Сны изгоя

Быть тем, о ком заботятся, — для Изуку было в новинку. Всю свою жизнь, насколько хватало памяти, он носил сердце на рукаве. Позволял слезам течь свободно, как реки; протягивал руку тем, кто нуждался. Может, из-за обожания Всемогущего, может, это было в нём с самого начала — Изуку не задумывался об этом особо. Это стало второй натурой. Однако принять чью-то руку, согласиться на помощь — он редко на это шёл. Лицемерно, он это знал. Но его тело буквально отшатывалось при мысли о том, что он в ком-то нуждается, что ему нужно чьё-то плечо, чтобы выплакаться. Это не вязалось с ним, разум отказывался это представить. Он должен быть тем, кто приносит пользу, он должен помогать. Даже если разум не был настроен на помощь, тело решало за него. Оно двигалось, нравилось ему это или нет. Этот инстинкт, сама суть его характера и привели его к тому человеку, которым он стал сейчас. Изуку прижался лбом к холодному стеклу, наблюдая за размытыми машинами, пока Кацуки вёл машину с точностью. Между ними комфортно лежала тишина, только гул двигателя и редкий щелчок, когда Каччан переключал передачу. Наблюдая за ним краем глаза, Изуку не мог не улыбнуться. Когда у него была Всемогущая сила, он представлял каждую причуду как инструмент. Переключение передач, чтобы активировать, — он представлял, что ведёт машину, переключая передачу на другой режим. Это было по-своему ностальгично для Изуку. Горько, но ностальгично. Он проглотил ком, собравшийся в горле, поёрзал на пассажирском сиденье и оторвал лоб от окна. — Ты голоден? — Алые глаза перевели внимание с дороги на унылые зелёные. Изуку виновато улыбнулся, на щеках расцвёл румянец, а пальцы теребили запонки. — Умираю с голоду, но у меня дома есть еда, которую можно разогреть, — сказал он с усмешкой, Кацуки нахмурился и включил поворотник. — Я не об этом спрашивал, Деку. Я спросил, голоден ли ты. — Блондин откинулся на руль с расслабленной уверенностью, используя неподвижную руку, чтобы помочь повернуть. Брови Изуку слегка нахмурились в замешательстве. Через несколько секунд мозг зеленоволосого наконец соединил кусочки. Каждый толчок на дороге, прокатывающийся под телом, повороты — Изуку точно знал, куда они едут. Маленький семейный ресторан в центре Японии, который они с Каччаном часто посещали из-за их кацудона. Когда у Изуку оставались лишние деньги, он отправлял Каччану свои координаты, и меньше чем через час они уже ужинали вместе. Смеялись, препирались, соревновались в викторинах о Всемогущем, попивая и набивая животы. Такие моменты — покоя, быть с Каччаном — были для Изуку драгоценны. Это были дни, которые он прокручивал в голове, когда становилось почти невыносимо. Когда мысли становились слишком громкими, напоминая о том дне, когда собственная память внушала ему, что Каччан так и не встал. Что он остался там, неподвижный, холодный. Один, кровь пятнала рот, странное принятие застыло на лице. И это была вина Изуку. Теперь у него были такие моменты, чтобы противостоять ложным воспоминаниям. Каччан за рулём, нахмуренные брови, прищуренные рубиновые глаза. Иногда проклятия, когда кто-то подрезал его на трассе, — всё это успокаивало Изуку. Когда они прибыли в ресторан, Изуку отстегнул ремень и полез в карман за бумажником с принтом Всемогущего. — Мы зайдём внутрь, Каччан? Кацуки запер дверь Изуку, чтобы тот не вышел из машины. — Каччан... Открой дверь. — Изуку осторожно дёрнул ручку, стараясь не повредить машину Каччана, которая была его гордостью. Кацуки выкинул ноги на асфальт, открыв дверь, захлопнул её и нажал на детский замок. Всё, что мог сделать бывший герой, — это уставиться на друга в замешательстве, увидев, как блондин поднял руку и помахал бумажником. — Я плачу, ботан. — Голос Кацуки просочился сквозь стекло, Изуку метнул на него раздражённый взгляд, перегнулся к водительскому сиденью, пытаясь сдвинуть замок. Из Кацуки вырвался смех, он развернулся на каблуках и вошёл в ресторан, пока Изуку надувал губы. Каччану стоило быть благодарным, что Изуку уважал чужую собственность, потому что иначе он бы уже выбрался из машины. Постукивая пальцами по краю сиденья, Изуку ждал, покусывая губы. Наконец, примерно через пятнадцать минут, Каччан вернулся с едой, отпер дверь и положил пакеты с заказом на заднее сиденье. — Это было по-детски, Каччан. — Резко заметил он с некоторой злостью, зелёные глаза горели раздражением, но услышал лишь фырканье другого мужчины. — И? Что с того, Деку? Кацуки злорадно ухмыльнулся с хихиканьем, заводя машину, пока Изуку фыркал. — Ты невыносим. — Он не мог перестать улыбаться, как бы ни кусал щёки. В отместку и чтобы скрыть своё удовольствие, Изуку перегнулся через подлокотник, чтобы достать контейнеры с едой. Желудок больше не выносил — и тишина в машине делала очевидным, что он умирает с голоду. Но Кацуки был твёрд, схватил Изуку за пиджак и оттащил назад, как собаку. Из горла учителя вырвался раздражённый рык. — Ты не будешь жрать в моей машине, ты свинья, когда ешь, чёртов ботан. — Каччан ответил рыком в голосе, хватка не ослабевала, когда он бросил Изуку обратно на сиденье, и младший с комичным «уф» шлёпнулся на кожу. — Тоже мне, нашёлся, ты жуёшь, как какая-то лама. — Изуку парировал в раздражении, разинул рот и причмокнул. — Вот так! Кацуки обернулся в возмущении, челюсть отвисла от наглости этого ботана. — Ха!? Из Изуку вырвался приступ смеха, веснушчатые щёки растянулись, освобождая место для его заразительной улыбки. — Что? Это правда. — Говорил он между приступами хохота, слегка дёргаясь, пока Кацуки вёл машину. — Хочешь пешком дойти!? Блондин взревел в ярости, Изуку продолжал смеяться, пока слёзы не защипали глаза. В груди не хватало воздуха, дышать становилось всё труднее от смеха. Он прокручивал в голове картинку: Каччан жуёт еду, потом лама, ставил их рядом и чуть не обмочился от смеха. Кацуки выругался сквозь зубы, сжав руль крепче — но это не остановило приступ Изуку, наоборот, он только сильнее давил на больное. Краска залила уши Каччана, торчащие пряди блондинистых шипов не могли скрыть его смущения. — Каччану стыдно? — запыхался Изуку, пытаясь поймать воздух лёгкими. — Я врежусь в хренову стену, Деку. — Кацуки скрипел зубами, нижняя челюсть сжата. — Ладно-ладно. Я прекращу. — Наконец отдышавшись, Изуку снова посмотрел в окно. Тишина... но ему всё ещё было что сказать. — ...Лама. — фыркнул он себе под нос. — Я ТЕБЯ УБЬЮ. К тому времени, как они добрались до квартиры Изуку, ночное небо было усыпано звёздами и созвездиями. Младший вытащил ключи из кармана, друг нетерпеливо цокнул языком, пока тот поворачивал замок. Прежде чем Кацуки успел рвануть вперёд, Изуку упёрся ладонью в дверь и оглянулся. — Я не ждал гостей... так что там может быть немного грязно. Каччан просто кивнул. Сняв обувь в генкане, Изуку мысленно приготовился к нотациям блондина. — Мне, что, переселиться по соседству, или как? — Голос Кацуки был грубым, но без намерения причинить боль. Изуку слова застряли в горле, только хрип сорвался с губ, когда он отступил, освобождая место в узком коридоре. — Нет-нет, я сам справлюсь, Каччан. Ты гость... — Ты дерьмово заботишься о себе, Деку. В этих словах был укус. Эти слова ранили. Изуку знал, что Каччан хотел причинить боль — потому что он видел, разочарование на его лице. Всё, что мог сделать учитель, — опустить голову. Сигареты. В гостиной валялся мусор, одежда — унизительно. Курение стало привычкой — способом снять стресс. Каччан читал ему нотации, искренне злясь, когда одежда Изуку пропахивала табаком. — Я думал, я сказал тебе бросить. — Голос Кацуки был низким, он впивался взглядом в подавленного Изуку. Из него вырвался дрожащий выдох. Каччан не упомянул беспорядок. — И как ты собрался быть героем с лёгкими курильщика? Не говоря уже о перегаре. — Продолжал блондин, наводя порядок в гостиной. Изуку чувствовал себя бездыханным, жгучий стыд разливался по венам. Каччан не понимал, почему он курит, и Изуку скорее умрёт, чем расскажет. Да, это снимало стресс — но не от никотина, нет. Запах дыма, его жестокий удар по ноздрям, напоминал Изуку о Каччане. Каждый раз, когда лёгкие наполнялись до краёв, прохладный выдох и жжение, покидающее грудь, — всё это того стоило. Это приносило облегчение, утешение, мысли замирали, и блаженная пустота заволакивала разум. Ощущение было близкой копией того, что он чувствовал рядом с Каччаном. Мысли не роились в голове, Каччан заставлял Изуку говорить, не давая им появиться. Каччан был постоянной величиной в его жизни с самого начала. Сквозь боль, сквозь мужество, движущий мотиватор — а теперь тот, кто приносит утешение. Изуку был благодарен другу, честно, он считает, что не заслуживает времени Каччана. Но Изуку не знал, что Кацуки сделает всё, чтобы найти для него время. Всё, даже умрёт. — Курение разрушает твои дёсны, Деку. Не порти свою улыбку. — проворчал Каччан, заходя в маленькую кухоньку и хватая мусорный пакет. Изуку прикусил язык в ответ. Возможно, он преуменьшил масштаб беспорядка — старые остатки контейнеров, разбросанная одежда — унизительно. Это чуть не довело его до слёз, желание плакать сжимало грудь. Чёрт, Каччан был прав. Он дерьмово заботился о себе. Может, он не замечал, как всё плохо стало, может, Каччан морщился, когда Изуку садился в машину, потому что тот запустил гигиену. Единственная причина, по которой Изуку вставал с кровати, — ученики. Он не мог подвести будущее поколение героев. Даже если его мотивация падала с каждым днём всё ниже, даже если он не мог смотреть на своё отражение, на свою кожу, думать о наготе, уязвимости и видеть повреждения, последствия призрака в венах — он не мог подвести кого-то ещё. — Качч... — Начинай раскладывать еду, Деку. Это был приказ, в нём был укус. Снова губы Изуку сжались в тонкую линию, ярость в глазах оставалась спящей, как бы сильно он ни хотел кричать. Против Каччана не выиграть, гордость не спасти — этот человек знал его насквозь, любые попытки изолироваться были тщетны. Приклеены друг к другу навечно, неразлучны, даже если Изуку иногда это ненавидел. Итак, он зашёл на кухню с пакетами, достал упакованный кацудон и разделил на равные порции. Кацуки вошёл на кухню и заглянул через плечо Изуку, другой повернул голову к блондину. — Что? — Голос был низким, непреднамеренно напряжённым, на взводе. — Положи себе больше, твой желудок рычал без остановки по дороге. — Ещё один приказ, и как по команде, Изуку подчиняется. Кацуки собрал оставшийся мусор, вынес из комплекса и вернулся помыть руки. После слишком долгой паузы по квартире разлилась тишина. Тишина была некомфортной, удушающей. Изуку чувствовал давление на груди, ком разрастался всё больше — нужно что-то сказать. Чувство вины за то, что гость убирал за ним, даже если не намеренно, съедало его изнутри. Съедало заживо. Стыд, сожаление, слои смущения, которые точно не дадут Изуку уснуть ночью. — Спасибо, Каччан. За всё. — Голос тихий, робкий. — Не раскисай передо мной, Деку. — В словах Кацуки на этот раз не было укуса, и это заставило Изуку улыбнуться. С кивком двое мужчин прошли в гостиную Изуку, сев друг напротив друга. Атмосфера была густой от тревоги, слышно было только, как они ужинают — Каччан был тише, правда. Может, комментарии Изуку заставили его стесняться. Может, Изуку слишком много думал, он не мог понять. Синхронно Изуку потянулся за пультом, Кацуки отдёрнул руку от ботана с гримасой. — Включи что-нибудь, здесь слишком хреново тихо. — Да, прости. — заикаясь, проговорил Изуку, включил телевизор и пролистал каталог каналов. Потирая большим пальцем подбородок, он читал вслух названия, пока его взгляд не остановился на старом повторе какого-то сериала. Ещё одна волна ностальгии хлынула по венам Изуку, сердце забилось быстрее, и он расплылся в улыбке. — Каччан, помнишь это шоу? — Голос стал легче, напряжение полностью смылось детской радостью. Нахмуренное лицо блондина переросло в усмешку. — Конечно, помню, ботан. Это я показал твоей маленькой заднице. — Из Кацуки вырвался грубый смех, Изуку ненадолго присоединился. Когда они были детьми, Кацуки был занозой в заднице, это было очевидно. Изуку, невинный ребёнок, не знал о более «взрослых» шоу с участием про-героев. Это была дешёвая, угловатая версия шоу о героях. Там были кровавые эффекты, сюжеты, сосредоточенные на насилии и романтике, но для Изуку и Кацуки это было любимым развлечением — пока Инко не застукала их за просмотром поздно ночью. Изуку помнит ту ночь отчётливо, как громко он плакал, когда мама отключила компьютер и заперла его в своей комнате на неделю. Сейчас смешно об этом думать, но тогда? Казалось, весь мир ополчился против него. — Чёрт, помню, как мама злилась на меня, говорила, что я тебя развращаю. — Кацуки вздохнул с теплотой, легонько хлопнув Изуку по руке тыльной стороной ладони с фырканьем. — Она бы обосралась, если б узнала, что всё было наоборот. — Каччан... Я не был таким уж плохим. — Зеленоволосый защищался с решимостью, взгляд прикован к алым глазам. — Ну да, конечно, скажи это своей истории поиска. — КАЧЧАН! Челюсть Изуку упала на пол, глаза чуть не вылезли из орбит — краска взорвалась на щеках, подсвечивая веснушки, делая их заметнее. Глаза Кацуки сузились на мужчине напротив, будто он мог видеть сквозь плоть и кости. Он цокнул языком, усмешка стала хищной. — Ты не отрицаешь. — промурлыкал блондин, наклонившись на дюйм ближе. Изуку сглотнул, внезапно его аппетит стал зверским, он зачерпнул всю миску в рот, лишь бы не говорить. После мучительно сухого глотка дрожащие руки поставили посуду. Жар шипел на щеках, брови сошлись на переносице, когда он метнул взгляд. — Ты был не лучше, Каччан. — Голос Изуку упал, в горле зарокотало. Внезапно их выражения поменялись — лицо Кацуки теперь было залито краской, челюсть отвисла. Он дёрнул головой в сторону, скрестил руки и изобразил ярость. Изуку ухмыльнулся победоносно. — Отвали, чёртов ботан. — Это всё, что Кацуки смог выдавить из лёгких. Раздражение питало всё его существо, он оскалился. — Перестань так на меня смотреть, жутко. — усмехнулся он, клыки сверкнули, но в ответ получил лишь нежную улыбку Изуку. Почему-то это было хуже. Трудно дышать, трудно говорить, сердце Кацуки грохотало в ушах — а Изуку не замечал, не замечал, как сильно влияет на Кацуки. Изуку встал, волоски на коже блондина встали дыбом, дыхание перехватило, когда веснушчатый мужчина протянул руку. — Ты закончил с едой, Каччан? — Голос вернулся к мягкому тону, каждое слово с заботой и вниманием. Этот тон, этот голос — раньше он пугал Кацуки, заставлял выпускать когти, чтобы защититься, — а теперь? Голос заставляет его таять, тон, забота — всё это вместе сводило его с ума в лучшем смысле. Но он отказывается это показывать. — Ага, но хочу пить, есть что-нибудь? — хмыкнул он. Изуку взял миску с кацудоном и зашёл на кухню. — У меня есть сакэ... если ты не против. — Это не какая-то херня, Деку? — крикнул он из другой комнаты, в ответ нервный смех, когда Изуку достал бутылку из холодильника. — Тёплое или холодное? — спросил он, роясь в шкафу в поисках чашек. — Холодное, норм. — прохрипел блондин. Получив ответ, Изуку взял две кирко и вернулся к своему взрывоопасному другу. Откупорив бутылку, Кацуки закатил глаза и выхватил её из рук Изуку, тот взвизгнул от неожиданности. — Каччан — подожди! Прежде чем он успел сказать ещё слово, Каччан запрокинул бутылку и тут же выплюнул с отвращением. Уставившись на этикетку, он только скривился. Onecup. Слюна залила рот, обожжённое горло и жжение, ударившее прямо в желудок. — Ну ёбаный-то, конечно, у тебя будет ЭТО, ты, блядь, мазохист, чтобы это жрать. — Кацуки вытер рот тыльной стороной мозолистой ладони, морщась от чистой горечи сакэ. Губы Изуку сжались в недовольную линию, он взял бутылку за горлышко из рук другого. — Если я хочу напиться, я напьюсь. — твёрдо ответил он с хихиканьем. Кацуки застонал. — Да, но, блядь... сделай это приятно. Изуку закатил глаза, запрокинув бутылку без усилий. Он не поморщился, не вздрогнул, просто оторвал губы от горлышка и поставил её на стол. — Это не так уж плохо, Каччан. И снова челюсть Кацуки была на полу. Это было чистое пламя, прошедшее через всю систему, а этот ботан пил это как воду. Мало того, он даже не стёр кольцо слюны. Его мозг был в огне, он чувствовал себя глупо. Глупо, что так смутился — он взрослый мужчина. Взрослый мужик, а вот он здесь, мысли несутся на тысячу миль в час из-за непрямого поцелуя, который ботан даже не заметил. Или, может, заметил, может, ему нравится играть в эти игры с Кацуки, а может, это паранойя Кацуки вернулась на полную. Всё, что он знал, — он не мог думать, не мог двигаться без повышения температуры тела, вытирая пот с ладоней о чёрные штаны. Слишком жарко, нервы в огне. — Деку. — прохрипел он, прядь зелёных волос обернулась, открывая веснушчатое лицо. — Да, Каччан? Все слова вылетели из блондина, только жалкое мычание в ответ, пока его тело вскочило с места и он направился на балкон без слов. Изуку быстро последовал за ним по инерции, слепой к войне, бушующей в голове Кацуки. — Что-то не так, Каччан? — Он склонил голову, блондин избегал зрительного контакта, открывая раздвижную дверь — прохладный ночной воздух успокаивал нервы. — Ничего, Деку. Просто у тебя в квартире адская жара. Кацуки вышел на площадку, перила послали мурашки по спине от смены температуры. Изуку устроился рядом, забрав бутылку из рук Кацуки, решив, что тот больше не захочет. Опять бок о бок. Кацуки вёл, Изуку следовал, как и всю их жизнь — преследовал. Их динамика изменилась так сильно, что у Изуку кружилась голова. «Деку» раньше было оскорблением, способом унизить, теперь Каччан произносил это с такой нежностью, что мозг Изуку запинался. Он не мог хорошо читать друга, а если бы мог, возможно, их отношения восстановились бы намного раньше. Вопрос иногда зудел в голове — в те месяцы после войны, когда он обязался называть его «Изуку». Но когда последний уголёк покинул его тело, всё изменилось. Вместо «Изуку» снова стало «Деку», но не из ненависти — наоборот, тон был совершенно другим. — Эй, Каччан? Изуку нарушил тишину между ними, дыхание Кацуки перехватило, когда он повернул голову к нему. — А? Нехарактерно мягкое свечение мерцало в рубиновых глазах. В горле Изуку встал ком, он использовал горечь сакэ, чтобы затолкать его обратно в грудь, хотя бы чтобы говорить. Сделав поспешный вдох, он встретил взгляд. — Почему ты снова начал называть меня «Деку»? Тишина. Жуткая тишина. Взгляд Каччана не ожесточился в защите, щиты не поднялись, он не закрылся от Изуку, но ответом была тишина. Пытаясь сохранить лицо, Изуку заикался: — Я-я знаю, это не со злом, мне просто любопытно, ты не обязан отвечать... — Это твоё геройское имя. — Кацуки тихо усмехнулся. Голос спокойный, мирный. Без укуса, без хрипоты, мягкий. Весь воздух из лёгких Изуку вышибло. Без слов, мозг не функционирует. Герой — термин, от которого желчь подступала к горлу. — Качч... — Не надо. — Укус в голосе Кацуки вернулся. — Не грузи мне эту херню, Деку. Ты спас Японию, возможно, весь мир, потому что остановил Сигараки. Ты герой, с причудой или без. Изуку чувствовал, что его многократно пронзают ножом, он не мог ответить, не мог найти слов. Открыв рот, чтобы возразить, услышал, как он сбивчиво дышит. — И кроме того, это имя дал тебе я. — Кацуки пожал плечами, повернув взгляд к безмятежному виду города, ночная жизнь гудела сложными цветами, живая. Снова другой мужчина присоединился, взгляд устремился за город, за ночное небо, куда-то совсем в другое место. Он сильнее сжал бутылку, грудь стала клеткой, сердце билось о рёбра. Без воздуха. Кислота застряла в горле, холодный пот стекал по лбу, он тряс бутылку в руках. Каччан не знал, что творится у него в голове, деталей эмоционального шторма. Изуку морщился, слыша слова Кацуки, какими бы искренними они ни были. Глубоко внутри термин «герой» казался оскорблением для тех, кто был до него. Те были героями, Каччан был героем, но Изуку? Нет, он не был. Герой не сожалеет, герой не терпит неудачу. Герой не эгоистичен. А Изуку был всем этим. Полумесяцы впились в ладонь Изуку, во рту пересохло, хотелось смочить. Он запрокинул напиток, и это было похоже на первый раз — он скривился от отвращения. Жжение только усилило тошноту. Но он должен сказать правду, он должен доказать Каччану, что он не герой. — Можно мне кое в чём признаться, Каччан? Воздух застыл, Кацуки не отвечал. После слишком долгой паузы: — Давай. — В голосе дрожала дрожь. В какой-то степени Изуку хотел, чтобы Кацуки промолчал, дал ему подумать и собрать разбегающиеся мысли. — Иногда... я сожалею об этом. — Сдерживаясь, Изуку свесил голову через перила, глядя на город внизу. Стыд. Такой постыдный. Брови блондина нахмурились, он склонил голову набок, чтобы лучше слышать. — О чём сожалеешь? Закусив губу, жгучая боль пронзила каждый шрам на теле Изуку. — Ч-Что передал Всемогущего. Он не мог дышать, но рот двигался сам. — Э-Это было решение за секунду, я сделал это по своей воле. — Да, я помню, ты мне говорил. — ответил Кацуки шёпотом. — Но... — Слёзы хлынули из глаз, мокрый всхлип насторожил блондина. — Чёрт. — Разбитый голос прорвался сквозь рыдания. — Я-я сожалею, я так сильно сожалею. Изуку захлебнулся, используя рукав, чтобы кое-как вытереть слёзы. Кацуки повернул голову, чтобы наблюдать, протянул руку, но Изуку отстранился. — М-Мысль приходит только в мои самые тёмные моменты, — всхлип тревоги проступил дрожью в голосе. — Я не спас е-его, я ничего не сделал. — Разбитый герой рассыпался на глазах у Кацуки, вопль такой первобытный, что страх проник в его собственное тело. — Я-я хотел убить его в какой-то момент, Каччан, за то, что он сделал с тобой. — Стыд. Раскалённый стыд пронзал Изуку повсюду, он сжался в комок, рыдая и хрипя прямо в руки, размазывая сопли и слюну по рукавам. Кацуки продолжал смотреть. — П-Потом я у-увидел его изнутри, что он пережил, — ещё один вздох, ещё один сдавленный выдох, Изуку не мог дышать. — Я-я убийца, я хочу, чт-тобы я понял это раньше, я хочу, чт-тобы я не з-закрывал его в коробку, я хочу, я просто хочу — я увидел в нём человека, прежде чем нанёс последний удар. — Он рухнул на перила, костяшки побелели, он выронил бутылку, не думая, она звякнула об асфальт под ногами. Безутешные рыдания, разорванные всхлипы из груди, рот сжался, как намордник. Сдерживаемые стоны вырывались из горла, твёрдая рука на плече заставила его вздрогнуть. — Ты не можешь спасти всех, Деку. Это должно было быть ободряющим, но судя по взгляду Изуку, это только повернуло нож. — Всемогущий делал это 40 лет, думаешь, он мог спасти всех? — Хватка Кацуки сжалась на плече Изуку, каждый палец разминал напряжённую мышцу, дрожавшую под пальцами. — Ответ — нет, Деку. Не мог. Бьюсь об заклад, он чувствовал то же самое. — Изуку отказывался смотреть. — И конечно, ты скучаешь по Всемогущему, сила была чертовски безумной. — Кацуки улыбнулся, но Изуку оставался каменным. Неподвижный, его слова не тронули, и это заставило кожу Каччана похолодеть. — Помнишь, как ты расколол гору пополам? Или как надрал мне задницу в нашем первом испытании вместе? — Ему нужно было достучаться до Изуку, даже если это вытаскивало воспоминания, которые ему не очень нравились, в основном второе. Но это было бесполезно, на лице Изуку застыло поражение. — Мне кажется, что-то ушло из меня, когда угольки погасли. — Голос хриплый, болезненно напряжённый, сдерживающий новый крик. Кацуки чувствует, как мурашки бегут по коже, брови нахмурились в ответ. Разум Изуку блокировал любое ободрение, которое пытался дать блондин, прикосновение осталось незамеченным, каждое слово влетало в одно ухо и вылетало из другого. Он был так непоколебим, так убеждён, что любое другое мнение, даже от того, кем он восхищается, ничего не значило. Одно Изуку знал наверняка — он не потерял упрямство, но редко использовал его в свою пользу. Это только разрушало его, ранило в долгосрочной перспективе. — Я чувствую себя потерянным. — Едва слышный шёпот, но для Кацуки он был как крик. Слёзы жгли глаза Изуку, плечи дёргались. — Как будто чего-то не хватает. — Голос дрожал от силы, сдавленный, как зверь, пытающийся сбежать. Что-то вырывалось из горла, что-то мерзкое. Если бы Чёрный Хлыст был здесь, он бы точно выдал его. Дрожь пробежала по рукам Изуку, каждый шрам пульсировал, имитируя то, как Чёрный Хлыст тянул каждое сухожилие, чтобы заставить его двигаться. Эта непоколебимая цепкость, этот драйв, первобытный, но расчётливый. Его решимость не ослабевала, несмотря на всё, несмотря на потерю рук и катание в собственной крови. Эта, эта суть его существа исчезла... потому что он сдался. Он не мог понять, куда она ушла, всё, что он знал, — она погасла вместе с Всемогущим. Из горла Изуку вырвался дикий вой, тело Кацуки застыло, когда он услышал только разорванные рыдания. — И-Изуку... Сломленный, разбитый. Только осколки человека, которого он научился уважать и ценить, сидели перед ним. — Я так сильно скучаю по ним. — Изуку напрягал шею, чтобы вдохнуть, потрескавшиеся губы горели от влаги. Хрипы, болезненные хрипы, которые не выполняли своей работы, не приносили воздух в collapsing лёгкие Изуку. В ушах звенело, разум прокручивал всё заново. Каждое сожаление, каждое мимолётное решение, всё, что привело его к тому, где он сейчас. И чёрт, он скучал по всему этому. Он скучал по свободе, по адреналину, по волнению. Он скучал по их с Каччаном соперничеству, по спаррингам — по тому бою, который навсегда изменил их дружбу. Прежде чем Изуку успел отфильтровать себя, его рот заговорил. — Мне не хватает ощущения жизни, мне не хватает — чёрт возьми, я так вымотан. Так устал, каждый день повторяется. — Он говорит так быстро, что Кацуки не успевает, каждое слово сопровождается рваными вздохами — он гипервентилирует. Рвота грозит вырваться, сухое горло, он хватает воздух, кашляет, давится — судороги, и всё, что Кацуки может сделать, — сжать его плечо. Потому что, на самом деле, что он мог сделать? Ободрение было отвергнуто, Изуку не слушал. Его действия замечались чаще, но это не меняло мышления Изуку. Ботан был упрям, полностью веря, что справится сам. Но в этот момент Изуку доказал Кацуки обратное, обхватив его руками и прижав к себе. Объятие. Его мир остановился. Они так не делали, они не были близки. Но это было так правильно, словно их тела были созданы для прикосновений, созданы, чтобы соединиться. Чтобы стать одним целым. — Каччан... — донёсся приглушённый голос от его плеча, Кацуки чувствовал, как слёзы Изуку пропитывают его рубашку. — Прости, что позволил тебе умереть. Кацуки поперхнулся, это было незаметно, Изуку не заметил из-за своих рыданий. Он обнял крепче, прижавшись грудью к груди, чувствуя тепло тела Каччана под слоями одежды. Ощупывая контуры его фигуры, мягкая плоть прижималась искривлёнными, покрытыми шрамами пальцами. Рыдания Изуку стихли до безмолвных слёз. Сердце Кацуки загорелось, дыхание перехватило от прикосновения. Сжатие, запах Изуку из-за близости. Единственный раз, когда они были так близко — во время спаррингов, прижимая друг друга к земле, но это было другое. Это было сыро, эмоционально и без фильтра. И, стыдно признаться, Кацуки это нравилось. Зуд рос в кончиках пальцев, сердце блондина колотилось, когда его воздушное прикосновение скользнуло по спине Изуку. Он касался его так нежно, что тот даже не заметил, слёзы прекратились. Изуку уткнулся носом в рубашку Кацуки, руки уверенно гладили его мускулистую спину. Он изучал его молча, проводя пальцами по лопаткам, затем спускаясь к некогда нетронутой руке. Кацуки сглотнул, не зная, что делать. Осторожные руки неуверенно задрали рукав, сжали бицепс и обвились вокруг локтя, затем предплечья. Ногти чувствовали грубую ткань, запоминая, как она приподнимается в контрасте с фарфоровой нетронутой кожей. Плач прекратился. Изуку пошевелился, и Кацуки втянул воздух, его голова прижалась к его груди. Изуку слышал, как бешено бьётся его сердце, запах нитроглицерина пропитывал тело Каччана от нервов. Кацуки мог бы умереть прямо здесь и сейчас, растворяясь в руках Изуку и показывая, как сильно, как отчаянно он жаждет этого. Его прикосновений, его заботы, его внимания. Его мозг остановился. — Я не могу поверить, что ты жив. — пробормотал Изуку в рубашку блондина, тошнота ударила сильно, он выпрямил подкашивающиеся ноги. Это было обнадёживающе — телесные реакции Кацуки на каждое прикосновение. Покраснение на коже, колотящееся сердце, пот и испускаемый запах — это успокаивало Изуку. Плоть, дрожащая под его пальцами, имела вены, набухшие от крови. Она дышала, реагировала, она была не мёртвой. Она не была холодной. — Каччан жив. — он приподнял подбородок к изгибу шеи Кацуки, где собиралось больше всего пота, нитроглицерин наполнял лёгкие запахом карамели. Изуку наблюдал, как мышцы напрягаются от его дыхания, пульс бился под кожей — сердцебиение Каччана. Кацуки сглотнул, обхватив дрожащие руки и крепко обняв Изуку, сжимая их тела ближе. — Да, — прохрипел он. Изуку ответил на объятие крепче. — Я жив.