Не по плану

Часовня из тёмного, тронутого временем песчаника высилась на окраине старого кладбища. Зданию было свыше пяти веков. Время пощадило его, но оставило след в виде густого ковра плюща, оплетающего внешние стены, и трещин, тянущихся вдоль пола. Внутри царил полумрак, густо замешанный на запахе воска, старого дерева и холодной каменной пыли. Сквозь разноцветные стёкла огромного алтарного витража пробивались блёклые лучи солнца, раскрашивая крышку гроба в багровые и лазурные тона. Шаги пришедших глухо отскакивали от высоких сводов, превращая каждый шёпот в эхо. Не годится… Если не будет дождя, гроб нужно будет переставить. Падающий ровно на правую скулу луч начинал порядком раздражать. Запах роз, казалось, уже пропитал меня насквозь. Но я собирался ещё послушать, как справляется со своей задачей массовка. Я лежал неподвижно, сложив руки на груди, и слушал. Слушал шарканье подошв по каменным плитам, приглушённые всхлипы женщины в правом ряду (слишком театрально, надо будет сделать замечание), деревянный скрип церковных скамей под весом собравшихся, негромкое шуршание бумажек с прощальным словом священника. План был прост и, как мне кажется, безупречен. Я не собирался умирать по-настоящему — это было бы расточительством. Но мне отчаянно, до зуда под кожей, хотелось знать, кто из них уронит хоть слезу. Кто вздохнёт с облегчением. Кто первым потянется к моему месту, к моей должности, к тому, что я строил годами. Люди редко бывают честны с живыми. Мертвецы получают самую честную версию окружающих. Помещение было наполнено камерами и микрофонами по самую макушку. Часовню за щедрое вознаграждение согласились сдать мне в аренду на неделю. Этого времени более чем хватило для подготовки площадки. А я хотел видеть всё. Каждый мимолётно брошенный взгляд, каждую обронённую слезу — ха-ха, сомневаюсь, что будет хоть одна. Я хотел слышать каждую произнесённую лживую фразу сожаления, каждую прикрытую рукой усмешку. Ровно через два дня выйдут заголовки о моей неожиданной кончине. Деньги и связи открывают многие двери. Массовка справлялась неплохо, конечно, если не считать этих излишне громких всхлипов женщины. Я слышал, как один из нанятых — кажется, тот, кого я попросил сыграть роль скорбящего, никому неизвестного, начальника отдела — произносил заготовленную мной же речь о «невосполнимой потере для всей компании». Голос звучал суховато, без должного трагизма, но на генеральной репетиции это пока простительно. Раздались первые ноты траурного марша. Пока что только запись, потом — нанятая группа. Священник прокашлялся, послышались его торопливые шаги к центральной кафедре перед гробом. Луч с щеки исчез, солнце наконец смилостивилось. Я прислушался к размеренному голосу мужчины, перечисляющего все мои великие дела. Удивительно, как много их набралось! Ещё чуть-чуть, и сам пущу слезу. Сегодня, если судить по прощальным словам, мир покинул один из светлейших людей. Но дослушать речь до конца мне не позволили. Двери распахнулись — не с той почтительной робостью, с которой полагается входить в дом скорби. Неужто кто-то прознал о моей кончине раньше времени, и ему не терпится проверить собственными глазами? Или это кто-то из нанятых актёров? Дверные полотна с грохотом столкнулись с каменными стенами, будто кто-то пытался вынести их с петель одним ударом. Совсем никакого уважения к многовековому зданию. Я хотел было встать и увидеть нарушителя спокойствия — возможно, того, с кем придётся разорвать контракт. Но не пошевелился. — Что происходит?! Голос… Я узнал бы его из тысячи. Резкий, срывающийся, с той хрипотцой, которую не слышал уже много лет. Гарри. Внутри что-то дрогнуло — неприятно, не по плану, совершенно некстати. Его не должно было здесь быть. Ни на репетиции, ни на основном мероприятии. Список приглашённых я составлял сам, вычёркивая и добавляя, взвешивая каждую реакцию, которую хотел увидеть. Гарри Поттер в этом списке не значился. Гарри Поттер вообще не должен был знать о похоронах. Я заранее подготовил ему внеплановую командировку по долгу службы. Как он сюда попал? Куда смотрит охрана? Почти сразу послышался топот ног и голоса. — Господин Поттер, вы не можете тут быть! — о да, неужели? Почему он вообще прошёл так далеко? Территория должна была контролироваться по всему периметру. Я узнал голос одного из охранников — кажется, его звали Джим. — Убери руки. Я выясню, что тут происходит! Он не мог просто ум… умереть… Здесь что-то не так! — процедил Гарри. Ого, вот это он на взводе! Я еле сдержал уголок губ. Не пристало покойнику улыбаться. — Или, клянусь, я оформлю это как воспрепятствование доступу на место происшествия при исполнении. Ты хоть представляешь, чем это для тебя кончится? Отстранение от лицензии, разбирательство — я лично прослежу, чтобы твоё имя фигурировало в каждом протоколе. Джим замешкался. Славный малый, но откровенно не готовый к подобному напору — с ним придётся попрощаться. Я мысленно усмехнулся, лёжа неподвижно с закрытыми глазами: разумеется, никакого «места происшествия» здесь не было, а полномочия полиции на частную территорию не распространялись без ордера, о чём Гарри, скорее всего, и сам прекрасно знал. Блеф, чистой воды блеф. — Господин Поттер, у меня инструкции… — начал Джим, но голос звучал тише. — Мне плевать на инструкции, — отрезал Гарри. Послышались шаги — тяжёлые, медленные, каждый отражался от высоких потолков. Фальшивившая женщина наконец прекратила пытку над актёрским мастерством, священник запнулся на полуслове. Я по-прежнему не шевелился, стараясь сохранить невозмутимость на лице. Сейчас скрывающие почти всё тело розы играли даже на руку — скроют все непозволительные для трупа проявления. Такие как дыхание. — Том… Он произнёс моё имя едва слышно, так, что его, наверное, услышал бы только покоящийся в гробу мертвец. Хотя тому бы было уже всё равно. Мне, к сожалению, не было, и это мне не нравилось. Гарри остановился у гроба. Руки дрожали, зависнув над бортиком, будто он не решался прикоснуться, рубашка смята — да, я подглядывал, насколько это было возможно. Жаль, лица увидеть не получится. — Нет. Нет, нет, нет, — забормотал Гарри. Голос сломался где-то посередине, перейдя в хриплый шёпот. О, вот это игра! Ни капли выжатой театральности, как у нанятых актёров. — Ты не мог… ты обещал… ты, чёртов идиот, ты обещал мне, что будешь рядом… Том… Звучало как что-то настоящее. Сырое, некрасивое, звериное отчаяние человека, у которого земля только что ушла из-под ног. Но почему? Он должен меня ненавидеть! Я буквально разрушил его жизнь. Он играет? Но он не настолько хороший актёр — на самом деле он бездарен во лжи, я всегда знал, когда он врёт. Тогда почему?.. Внутри что-то требовало немедленно открыть глаза и прекратить этот фарс. — Открой глаза, — прошептал он. Его пальцы вцепились в край гроба, побелели, будто он собирался вытряхнуть меня из него и устроить очередную проповедь. — Пожалуйста. Прошу тебя. Я сделаю что угодно, только… только не это. Ты не можешь просто… уйти вот так… Я должен столько тебе сказать… пожалуйста, нет… нет, нет, нет… Я услышал звук рухнувшего на колени тела — Гарри опустился на пол, уже обеими руками вцепившись в гроб. Теперь было видно его лицо. Прорезавшаяся щетина, залёгшие круги под глазами. Как он сюда добирался? Некстати вспомнилось, что ехать Поттеру сюда было минимум два дня, если по-нормальному. Глаза утопали в зелени леса после дождя, резко подчёркнутые покрасневшими веками. Плечи его затряслись, по щекам покатились капли, прокладывая новые дорожки, и я понял, что уже какое-то время действительно не дышу. Гарри плакал — не всхлипывал театрально, как та бездарная женщина, а плакал так, как… почти как тогда, в том затерявшемся среди лондонских улиц парке… Что-то в моей груди — в том самом органе, который я всегда старался заткнуть, — сжалось с такой силой, что на мгновение я испугался, что моя игра может стать слишком достоверной. Я не планировал этого. Я не планировал, что кто-то будет плакать так, будто мир для него закончился. Я представлял слёзы облегчения на лицах врагов, скупую слезу зависти, замаскированной под сожаление, на лицах конкурентов, возможно, притворную скорбь приближенных, желающих моего кресла. Я не представлял Гарри Поттера, стоящего на коленях у гроба — с лицом, залитым слезами, шепчущего моё имя так, будто это единственное слово, которое он ещё помнит. В зале послышались шорохи и торопливые шаги — распорядитель наконец дал знак массовке разойтись. Дальше медлить было неразумно. Я открыл глаза. Свет витража резко ударил в глаза, я моргнул, привыкая, чуть повернул голову в сторону… в сторону Гарри. Тишина, наступившая в часовне, была абсолютной, кажется, я даже слышал приглушённое стенами пение птиц с улицы. — Гарри, — сказал я, голос мой прозвучал слишком хрипло. Мне не понравилось, я прокашлялся — видимо, сказывается долгое молчание. — Ты не должен был здесь быть. Он во все глаза смотрел на меня, не моргая, только пара капель катилась по лицу. Шок, чистый, резко выбивающий из жизни, как машина, мчащаяся на тебя, когда в голове пытаются уместиться два противоположных друг другу факта, длился будто вечность. Потом на его лице начало проступать понимание — медленно, слой за слоем. Он смотрел то на меня, то на гроб, то на опустевший зал, где за дверьми скрылись люди. — Ты… — начал он. — Ты жив. — Как видишь, — сказал я, приподнимаясь на локте в гробу и опираясь подбородком на ладонь, рукой скрывая часть лица, — поза, конечно, совершенно нелепая. Как и ситуация в целом. Я ничего не мог с собой поделать. Казалось, если Гарри увидит моё лицо, он сразу всё поймёт. Белые цветы ссыпались вниз. — Ты жив, — повторил он, и на этот раз в голосе прорезалось что-то, что мне решительно не понравилось — не облегчение, нет. Что-то другое, более опасное, стремительно закипающее под истончающейся коркой шока. — Это была… это была репетиция. Ты устроил себе фальшивые похороны. Поэтому было так мало людей… Если бы не то сообщение… Ты… — Он замолчал, и я увидел, как его пальцы, сжимавшие край гроба, напряглись — риск оказаться на полу в ворохе роз возрос. — Ты хотел посмотреть, кто будет плакать. Мысленно я аплодировал. Меня всегда поражало, как быстро Поттер каждый раз угадывал мои мотивы. Даже тогда, когда все были уверены, что знают правду моих мотивов, даже тогда, когда я сам подтверждал достоверность домыслов… Гарри всегда знал больше. — Отчасти, — признал я, потому что отрицать очевидное в подобной ситуации было бы не только бессмысленно, но и оскорбительно. — Мне было любопытно, как отреагирует публика. Это чисто научный интерес к… Я собирался припомнить ту историю с кубом. — Научный интерес, — эхом отозвался он, и голос его теперь дрожал не от горя. О, это было что угодно, но не горе. Может, ещё не поздно закрыть крышку гроба? Тут есть задвижка с внутренней стороны? — Я примчался сюда, потому что кто-то — не спрашивай, я потом узнаю кто, — прислал мне сообщение, что тебя больше нет. Я ехал тридцать часов, с другого конца континента… Том… потому что был уверен, что ты… Он не закончил. Снял очки и с силой начал тереть глаза. Странное чувство — которое я испытывал крайне редко и которое всегда презирал в других как признак слабости, — поднялось во мне неприятной волной. — Гарри… — начал я. — Заткнись! — он бросил очки куда-то в ворох цветов у гроба и резко поднялся, возвышаясь надо мной. — Ты такой невыносимый придурок, просто полнейший идиот! Ты никогда не думаешь о том, что почувствуют другие! Ты будто играешь в свою шахматную партию… Я мог бы возразить. Напомнить, что это была предусмотрительность — предусмотрительность, которая не раз меня выручала. Я уже открыл рот, чтобы произнести это. Но Гарри склонился надо мной, резко дёрнув за галстук. Зелёные зрачки резко возникли передо мной, полностью выбивая любую трезвую мысль. Возможно, моя игра, благодаря Поттеру, рисковала перерасти в излишне достоверную. Сегодня один из нас мог стать трупом, а другой отправиться за решётку… — Какой же я тебя… — выдохнул он, почти касаясь губами моей скулы, и не договорил. Я почувствовал, как что-то во мне вскинулось, будто узнав своё имя. Ненависть? Пожалуй, слишком мягко сказано для того, что творилось между нами последние годы. — Если убьёшь меня, о службе можешь забыть, — заметил я. Радуясь что мой голос звучит достаточно ровно. — Заткнись, — повторил он. А потом его чуть солёные от слёз губы коснулись моих.