не ври мне, блядь. — Кацуки вскочил с места и повысил голос. Часто Изуку задавался вопросом, почему он оставался. — Каччан, я просто попросил пространства. Он снова поёрзал на месте, блондин цокнул языком и усмехнулся. — Я дал тебе пространство. Теперь давай поговорим. Почему он позволял Кацуки путать его планы и разум, сжигать его так сильно, что на коже появлялись волдыри? Затем его осенило. Ему это нравилось. — Нет, Каччан. Ты пытался вломиться в мою квартиру. — Слова Изуку теперь были пропитаны раздражением, лицевые мышцы исказились в гневе. Ему нравилось, когда Кацуки преследовал и срывался, его безжалостное внимание. Количество собственничества и ревности, просачивающихся в его слова и язык тела. Это заставляло его чувствовать себя желанным, нужным. Он смотрел на Кацуки годами, жаждал их дружбы, чтобы снова стать близкими, и теперь Изуку имел всё, что хотел. Почему он хочет большего? — Ты не отвечал на мои звонки и сообщения. Даже, блядь, не читал их, ты меня винишь? — оправдывался Кацуки, его голос становился громче. Они были ближе, чем когда-либо, даже если это было удушающе большую часть времени. Нехватка кислорода делала его глупее, более восприимчивым к яду, который держал его пьяным. — Да, я могу винить тебя, Каччан! Ты не врываешься в чужой дом, после того как тебя проигнорировали. — Изуку огрызнулся, палочки в руке грозили сломаться. Но это того стоило. Кацуки усмехнулся в неверии. — Это ты говоришь. Удушье и яд затмевались моментами покоя. Где их смех гармонировал, а тепло их тел делало комнату менее холодной. Сверкающие улыбки и прищуренные глаза от слишком широкой улыбки. Полные животы от общих ужинов, раскрасневшиеся щёки, полные жизни от смеха, заставляющего их задыхаться. Моменты, когда сердце Изуку пропускало удар, когда Кацуки смотрел на него, когда их взгляды задерживались друг на друге, пока Изуку восторгался любимыми героями. Нежное прикосновение Кацуки, когда Изуку срывался, крепкое сжатие рук Изуку, когда Кацуки спрашивал, реален ли он вообще, — всё это пересиливало яд. Дни, полные только сладости, затем редкий день горькой, испорченной соли, от которой язык горел, а тело отшатывалось. Сегодня был один из таких дней. Кацуки теперь был перед Изуку, ударив ладонями по его столу и вырвав учителя из оцепенения. Чёрт, Каччан говорил. — Ты слышал меня, Деку? Ты вообще меня слушаешь!? — Голос, скребущий по гравию, вернул Изуку на ноги, он поспешно отодвинул стул, чтобы обрести пространство. Он скрипнул по натертому полу, когда Изуку встал, быстро отражая ту же позу Кацуки. — Хватит кричать, Качч... Кацуки возразил, прежде чем Изуку успел произнести ещё слово. — Тогда слушай меня. Прекрати это молчаливое обращение и говори со мной как взрослый, — Блондин резко вдохнул, чтобы продолжить, гнев явно звучал в его тоне, — Проповедуешь о коммуникации и всё такое, но сам не делаешь этого. Вот я пытаюсь сделать это, пишу тебе и звоню, но ты игнорируешь меня, потому что что, я сказал правду? Изуку не мог вставить ни слова. — Ты лицемер, ты знаешь это? — Кацуки горько рассмеялся, ярость горела глубоко в его расплавленных радужках. Что он говорил? Почему он не извинялся? Какого чёрта он удваивал ставку? — Я правда пытаюсь здесь, Изуку. Я... Прежде чем Кацуки закончил предложение, острая боль расцвела на его щеке. Его голова мотнулась в сторону, он на секунду потерял равновесие, прежде чем выровняться. Изуку ударил его. Сильно. Тот тип удара без сдерживания, удар, от которого область удара немедленно немела, сотрясая мозг. Из Изуку вырвался поспешный выдох, он напряг руку, на его лице было написано выражение ярости. Он сглотнул и фыркнул. Он не мог двигаться, он даже не мог думать. Всё, что он видел, — Кацуки, нежно касающийся своей щеки и морщащийся, разминающий челюсть с шокированным выражением, прежде чем повернуться к Изуку. Он даже не думал, он просто двигался. Нить терпения оборвалась между ними. Кацуки прыгнул и ударил Изуку кулаком в лицо, из учителя вырвался слышимый стон, прежде чем он нанёс удар ногой в живот Кацуки и отбросил его на стол, сдвинув его в сторону с пронзительным скрипом. Но он не сдавался, как только Изуку колебался, Кацуки вскочил на ноги и бросился, врезав Изуку в твёрдый пол. Он поднял кулак, и учитель поймал его, сплетя их ноги и перевернув Кацуки на спину, Изуку быстро скрутил его запястья грубой силой. Жар кипел в ладонях Кацуки, искры вспыхивали в пальцах, когда он извивался и дёргался, Изуку навалился всем весом на его запястья, приближаясь к лицу Кацуки. Так близко, что Кацуки чувствовал дыхание Изуку на своей ушибленной щеке. — Не пытайся использовать свою причуду, это класс. — усмехнулся мужчина, его челюсть сжалась, подчёркивая линию. Его глаза сузились на алый, жестокость поднималась в зубах. Хватка Изуку была жестокой, он выворачивал запястье Кацуки, заставляя блондина взвизгнуть от боли. Свечение больше не было заметно в его перчаточных ладонях, они только извивались и пытались выскользнуть из хватки другого, но безуспешно. Хватка Изуку была неразрывной. — Отпусти меня, чёрт возьми! Ты первый ударил, ты, гребаный идиот... — Кацуки прорычал, дрыгая ногами и беспомощно выталкивая бёдра вверх, чтобы сбросить Изуку. Однако его бёдра были прижаты к бёдрам Кацуки, и их нельзя было сдвинуть. После того, как его запястье снова вывернули, блондин сдался и зашипел от злости. Они оба чувствовали металлический вкус крови на языках, Изуку облизал дёсны и сглотнул. В его глазах был взгляд — тот, от которого у Кацуки в животе скрутилось не в его пользу. Чёрт. Наконец отпустив запястья, Изуку отстранился от Кацуки и дрожаще встал, держась за доску для стабильности. Он пожал плечами и провёл пальцами по волосам, разминая челюсть, когда адреналин утих, все их предыдущие удары заставляли его кожу гореть. — Уйди. — только и прошептал Изуку, глядя на Кацуки сверху вниз, как на мусор. Блондин медленно встал, оглядывая Изуку и чувствуя, как болят рёбра. Он закусил язык, чтобы не допустить обострения, развернулся и открыл дверь. Но его выход не был мгновенным, по другую сторону стоял измождённый, небритый мужчина с мешками под глазами и удобной одеждой. Айзава. Кацуки втянул воздух, от которого было больно, глаза Изуку чуть не вылезли из орбит, когда их бывший классный руководитель посмотрел прямо на них. — Что здесь происходит? Почему один из твоих учеников сообщает мне, что ты дерёшься с Динамайтом, Мидория? — Гнев был едва скрыт в его голосе, они оба поморщились от флешбэков первого курса. Внезапно они больше не были в начале двадцатых, а снова 15-летними. Изуку открывал и закрывал рот, его попытка объясниться выходила нервными порциями. — П-Просто спор. Каччан кое-что сказал. Кацуки фыркнул, закатил глаза и пробормотал что-то себе под нос. — Тебе следовало решить это в своё личное время, а не в классе. Личная жизнь и работа не должны смешиваться. Сосредоточься на учениках, а не на какой-то мелочной ссоре. — отчитал Айзава, потирая переносицу. Изуку быстро поклонился. — Да, Сенсей. Извините. Кацуки цокнул языком. — Извините. — Вы двое теперь взрослые, ведите себя соответственно. Бакуго, уходи. Мидория, я поговорю с тобой позже. Из мужчины вырвался грубый вздох, он отступил в сторону, Кацуки фыркнул и вышел из класса, а Изуку поправил свой стол. Блондин быстро вышел, но его бывший классный руководитель не собирался так просто его отпускать. — Бакуго. — Голос раздался рядом с ним, заставляя Кацуки остановиться. Он приподнял бровь, побуждая другого продолжать. — Не против рассказать, о чём был спор? — Айзава спросил с долей сомнения, он не хотел казаться любопытным, но не мог не чувствовать беспокойства. Они были неразлучны, но такие моменты заставляли его волноваться, что их развитие возвращается к исходной точке. — Просто сказал кое-что, что завело ботана. Не волнуйся об этом. — Кацуки избегал зрительного контакта и уставился в пол, Айзава заметил неясные намёки и дискомфорт в позе Кацуки. Решив держать дистанцию, Айзава мягко положил ладонь на плечо Кацуки, ободряюще сжав. — Хорошо, тогда береги себя, Бакуго. Если захочешь поговорить, я здесь. Он знал, что Кацуки не воспользуется этим, но решил, что стоит оставить предложение в воздухе. Блондин слышно фыркнул, стряхнул руку Айзавы и продолжил идти. — Всё нормально, старик. Хватит волноваться. Айзава ожидал такого ответа, посмотрел, как Кацуки уходит, и вздохнул. — Как только про-герой покинул территорию Юэя, волна ужаса накрыла его. Зуд в уголках глаз перерос в жжение. Ком собрался в горле, и если бы не перчатки, ногти впивались бы в ладони. Какого чёрта с ним было не так? Прикосновение Изуку преследовало его, каждый след гудел от тепла его тела. Бёдра Кацуки вспоминали давление бёдер, удерживающих их вниз. Призрачное дыхание на щеке, которое жгло, когда холодный ветер касался её. Пульс под рёбрами, где Изуку сильно ударил ногой, и Кацуки ударился спиной о стол. Физическую боль было легко игнорировать, но ментальную? Он был в агонии. Его мозг мчался быстрее, чем он мог обработать. Одна мысль была о мести, другая — умолять на коленях и извиняться, а третья зацикливалась на том, как Изуку ударил его. Ненавидит ли он теперь Кацуки? Нет, нет, не ненавидит. Вместо «Кацуки», как в их предыдущей ссоре, его всё ещё называли «Каччан». Изуку не мог быть настолько зол, если бы был, он бы сказал это проклятое имя. Кацуки. Если бы кто-то другой сказал это, блондину было бы всё равно, но если Изуку сказал? Мир рушился. Вся любовь и обожание, накапливавшиеся годами, были бы стёрты семью буквами. Каждый раз, когда Изуку произносил это, это было как оскорбление. Всегда в гневе и никогда формально, он знал, как причинить боль Кацуки. Он решал причинять боль Кацуки только физически, что в некотором смысле было лучше в глазах Кацуки. Синяки заживают, порезы рубцуются, но ничто не может удалить ментальные терзания от слов, сказанных в гневе. Тип слов, которые не осмелишься произнести, если находишься в стабильном состоянии ума. Слова, которые остаются на кончике языка, никогда не произносятся, потому что они выставляют тебя плохим. Слова, которые намеренно пропускаешь при пересказе, чтобы избежать осуждающего взгляда друга. Слова, которые Кацуки использовал против Изуку. Чей-то язык может быть оружием, и Изуку использовал его экономно, только когда необходимо. Кацуки использовал его, когда чёрт возьми хотел. Он не фильтровал себя, не осмеливался смягчать удары своих оскорблений. Кацуки вонзал нож глубоко и поворачивал его, чтобы сделать больнее. Затем он сожалел о том, что вообще держал нож. Сожаление, которое душило его, мешало дышать и функционировать. Его мыслительный процесс был безумным. «Ненавидит ли он меня теперь?» «Чёрт, я зашёл слишком далеко. Мне следовало просто принять удар.» «Почему он так посмотрел на меня?» «Стоит ли мне всё ещё извиниться?» «Почему я удвоил ставку?» «Какого чёрта я такой?» «Сколько пространства ему нужно?» «Я должен это исправить.» «Моё тело болит.» «Я ударил слишком сильно?» «Чёрт возьми, почему меня это так волнует?» «Я настолько неразумен?» «Мне не следовало приходить сюда.» Громоподобная головная боль затуманила зрение Кацуки, заставив его поморщиться и замедлить мозг. Была одна мысль, которая была постоянна по теме, правда. Ему нужно извиниться. Ему нужно показать, что ему жаль, и быть уязвимым. Но он не мог сделать этого, пока не возьмёт себя в руки. В таком состоянии ума и со свежими синяками, расцветающими под геройским костюмом, Кацуки знал, что будет быстро срываться. Это было похоже на переключатель в его голове, который менял его темперамент с 0 до 100, когда ему заблагорассудится. Он не мог этого допустить. Кроме того, ему нужно было упорядочить свои мысли, а не импровизировать, как здесь. Ему нужно было передохнуть, продумать, что он хочет сказать, а затем действовать. Синяки Изуку заживали, пока школьный день продолжался по плану. Несколько учеников шептались о загадочном красном пятне на его щеке, которое он игнорировал, агрессивно проверяя работы и перелистывая страницы, чтобы испытать свой гнев. Обмакивая перо в яично-белую бумагу, разум Изуку был в полном отчаянии. Когда его челюсть напрягалась, бок лица пульсировал и отдавал в руки. Это напоминало ему о том, что произошло. Он ударил Каччана. Сильно. Без сдерживания, без использования только 8% Всемогущего, он замахнулся с намерением причинить боль. Ранить его. Больной поворот засел в его кишках от этого осознания. Ещё одна правда была погребена и утоплена, прежде чем он успел с ней столкнуться, но Изуку почувствовал это в тот момент. Когда Кацуки был под ним и извивался, рыча, как бешеная собака, и пытался активировать свою причуду. Власть. Это ужасало Изуку. Это было похоже на наркотик, впрыснутый в его вены, сердце билось быстрее, тело горело. Сжимая запястья Кацуки и выворачивая их, пока он наконец не перестал пытаться, подчиняясь. Их горячий зрительный контакт, пока Изуку держал его внизу, больше красного на щеках Кацуки, чем он изначально помнил — он ударил по правой щеке, а не по левой. Его живот сразу же скрутило. Затем Изуку отшатнулся, быстро встал и отступил. Всегда отступая. Он привык к тому, что его разум мучает оскорблениями. Постоянное повторение ошибок и альтернативных концовок его жизни, это иногда становилось утомительным и пресным. Однако это был другой тип пытки. Что бы случилось, если бы Изуку не отступил? Что, если бы он оставил Кацуки внизу, что тогда? Это было отвратительно, чертовски мерзко. Изуку действительно ненавидел себя насквозь. Думать так о своём лучшем друге, человеке, за которого он убил бы и умер бы. Друг детства, ставший самым близким человеком, две души, связанные вместе. Они были пламенем, которое отказывалось гаснуть. Это казалось нарушением — переступить такую черту. Кацуки не был таким, как он. Каччан был сильным, способным. Эмоциональная душа, прячущая сердце под рукавом. Он всегда побеждал, он был неприкасаемым. Поэтому, когда мысль противоречила этому представлению, Изуку чувствовал себя грязным. Он чувствовал себя не другом, а извращенцем. И, как и всё остальное, он запирал эти чувства, с которыми не хотел сталкиваться. Грусть, гнев, желание, любое чувство, которое не вносило вклад в эту бесчеловечную идеализацию идеального героя, отбрасывалось. Даже если он больше не был «героем», казалось, эта идея не умирала вместе с этим. Вина была смертельной, когда он выражал свои эмоции. Его желания были эгоистичны, его потребности были бременем, Изуку отодвигал их в сторону, чтобы сохранить свой образ «Золотого мальчика Японии». Они не могли знать о его желании, они не могли знать об эгоистичной вещи, которая жила внутри него. Плотская жажда власти, грызущая потребность заявлять о своём. Это было слишком человечно, слишком сыро и отражало то, кем он был на самом деле. Поэтому игнорировать их было облегчением — позволить себе продолжать эту фантазию о том, что он символ, а не человек. Всё, что угодно, только не человек, потому что тогда ему пришлось бы быть собой. Изуку, а не Деку. Не герой, на которого все могли положиться, Изуку не мог положиться даже на себя. Не на сон, энергию, питание, комфорт — ни на что. Изуку стоял один, если только Кацуки не заставлял себя быть его опорой. Вторгаясь в любую мысль о том, что Изуку не может выражать свои желания, поощряя мужчину показывать, что происходит у него в голове. «Перестань сдерживаться.» «Прекрати эту херню, скажи мне, что происходит.» «Хватит фильтровать себя, Деку.» Изуку часто задавался вопросом, что Каччан имел в виду, говоря это. Одна часть его знала, что это влечёт за собой, и часто это вызывало у него тошноту. Он ненавидел, как Кацуки мог читать его, предсказывать его движения во время спаррингов или улавливать его привычки. Изуку чувствовал себя предсказуемым, стеклянным человеком, сквозь которого Кацуки мог видеть насквозь. Край глаза, когда Изуку улыбался комплименту, усмешка, когда Изуку смеялся, — казалось, блондин знал, что это маска. Изуку ненавидел это. Он ненавидел, что эти карминовые глаза пронзали его, как пуля, всегда зная, что он сделал. Каким человеком он стал, глаза Кацуки хранили его самые тёмные секреты. Когда Изуку кричал во весь голос в ярости, бросаясь в опасность с головой. Когда из его глаз лились только слёзы, и он не мог не рыдать — эти глаза видели это. Теперь Изуку задавался вопросом, заметил ли Кацуки проблеск того, кем он был раньше. Прижатый к земле, вынужденный столкнуться с тем, чего он хотел. Он задавался вопросом, чувствовал ли Каччан это тоже, даже если он заталкивал это глубоко и хотел, чтобы эта идея умерла, как Всемогущий. Потому что это был не он. Он не должен был чувствовать это, и он не будет. Он отказывался. Упрямо Изуку вынырнул из своих мыслей и понял, что его ученики вышли из класса, когда прозвенел звонок. Чёрт, что со мной в последнее время, я витаю в облаках? Проверив часы, он встал со стула, собрал папку и картотеку, сложил их в рюкзак и перекинул его через плечо. Облегчение сразу накрыло его, как только он вышел из класса, невидимое напряжение отпустило его кожу. Коридоры были в основном пусты, кроме редких групп студентов, догоняющих друг друга после занятий. Учителя направлялись в учительскую, а Изуку быстро бросился вниз по лестнице и из здания Юэя. Комично, он старался избегать взглядов растрёпанных вороновых волос. Он не был настроен слушать, как безответственно было начинать драку в собственном классе. Выскользнув из дверей Юэя, Изуку почувствовал, как ветер расчёсывает его спутанные зелёные кудри. Он прорезал одежду, и успокаивающий холодок пробежал по позвоночнику, разливаясь мурашками. Это была рутина, это был комфорт. Его тело двигалось к воротам и подсознательно ждало. Он помахал ученикам, покидающим школу, и ждал без причины. Больше учеников проходило мимо, некоторые родители забирали их или они шли с друзьями, затем подъехала чёрная машина в знакомом стиле. Прежде чем Изуку успел подумать, он оттолкнулся от стены и приблизился, пока ученик не подбежал к ней. Он застыл. В его мозгу щёлкнуло, чего он ждал, чего не хватало в этом ритуале. Каччан. Смущение наполнило его тело с головы до ног, он быстро отступил и прижался к стене, чтобы не видеть недоумённого взгляда в глазах ученика. Это было похоже на то, как если бы ледяную воду вылили на него, и кубики льда скользнули по рубашке, оставляя его влажным и некомфортным. Холодное прикосновение, напомнившее ему, как много Кацуки было в его жизни. Теперь он задавался вопросом, будет ли так и дальше. Он задавался вопросом, не оттолкнул ли он наконец блондина за грань невозврата. Медленно он развернулся и пошёл по тротуару. Он не собирался ждать Каччана, мужчина не забирал его, как обычно. Мужчина был чертовски мелочен... но, честно говоря, на этот раз это было понятно. Ради всего святого, Изуку ударил мужчину во время конфронтации, у него не было права злиться на про-героя. Изуку был неправ, полностью. Мужчина тоже это знал, он знал, что заслуживает этого наказания. Он заслуживал неизбежного холодного плеча Каччана, он сам это навлёк своим упрямством. Если бы он заткнулся, если бы он просто сидел и держал рот на замке, у них не было бы драки. Если бы Изуку подавил эти чувства, если бы он сидел на диване и проверял работы вместо того, чтобы одержимо считать минуты, пока Кацуки не возьмёт трубку, ничего бы этого не случилось. Если бы он был хорошим другом и оставался нормальным, этого бы не случилось. Если бы он оставался трезвым, ничего бы не случилось. Если бы он оставался покладистым и послушным Каччану, всё было бы хорошо. Чувствовать себя так было жалко. Это было дегуманизирующе. Когда он садился и включал мозг, он чувствовал раздражение от того, что вообще так думал, но он не думал в эти моменты. Если что, это была реакция, от которой он не смог избавиться, и она достигла пика в средней школе. Подчиняться, избегать споров, потому что Каччан был непроницаемой силой. Было лучше позволить вещам идти по-каччановски, он был счастлив, и Изуку был бы счастлив, пока Кацуки оставался рядом. Пока Каччан не уходил, Изуку был в порядке. Но Каччан ушёл. Разъярённый, раненый, и это было похоже на то, как выгнать кота, которого он годы приручал, чтобы тот наконец ел из его рук. После царапин и следов на его руках, вся эта работа — только чтобы рухнуть, потому что эмоции Изуку вышли из-под контроля. Он перешёл улицу и добрался до своего многоквартирного дома, поднялся наверх и порылся в карманах в поисках ключей. Он прикусил язык при виде брелока Всемогущего рядом с брелоком Динамайта. Каччан был везде. Войдя в дом, карамель задушила его в лёгких, и голова закружилась в сенсорном аду. Она отравляла любой свежий воздух, и Изуку не мог этого вынести, он захлопнул дверь, запер её, бросил ключи на стойку и снял обувь в генкане. Он бросился к балкону, распахнул дверь, впуская свежий воздух, выключил все освежители воздуха и позволил обычной, повседневной жизни проникнуть в его квартиру. Каччан ушёл. Каччан не будет навещать, не будет писать. Изуку не собирался мучить себя. Вместо этого он сделает то, что умеет лучше всего. Погрузиться в работу как отвлечение, пока физически не сможет двигаться. Он ослабил галстук и бросил его на диван, расстегнул тугой воротник, открывая ключицы свежему воздуху. Лениво он рухнул на одеяло и почувствовал, как его тело обмякло. Каждая подушка врезалась туда, куда нужно, неизбежный крах приближался быстрее, чем он ожидал. Заставив себя выбраться из рая, Изуку открыл сумку, достал работы и планы уроков и положил их на один конец дивана. Одна вещь привлекла его внимание. Бенто-бокс. Он собирался оставить его, но снова по привычке Изуку взял его и положил в сумку. Он отказался от обеда, потому что, честно говоря, хотел доказать свою точку зрения. Его эмоции тоже было трудно переварить. Так что теперь, работая на восьми часах без ничего, кроме кофеина в системе, Изуку быстро набросился на еду и наслаждался каждым кусочком, как будто это был последний. Потому что что, если это был последний раз, когда он наслаждался такой едой? Еда, от которой желудок урчал в предвкушении, наполняя его в лучшем смысле. Уютное тепло, оседающее в желудке и заставляющее хотеть впасть в спячку. Не из-за избегания и нежелания сталкиваться с миром, а из-за безопасности, которую он чувствовал в тот момент. Все его потребности были удовлетворены, о нём заботились. Наконец-то получив помощь, которую он упрямо отвергал. Избалованный и любимый, как ребёнок, а затем он выталкивал эту мысль из головы и глотал другую горсть для необходимости, а не для удовольствия. Он был человеком, в конце концов. Людям нужно есть, спать и разговаривать. Вещи, которые Изуку ненавидел, потому что он мог потратить это время, посвящая себя тому, чтобы быть полезным. Создавать планы уроков, которые лучше подготовят его будущих героев к ответственности, которая их ждёт. Вносить вклад в общество так, чтобы показать изменения, самое близкое, чего он мог достичь. Он не мог этого сделать, если спал, он не мог этого сделать, если ждал. Изуку не мог сидеть на месте, ему нужно было работать. Даже если это убивало его, даже если это истощало его полностью, он не позволял себе отдыхать. Потому что, когда он отдыхал, он размышлял. И тогда ничего не будет сделано. Эти мысли возвращались, кошмары, которые оставляли его бодрствующим и ошеломлённым. Страх неудачи, нависающий над ним, как петля. Он не мог снова потерпеть неудачу, потому что если бы он провалился — то что дальше? Что ещё он мог бы сделать? Почему Изуку Мидория должен быть жив, если он бесполезен? С этой мыслью он достал ручки и начал работать. Часами. Ни отдыха, ни выдоха, ни звука. Только тишина, звук ручки по бумаге и перелистывание страниц Изуку. Пока не заболела спина, пока не появилась шишка на среднем пальце от слишком сильного сжатия ручки. Пока не стало больно двигать запястьем, Изуку наконец остановился и проверил время. Он проигнорировал отсутствие сообщений на телефоне и заметил, что уже около 7 вечера. Убравшись со своего места и увидев, как всё его тело вдавилось в диван, Изуку потянулся со слышимым стоном и направился в ванную, чтобы смыть с себя события сегодняшнего дня. Он включил душ и настроил температуру, разделся и положил одежду в корзину. Пар быстро затуманил ванную, но мужчина ещё не вошёл. Вместо этого он сосредоточился на своих руках. Изуку заметил новые синяки, он заметил, насколько изуродовано его тело на самом деле. Руки, которые соответствовали обрывкам папье-маше, руки, разорванные и оставленные с фрагментами человечности. Он смотрел на свой торс, угасающие шрамы геройства скручивали его живот. Большой шрам врезался в правый бок, тошнота охватила его, когда он вспомнил открытый воздух, прорезающий его. Он помнил жар лазеров, режущих его, как масло, он помнил, как почти утонул в собственной крови, когда упал на пол. Его раздробленная рука была уродливо-фиолетовой, но он отодвинул эту боль в сторону, чтобы принести утешение другому. К чему это привело? Его бескорыстие стало его падением. Изуку теперь стоял обнажённым, его тело было лишь напоминанием о том, кем он больше не мог быть. Героем. Он знал, что героизм бывает разных форм и размеров, дело не только в наличии причуды и спасении жизней. Он говорил себе это каждый день, он говорил себе, что то, что он делает сейчас как учитель, — героично. Но этот голос в голове всегда маячил. Он унижал его, смеялся над его попытками успокоить себя. Он заставлял его сталкиваться с тем, с чем он не хотел сталкиваться, он говорил ему правду, которую было физически больно слышать. Он больше не был героем. Он мог прекратить эту приторно-хорошую херню. Он мог отучиться от этого самоотверженного мученичества и вместо этого стать человеком. Героизм был для Изуку шестым чувством, но быть человеком было чуждо. Выражать желание, ненависть, грусть, любую эмоцию — это было как кусочек пазла, который он не разгадал. Казалось, со временем он терял эти кусочки, и теперь ему нужно было их вернуть, чтобы функционировать как нормальный, средний взрослый. Он ненавидел это. Он ненавидел тоску по тому, чтобы стать героем, по тому, как сильно скучал по Всемогущему, что его тело отшатывалось. Как от этого голова чувствовала, будто в череп вбивают гвоздь. Он ненавидел, как сильно скучал по приливу адреналина, он ненавидел, когда его ученики жалели его, когда их причуда срабатывала и они говорили ему быть осторожным. Он презирал всё это, снова чувствуя себя невидимым. Он чувствовал себя бесполезным. Изуку наконец вошёл в душ и сел на табурет, кипяток, обжигающий кожу, стекал по спине обжигающими реками. Он поморщился и продолжал действовать как обычно, взял тряпку, намочил её мылом с запахом лайма и мыл тело. Казалось, его мозг был поставлен на паузу, он гладил свою руку и чувствовал, как пальцы проваливаются в каждый шрам, а затем поднимаются на те, которые он не ковырял по нервной привычке. Он оттирал каждую складку, каждое воспоминание дня. Завтра он повторит это, тот же цикл. Бессонная ночь, кофеин, работа и крах. Каччан больше не был в его расписании, он ушёл. Чёрт, Каччан ушёл. Как теперь будет выглядеть жизнь Изуку? Насколько сильной будет пустота? Почему он просто не промолчал? Почему он не позволил Кацуки закончить, почему Изуку не отвечал на звонки Кацуки? Почему он всегда колеблется, почему, если это не его работа, он сидит сложа руки и смотрит? Изуку будет ждать. Он будет колебаться, он не будет действовать срочно. Потому что что, он боится? Боится чего? Его разум постоянно прокручивал первый удар, он царапал кожу головы ногтями, чтобы прервать воспоминание. Он не хотел думать, Изуку не хотел помнить. Он знал, что это ещё одна ошибка в его послужном списке, ещё одна вещь, которую он потерял. Честно говоря, что у него теперь осталось? Кто ещё будет стоять рядом с ним и терпеть его в самые низкие моменты? Кто ещё поймёт его загадочный разум? Кто ещё поймёт сложности того, через что он прошёл, годы пустоты и истощения, которые теперь были туманным, мутным пятном в его сознании? Может, сегодня будет похоже. Может, сегодня будет ещё один пробел в его мозгу, забытый. Может, просто может — Изуку не будет чувствовать, что его разрывают на части. Не будет чувствовать, как микроскопические жуки впиваются в его плоть, терзая каждую вену в теле. Не будет чувствовать, как чьи-то руки сдавливают его череп с намерением раздавить его, как виноградину. Может, ему станет лучше, если снова ничего не будет. Комфортная статика, отсутствие чувств. Его единственный источник стимуляции — постоянная рутина. То, что не меняется, без хаоса. Никакого быка, врывающегося в его жизнь. Никакого шлама в костях, никаких мучительных кульбитов в животе, заставляющих его сомневаться, заплачет он или вырвет, — всё это исчезнет. Он будет чувствовать себя безмятежно. Наконец-то в покое. Нечего будет давать, нечего будет брать. Это будет сосуд и петля. Изуку мог представить это сейчас: Он идёт на работу, его единственные мысли — о запланированном уроке. Он разговаривает с учениками, улыбается и смеётся. Иногда у него бывают приглашённые лекторы, но это лишь на мгновение. Затем всё возвращается к обычному делу. Он прощается с учениками, покидает здание Юэя и идёт домой. Изуку проверяет работы, принимает душ, а затем ложится спать. Это будет его новая жизнь, она будет простой и нормальной. Она будет... Внезапно в дверь застучали. Удары, сотрясающие интерьер квартиры Изуку, приглушённый голос пронёсся над свистом труб в душе. Изуку быстро закончил, паника пронизывала его кости, пока он вытирался, натягивал пижаму и халат. Стук был безжалостным, петли двери грозились отвалиться, если ещё немного потерпят такое обращение. — Изуку, открой чёртову дверь! — знакомый голос прорычал с другой стороны, ритм кулаков, бьющих по дереву, последовал за ним. Затем ручка дёрнулась, быстрые щелчки замка отказывались поддаваться и впускать мужчину внутрь. Где-то внутри Изуку хотел бежать, притворяться, что его нет дома. Другая часть хотела распахнуть дверь и встретиться с тем, что его пугало. Стук. — Изуку! Давай, впусти меня. Сначала голос смягчился, слышна была тревога. Стук. — Алло? Ты там? Через секунду голос больше не был полон беспокойства — а презрения. Стук. — Не заставляй меня использовать мой, блядь, ключ. Голос упал на октаву, посылая тошнотворный поворот в кишках Изуку. Дверь дёрнулась, ручка повернулась, и Изуку наконец подбежал открыть дверь сам. Хотя Изуку узнал голос, он всё равно не мог поверить, что блондин был там. На самом деле Изуку не был уверен, что готов встретиться с ним вообще. Эмоции, которые были погребены в его «идеальной» фантазии, снова всплыли после того, как он увидел Каччана. Гнев, вина, облегчение, комфорт. Изуку попытался закрыть дверь, но нога Кацуки успела протиснуться внутрь, открывая её. — Перестань... — Кацуки поставил обе руки на край двери, толкая против упёртого мужчины. — Прекрати! Впусти меня, чёрт возьми! — прорычал он, его позвоночник вдавливался в дверной косяк, когда дверь прижимала его. — Каччан, уйди. — Поспешный выдох приказал блондину, но упал на глухие уши, вместо этого Кацуки толкнул дверь обратно и скользнул в квартиру Изуку. Хлопок прогремел в их барабанных перепонках, Кацуки стоял на пути любого побега. Изуку не мог дышать. Он не хотел видеть Каччана, ему нужна была минута, чтобы подумать — функционировать — может, насладиться отсутствием хаоса. Однако этот «хаос» продолжал притягивать его, несмотря ни на что. Каччан был как наркотик, от которого он не мог отказаться. Только от его присутствия разум Изуку хотел сдаться. Он хотел извиниться, оставить всё позади и исправить это. Он хотел, чтобы всё снова стало хорошо. Он устал чувствовать себя плохо. Зависимость была палкой о двух концах: с одной стороны, чистая эйфория быть рядом с Каччаном. Даже когда Изуку не было рядом, он находил способ занять своё время с Каччаном. Это не обязательно было здорово, но кому это вообще вредило? С другой стороны, были спады. Когда плохие дни затмевали хорошие, когда слова Каччана оставляли отпечатки на коже Изуку. Слова, которые оставляли след и танцевали в его черепе, когда он был один ночью. Когда его настроение портилось из-за Каччана, он вспоминал такие моменты и ненавидел его ещё больше. Но затем он вспоминал вершины. И затем срыв. Кацуки переминался с ноги на ногу, облизывая губы по привычке и пытаясь успокоить дыхание. Его пальцы дёргались по бокам, и Изуку напрягся, как загнанный зверь. — Я хочу поговорить, хорошо? Мы можем сделать это? — Он почесал затылок, его тон не мог сгладиться. Это всё равно тревожило Изуку — казалось, это будет не просто «разговор», а драка. И, честно говоря, Изуку устал сражаться. Он устал жить сегодня, он просто хотел спать. Он не хотел иметь дело с этим — ни с чем из этого. Изуку знал, что Кацуки не отпустит его просто так, если он просто примет это. Он хотел обсуждения — он хотел энергии, а у Изуку больше не было ничего, чтобы дать. Поэтому он отступил. Он развернулся и пошёл по коридору в свою комнату, услышав шаги, быстро следующие за ним и сжимающие его запястье. — Какого чёрта ты делаешь, Деку? — Хватка Кацуки была сильной, но недостаточной, чтобы оставить синяк, Изуку отдёрнул руку без усилий. Вздох перехватило, и карминовые глаза начали смягчаться. — Изуку..? — Его сердце было трудно игнорировать. Испытание, к которому он не был готов — и он проигрывал. Схватившись за ручку двери спальни, Изуку ссутулился и вздохнул. — Завтра. Он не мог сказать «нет» Каччану. Блондин приподнял бровь. — Завтра? Терпение Изуку становилось тоньше, он повернул ручку и шагнул внутрь. — Мы можем поговорить завтра, Каччан. Мне нужно пространство. Я устал. — фыркнул он, но Каччан не отступил. Вместо этого он шагнул ближе к Изуку — почти умоляя. — Изуку... мне нужно поговорить с тобой. Это не перерастёт в ссору, я просто... — Кацуки дрожаще выдохнул и провёл пальцами по волосам. — Нам нужно поговорить. Минуту, хорошо? Можно через дверь. — Попытался он договориться, но Изуку не слушал. — Завтра. — только и сказал он, прежде чем закрыть и запереть дверь, игнорируя слышимый стон раздражения и дёрганье ручки. Минута тишины была больше похожа на рёв в квартире Изуку. Когда Каччан молчал, это означало, что он думает. Когда Изуку молчал, это означало, что он мысленно отсутствует. Холодный матрас обнял истощённое тело Изуку, мышцы таяли в одеяле, и он мгновенно отключился. Кацуки фыркнул, прижавшись спиной к двери и сползая на пол. Завтра. Он должен ждать до завтра, чтобы поговорить с Изуку. Он никогда не был терпеливым человеком, особенно когда его чувства уже трудно было контролировать. Тревога кусала его, как комар, поры жгли, посылая острые боли по каждой вене. Чёрт, сможет ли он вообще говорить об этом с Изуку? Сможет ли он наконец позволить своим стенам рухнуть? Казалось, его крепость стала хрупкой, но одновременно нерушимой. Кацуки мог разрыдаться и стать каменным в один миг, это было тревожно. Было стыдно чувствовать так много, но раскрывать это было ещё сложнее. Тогда он знал, что Изуку никогда бы его не осудил. Его сердце было полно желания помочь, они оба были чувствительными детьми. Но что насчёт сейчас? Честно говоря, казалось, они поменялись местами в некотором роде. Вместо того чтобы Изуку плакал по мелочам, это Кацуки с трудом сдерживал слёзы. Он и так был эмоциональным, но со временем это стало невыносимым. Самая маленькая вещь могла вывести его из себя, а затем ничто не могло. Каменный и непоколебимый, ничто не могло его сдвинуть. Двойственность разъяряла его, она никогда не была предсказуемой. Он мог определить триггеры и избегать их с мастерством, но это не особо помогало. Казалось, ничто не помогало. Это казалось безнадёжным, так зачем вообще пытаться? Какой смысл пытаться, если становится только хуже или всё проваливается, как только он пытается стать лучше? Он знал, что это неправильное отношение к таким вещам, но иногда казалось лучше сдаться. Он был человеком, который боролся, чтобы победить, но как победить самого себя? Единственным жизнеспособным решением было принять обе стороны, может, даже попытаться embrace это. Адреналин, который когда-то пульсировал в венах Кацуки, начал утихать. Как и Изуку, сегодняшние действия давили на его тело, и пол казался облаками. Его голова откинулась назад, глаза начали закрываться. Было больно лежать на спине, честно говоря, всё его туловище болело от их драки. Быть брошенным на стол не входило в его планы на сегодня, как и быть оседланным и удерживаемым его лучшим другом — но чёрт с ним, у жизни есть забавные способы бросать Кацуки кривые мячи. Пока блондин мог достать футон, он заснул на полу, как собака. Пол был прохладным и манящим, прямым контрастом его тёплой коже. Твёрдые поверхности обычно вызывали дискомфорт у Кацуки, но пол Изуку был для него раем. Гладкое дерево целовало его щёку, грудь прижималась к доскам, он закрыл глаза и отключился. Его предплечье стало импровизированной подушкой для объятий, он нашёл идеальное положение для сна — даже если со стороны это выглядело чертовски неудобно. Только через несколько часов Изуку проснулся от неудовлетворительного сна. Одеяла окутывали его тело в кокон, и, сонно сбросив их, он наконец освободился. Изуку не был уверен, нужно ли ему так сильно в туалет, но дискомфорт, спускающийся по бёдрам, не позволял ему снова заснуть. Поэтому, изо всех сил, он вытащил своё тело с ангельского матраса на холодный, твёрдый пол подошвами ног. Растрепав кудри и засунув руку под футболку, чтобы почесать живот, Изуку отпер дверь и зевнул. Медленно он повернул ручку, темнота смотрела на него в пустом коридоре. Когда его мозг начал работать, он задался вопросом, был ли Каччан в гостиной или... Прежде чем мужчина успел задуматься дальше, он сразу врезался в пол. Его конечности рухнули, как мешок картошки, тихий выдох раздался из комка, о который споткнулся Изуку. Как будто что-то было на пути — или, теперь, когда его лицо было не вдавлено в дерево — кто-то. Когда глаза привыкли к темноте, Изуку увидел силуэт кого-то лежащего. Каччан был снаружи его двери... спящий. Раздражённый выдох вырвался из Изуку, он встал, чувствуя боль, пронзившую левый бок. Ещё один синяк в его коллекцию, наверное. Хотя Изуку хотел найти тот огонь, который дал ему смелость отказать Каччану, он полностью погас при виде спящего. Когда Кацуки не открывал рот, чтобы сказать какую-то херню, он выглядел хорошо. Изуку мог признать это до тревожной степени. Сменив положение, чтобы лучше рассмотреть, он заметил нахмуренные брови и минимальное шевеление. Каччану было некомфортно? Изуку предположил, что так и должно быть, никто не спит на полу добровольно. Он задался вопросом, была ли это попытка вызвать чувство вины — либо он отключился, пока ждал. Независимо от сценария, Изуку чувствовал себя ужасно. Тело Каччана нужно было защищать, его работа зависела от того, чтобы он был отдохнувшим и здоровым. Нельзя спасать жизни, если борешься с мигренью от недосыпа. Поэтому, с небольшим трудом, Изуку просунул руки под спящее тело Кацуки, подняв его на руки принцессой. Руки блондина безжизненно висели по бокам, его голова лежала на плече Изуку, заставляя ботана внутренне кричать от каждого выдоха на нём. Изуку протиснулся внутрь спальни, стараясь не задеть дверной косяк, чтобы Кацуки не ударился. Когда они были полностью внутри, он взглянул на свою кровать, а затем на сонную голову. Он задался вопросом, будет ли это правильным шагом. Он задался вопросом, не сорвётся ли Кацуки на него или не поймёт неправильно, но, честно говоря, всё было лучше, чем твёрдый пол для сна. У него было оправдание, это не было самоугождением. Надавив коленом на матрас, Изуку обращался с Кацуки, как со стеклом, осторожно укладывая его на кровать и отпуская хватку. Отстраниться было необычно трудно, тёплая рука коснулась руки Изуку и схватила его за запястье, прежде чем он успел отступить. Красный румянец вспыхнул на его щеках, когда он сосредоточился на том, как Кацуки держит его за руку, настойчиво притягивая ближе со стоном. Был ли Каччан в сознании того, что делает? Изуку просунул пальцы под пальцы Кацуки, чтобы отцепить их, но из блондина вырвался протестующий шёпот, прежде чем он упрямо перевернулся на бок лицом к стене. Даже во сне он был мелочным. Ботан не мог не хихикнуть, направившись в ванную, чтобы наконец прекратить эту боль в мочевом пузыре, и оставив Кацуки одного. Спустя несколько мгновений Изуку наконец вернулся и увидел, как вредитель развалился на матрасе. Одна рука полностью вторглась на сторону Изуку, нога зацепилась за край, и Изуку просто задавался вопросом, как можно так спать? Несмотря на позу морской звезды и захват его стороны кровати, Кацуки выглядел... идеально. Изуку подкрался поближе, чтобы рассмотреть, заняв место на матрасе, которое не пало жертвой захвата Кацуки. Вес на кровати сместился рядом с блондином, Изуку придвинулся ближе, чтобы видеть, как его грудь поднимается и опускается. Такие моменты были редки, они обычно спали в разных комнатах, если только одному из них действительно не нужна была компания, но ни один из них не признался бы в этом. Ресницы Кацуки касались щёк, губы слегка приоткрыты, чтобы тихо посапывать, пятно красного на его лице от использования толстовки как подушки. Его глаза смыкались, а брови оставались нахмуренными. Изуку начал предполагать, что Каччану не нравилась слишком мягкая кровать или что ему снился кошмар. Вся сцена сжимала грудь Изуку. Хотя они спали в разных комнатах, Изуку регулярно проверял Кацуки во сне. Он брал руку другого в свою, прижимая два пальца к изгибу запястья Кацуки, чтобы почувствовать его пульс. Затем, для большей осторожности, он смотрел, как его лёгкие наполняются воздухом и опускаются, синхронизируя своё дыхание с дыханием Кацуки. Завершив этот ночной ритуал, Изуку убеждался, что Кацуки прохладно во сне. Он включал кондиционер или вентилятор, всё для его комфорта. Изуку не был уверен, почему он так делал, или почему это продолжалось и во взрослой жизни, но это был ритуал, которым он очень дорожил. Он погладил руку мужчины и почувствовал, как тепло его тела отпечаталось на его ладони, улыбнувшись про себя, что даже после всего, через что они прошли, они всё ещё могли спать по ночам. Даже после всех этих лет роста, Каччан всё ещё спал как ангел. Ангел, который любил воровать кровати, но всё же ангел. Спокойная атмосфера уже убаюкивала Изуку обратно в сон, он медленно пододвинул Кацуки обратно на его сторону кровати, прежде чем залезть между простынями. Его матрас обнял синяк, расцветающий на боку, тепло в теле, и его разум уплывал в облака, не в силах больше держать глаза открытыми. Вес появился позади Изуку, руки обвились вокруг его талии, притягивая его ближе. Его тело полностью застыло, мёртвая тишина растянулась по комнате, за исключением дыхания Кацуки на его шее. Волоски щекотали затылок, запах карамели и пепла наполнял его лёгкие, действуя как нюхательная соль. Изуку больше не был готов спать, вместо этого у него был срыв в мозгу о том, что, чёрт возьми, делать. Каччан сорвётся, если проснётся в таком положении, он устроит ад. Да, им удалось стать лучше со временем, но блондин всё ещё был дико иррационален, когда дело касалось физического прикосновения. Так почему же он обнимает Изуку во сне? Стук в груди мешал думать, его мозг замыкал, когда руки Кацуки двинулись вверх к его груди. Его пальцы вцепились в рубашку Изуку, и ботан задавался вопросом, заметил ли Кацуки, как быстро бьётся его сердце. Было трудно функционировать, не то что думать, когда другое тело было прижато к нему. Он был благодарен за вентилятор, чтобы не перегреться, но его тело всё равно чувствовало жар. Чтобы проверить обстановку, руки Изуку наконец опустились вниз, накрывая руки Кацуки, чувствуя, как они вздрагивают под его собственной рукой. Выдох послал дрожь по позвоночнику, когда нос ткнулся в мышцу его шеи, Изуку сглотнул и заставил тело оставаться неподвижным, чтобы не потревожить Кацуки. Однако брови Изуку нахмурились от любопытства, когда ритм дыхания изменился. — Каччан... — прошептал Изуку, повернув голову, чтобы попытаться увидеть Кацуки, — Ты не спишь? Ответа не было, только сила, притягивающая Изуку ещё ближе. Минута тишины прошла, и Изуку заключил, что блондин совершенно не осознавал, что делает. Он никогда не считал Кацуки человеком, которому нравится обниматься, но с этим новым открытием он обязательно оставит ему дополнительную подушку, чтобы обнимать. Хотя, когда эта мысль пришла ему в голову — — Мне жаль. — медленно выдохнул Кацуки, его голос мягкий и сопровождаемый обычной хрипотой. Это выбило Изуку из мыслей и только ухудшило ситуацию. Дрожащий выдох сорвался с его губ, когда его тело начало таять в объятиях Кацуки. Напряжение ушло, вся борьба была отложена в сторону, чтобы насладиться этим. Изуку решил не отвечать словами, а действиями, потирая большим пальцем руку Кацуки. Он чувствовал, как Кацуки поднимает голову, кладя подбородок на плечо Изуку. После паузы Каччан продолжил: — То, что я сказал, было непозволительно. — Ободряющее сжатие заставило Изуку чувствовать себя вне тела, только чтобы быть возвращённым, когда Кацуки погладил ботана невесомыми прикосновениями. — Чёрт... всегда вылетает изо рта, прежде чем я успею подумать, — дрожь стала заметна в его тоне, брови Изуку нахмурились от дрожи в челюсти Кацуки. — Это никогда не было намеренно... Я бы никогда не хотел причинить тебе боль, Изуку. Казалось, камни застряли в горле Кацуки, мешая ему говорить. Было больно говорить, больно слышать, как он дрожит и пытается дышать. Грудь жгла, и он только ухудшал это, сжимая Изуку крепче. Отсутствие слов от ботана только усиливало его боль, его отказ обернуться и увидеть Кацуки — действительно увидеть его сейчас — было хуже смерти. Кацуки заметил, как изменилось дыхание Изуку, как он держал руки неподвижно, чтобы чувствовать его сердцебиение. Он чувствовал эмоции, и теперь пришло время действовать. Ему нужно было говорить откровенно, он больше не мог сдерживаться, его гордость должна отступить. — Я знаю, почему ты расстроен, я совсем не виню тебя. — Кацуки прижался ближе, пульс Изуку бился о его губы. — Но... — выдохнул он, его хватка стала почти удушающей, — ты должен понять, — слова вырвались из него, как плотина, наконец прорвавшаяся. — Я не могу потерять тебя. Дыхание Изуку перехватило, горячие слёзы потекли по ключице. Блондин попытался подавить слёзы, задерживая дыхание, пока мокрые всхлипы не выдали его. Он пытался сдержать их, смущение только усиливало эмоции, и слёзы продолжали течь. — Я просто.. — прохрипел он, нахмурив брови и напрягшись. Мог ли он признать это? Мог ли он признать, как искренне ужасно было терять Изуку? Как, если бы тот роковой день не был в его пользу, какой непоправимый ущерб это оставило бы? Он не смог бы функционировать, он не смог бы простить себя. Каждый раз, когда он вспоминал свою жизнь, на него смотрела зияющая дыра. Часть его умерла бы вместе с Изуку, если бы это удалось. Его драйв, его амбиции — всё это было бы похоронено глубоко под землёй, чтобы гнить. Кацуки не хотел этого представлять, это не давало ему спать по ночам, не зная, как дела у Изуку. Это было чрезмерно заботливо, конечно. Пограничное поведение вертолёта, но он не мог ничего с этим поделать. Если Изуку покинет этот мир, Кацуки не сможет дышать. Он знал, что Изуку жив, он знал, что мужчина всё ещё борется, и эмоциональная нестабильность Кацуки не улучшала ситуацию, но он не мог отпустить. Физически он не мог отпустить. Его воля помогать и его воля выживать пересекались, и только одна вещь разделяла их. Эгоистическая необходимость всегда иметь Изуку рядом. Эмоции Кацуки расползлись по полу, чем больше он думал об этом, тем больше это разрушало его. Это мешало говорить, не икая через каждый слог, поэтому он остановился на одном слове, которое охватывало всё: — Страшно. Кацуки сжал челюсть, зубы скрежетали друг о друга, пока он выравнивал дыхание. Изуку пошевелился, рука потянулась, чтобы провести по светлым шипам. — Я понимаю. — Его голос был хриплым, но тихим, успокаивающим Кацуки сжатием его руки. Это сначала удивило его, но он растаял в прикосновении Изуку, шторм в его сознании замедлился до спокойного бриза. — Да? — всхлипнул Кацуки, сдавленный смешок вырвался из его груди, когда Изуку кивнул с улыбкой в голосе, — Да. Плотина отказывалась закрываться, слёзы текли по щекам Кацуки, несмотря на его безмолвные протесты и постоянное вытирание. Изуку наконец повернулся к нему, бледный лунный свет освещал его заплаканные глаза и раскрасневшиеся щёки смущения. Опухшие веки и мешки под глазами от бессонных ночей — всё это только притягивало Изуку ближе. Блондин попытался уйти с глаз долой, не желая, чтобы этот момент слабости был виден так близко, но Изуку мягко опустил руки другого, чтобы увидеть его лицо. Не думая, он прижал ладонь к щеке Кацуки, вглядываясь в его черты и большим пальцем вытирая его слёзы. Они продолжали течь, несмотря ни на что, Изуку сохранял лёгкий тон, пытаясь рассмешить Кацуки. — Бенто был действительно вкусным, кстати, я не хотел ничего говорить, потому что злился. — Изуку хихикнул, его веснушки собрались у носа. Его план сработал, Кацуки рассмеялся и закатил глаза, прижимаясь к ладони Изуку с фырканьем. — Ты такой мелочный. Изуку придвинулся ближе с довольной ухмылкой. — О, это ты говоришь. — поддразнил он, и новые слёзы потекли в изгибы его ладони, заставляя его встревожиться. Чёрт, он обидел Каччана? Он быстро вытер их, — Каччан, почему ты всё ещё плачешь? Теперь всё хорошо, я обещаю. — Изуку попытался успокоить. Кацуки стал истеричным, бросившись в грудь Изуку и обняв его так крепко, что он поклялся, что услышал хруст ребра. Изуку обнял его в ответ, сжимая так же крепко и используя любые методы в своём арсенале, чтобы утешить Кацуки. Его пальцы вонзались в светлые шипы, а свободная рука растирала круги по спине Кацуки. — Каччан, эй — поговори со мной, есть что-то ещё, что ты хотел сказать? — прошептал Изуку, массируя кожу головы Кацуки. Сквозь приглушённые всхлипы и рыдания Изуку понял, о чём это было. — Мне жаль, что я н..не забрал тебя, — жалко рыдал Кацуки, — сегодня... — блондин всхлипнул, и Изуку сдержал смех. Казалось, всё, что Кацуки сделал сегодня, давило на его совесть, даже разумные действия. Изуку подавил хихиканье и оттолкнул мужчину, чтобы увидеть его лицо, крепко сжал его и посмотрел вниз в его влажные, налитые кровью глаза. — Каччан, — мурлыкнул Изуку, отодвигая чёлку Кацуки с лица, — всё в порядке, дорога не такая уж длинная. Ты можешь забрать меня завтра, как тебе такое? — Предложение ботана заставило Кацуки робко кивнуть, улыбка невольно появилась на лице Изуку от этой реакции. — Хорошо. Видя Кацуки таким нежным и эмоциональным, его грудь болела ещё сильнее. Конечно, он всё ещё был немного расстроен их ссорой, но он позволит этому пройти. Кацуки уже достаточно пережил сегодня, судя по всему, и он не хотел давить дальше. Кроме того, это был уникальный опыт — увидеть Кацуки мягким, и он будет дорожить этим. Притянув его обратно к своей груди, Изуку продолжал гладить волосы Кацуки. Он закрыл глаза и слушал, как мужчина дышит, чувствуя, как дыхание замедляется, и наблюдая, как его тело обмякает. Каччан заснул в его объятиях. Изуку продолжал движения в том же темпе, расчёсывая волосы Кацуки, пока его собственное тело не начало тяжелеть от потребности отдохнуть. Прежде чем он понял это, Изуку был в облаках, мягкость окутала его тело и отправила его прямо в сон.