diffidentia

      Прийти нужно было к трём, поэтому у ворот нужного здания я оказался уже в 14:20. Пары закончились полчаса назад, дорога была недолгой, и можно было не торопиться, но из-за волнения весь день не получалось думать ни о чём другом.       На самом деле сосредоточиться не получалось ещё с прошлого вечера.       Планы лечь спать пораньше, чтобы хотя бы не чувствовать себя ко всему прочему еще и уставшим, провалились. Стоило только лечь в кровать — ни через двадцать минут, ни через час сон не шел. Мозг, подпитанный предстоящим волнением, будто совсем не устал и, наоборот, набирал обороты. Прокручивал возможные сценарии завтрашнего дня: я перепутал день недели, и меня никто не ждет; перепутал время и опоздал; все вообще отменилось, но мне забыли об этом сказать.       Остановить этот бурный поток не получалось: стоило попытаться подумать о чём-то другом, как упрямые мысли находили дорогу обратно — злой и строгий преподаватель, недружелюбные студенты, я, который делает всё не так и всех разочаровывает…       Не помогли ни книжка, ни тиктоки, ни заткнутые музыкой уши.       Поворочавшись так неизвестно сколько, я решил собрать вещи на завтра заранее и достать нужную одежду. Заморачиваться не приходилось — из осеннего я ношу в основном тёмные толстовки, пару свитшотов и водолазок, и чёрные джинсы.              Чего-то сильно яркого и цветастого у меня не водится в принципе — во всём подобном чувствую себя некомфортно, будто надел что-то не своё, совсем не подходящее, будто выбиваюсь из толпы и привлекаю слишком много внимания.       Выбор пал на коричневый свитшот и прямые джинсы — простое и однотонное, как и просили.       Остаток сил ушёл на выполнение заданной на следующую неделю презентации. Немного отвлечься получилось, но слепить из кучи разрозненной информации что-то осмысленное и приличное — нет. Сонный мозг удивительно хорошо разгонял завтрашние сценарии, но делать что-то полезное отказывался.       И хоть поспать получилось всего несколько часов, проснулся я довольно легко и даже сейчас чувствую себя вполне бодро.       Держусь на топливе нервозности, переживаний и волнения.       Снова проверяю время, день недели и заодно пишу Рите, хотя знаю, что до вечера она не ответит.

[а можно передумать и уйти?]

      Хочется пройтись из стороны в сторону и хоть немного переплавить напряжение в движение, но заставляю себя стоять на месте — не дёргаться, не выглядеть странно.       Никуда я, конечно, не уйду — ещё вчера подтвердил, что время подходит, что я не передумал и обязательно приду, и что мне всё так же интересно.       И, наверное, где-то там, за этой внутренней дрожью, мне действительно интересно — раз я всё ещё здесь. Но пока, кроме какого-то иррационального желания всё бросить и уйти, ничего не чувствую.       На экране светится 14:30. Есть ещё полчаса, чтобы успокоиться и решиться.       Или, наверное, лучше зайти пораньше, минут за пятнадцать?       В отличие от моего универа — почти полностью в виде прямоугольников, покрытых стеклом и окнами — этот больше похож на старинный особняк. Светлый, всего несколько этажей в высоту, он больше растянут вширь. Колонны у главного входа, высокие окна, лепнина на фасаде и под крышей, большой двор, засаженный высокими жёлтыми деревьями, чем-то хвойным и всё ещё зелёными газонами.       Всю эту территорию огораживал низкий, скорее декоративный, каменный забор, а кованые ворота рядом были распахнуты.       Я стою от них немного в стороне, переключаясь между соцсетями, перелистывая видео, ни во что особо не вчитываясь и не всматриваясь.       В 14:45 нужно заходить. Через главный вход в холл и там подождать преподавателя, с которым мы списывались — у нас обоих были фотографии в профилях, должны узнать друг друга.       План прост.       Когда время — 14:44, я закрываю все открытые приложения и всю оставшуюся минуту просто смотрю на цифры. Установить чёткое время для действия и убрать всё постороннее немного помогает решиться сделать первый шаг.       14:45. Глубокий вдох, взгляд вперёд и шаг — по выложенной плиткой дороге, мимо фонтана, прямо к центру территории и через стеклянные двери.       Студентов по пути встречается совсем немного, но почти у всех что-то в руках — коробки, большие папки, тубусы на плечах.       Немного торможу и колеблюсь у самой двери, прежде чем решаюсь потянуть за ручку.       Холл изнутри действительно большой — весь выкрашенный в белый и залитый сквозь окна уличным светом. Все стены увешаны картинами, совсем разными по размеру и форме: на одних — что-то очень яркое и абстрактное, на других — узнаваемые формы и силуэты.       Шагаю медленно, оглядываясь по сторонам, сжимая сумку в одной руке и телефон в другой.       Прямо по центру — несколько небольших скульптур на подиумах; вокруг что-то словно специально рассыпано по полу, чуть дальше — огорожено сигнальной лентой. С потолка свисают, будто из проволоки, изогнутые фигурки, отбрасывая тень на плитку пола. Всё это выглядит скорее как какая-то артхаусная выставка в современной галерее, чем университет.       Чувствую себя как-то не к месту, будто зашёл на чужую территорию без разрешения — кто-то бросает взгляды в мою сторону, но ничего не говорит, не спрашивает, не просит уйти.       — Илья? — звучит рядом, пока я оглядываюсь, высматривая больше мимопроходящих, которым мог бы помешать, чем рассматривая всё, что тут выставлено.       — Да, добрый день, — звучит натянуто, я оборачиваюсь, оглядывая подошедшего мужчину: он, на удивление, ниже меня и одет вроде бы в классическую одежду, но выглядит свободно и расслабленно.       — Дима, — он улыбается, тянет руку, и, хоть такое приветствие я не люблю, жму в ответ.       — Приятно познакомиться, — руки ощущаются деревянными, а движения — тягучими и неловкими.       — Взаимно. Пойдём, как раз не спеша всё успеем.       Мы идём по коридору — такой же белый и светлый, так же заполненный разными работами. Но в холле было ощущение какой-то спланированности и продуманности, здесь же всё будто хаотично и без идеи. Даже незаконченные (кажется) наброски, приклеенные цветным скотчем, или изрисованные маркером шкафчики — будто студенты свободны делать всё, что им вздумается.       — Нам на второй этаж, — у подножия лестницы стоят две маленькие… статуи? слепки? неопознанной формы, обмотанные жёлтыми предупреждающими лентами. — Добрался без проблем?       Вопрос неожиданный и немного удивляет:       — Да, мой универ недалеко.       Прямо над лестницей на втором этаже, почти под потолком, висят какие-то геометрической формы фигуры — от простых кругов до будто бы сплавленных вместе треугольников и квадратов. Они такие же белые, как и вся изнанка этого здания, и на вид будто бы из бумаги, но совсем не покачиваются и не теряют формы.       Хочется тоже что-то спросить, чтобы поддержать разговор и быть более дружелюбным, но я совершенно не представляю что. Тишина кажется какой-то неловкой, и оттого я чаще верчу головой по сторонам, рассматривая попадающиеся по пути картины и объекты.       Многие выглядят скорее странно, чем интересно.       Волнение внутри утихает — часть моих воображаемых сценариев не случилась — но не до конца. Могу выдохнуть, расслабить руки и не дёргать молнию на сумке. Коридор разветвляется, и как только мы сворачиваем в сторону, за спиной раздаётся не громкое, но слышимое:       — Блять, — и ещё с десяток слов таким же злобным тоном, но уже тише — отсюда не разобрать. Оборачиваясь, я уже никого не вижу, но Дима комментирует:       — То, что люди искусства эксцентричные, — в целом стереотип, но иногда случается. Не обращай внимания. И запоминай дорогу.       Не то чтобы было что запоминать — мы всего лишь поднялись по лестнице и свернули разок.       — Могу ориентироваться по всем этим арт-объектам.       — Это вряд ли, тут ничего дольше недели не стоит. Большие картины не то чтобы часто перевешивают, а так студенты свободны расставлять тут своё творчество. Не посреди коридора, конечно же, но вот так.       — Человек может просто создать что-то и поставить тут, где захочет? — это объясняет внешний вид и удивляет уровнем свободы.       — Ну, некоторые условия тоже есть: например, в холле и центральном крыле выставляются только дипломные работы. Что касается остального пространства — нужно только уведомить куратора, что и где ты хочешь поставить. У нас тут много открытых занятий, лекций и выставок проводится, хорошая возможность познакомить гостей со своим творчеством. Ну или с другими студентами скооперироваться.       — Ого. У нас кроме как на доску с объявлениями ничего не повесишь. И то с разрешения студсовета.       — Зато, насколько я знаю, в экономическом довольно большая библиотека? И часто открытые лекции от профессоров? У каждого свои плюсы. Нам сюда, — пара шагов, и мы оказываемся у одной из десятка одинаковых белых дверей в этом коридоре.       — 2214, запомни, — но с близка на ней видны небольшие серые пятна, будто от карандаша.       Дима открывает дверь поворотом ручки и пропускает меня вперёд. С места видно только часть комнаты — такие же белые стены, ещё одну дверь прямо рядом и окно напротив. Под ним рядами стоят несколько картин, разных размеров, на разной стадии готовности.       Ещё слышны голоса, смех, стук дерева по полу, и в горле вдруг пересыхает. Там не один человек и не два, и как только зайду, они точно все посмотрят на меня. Затихшее волнение вдруг возвращается с новой силой, вместе с забившимся быстрее сердцем.       Надо просто сделать шаг.       Дима оказался приятным, а что насчёт остальных? Начнут перешёптываться, как только зайду?       В аудитории (если кабинеты тут можно так назвать) всего… восемь человек, по большей части девушки, и ничем, кроме ответных коротких взглядов, они не реагируют. Продолжают заниматься своими делами — искать себе место и рассаживаться, доставать бумагу, альбомы, карандаши — я не разглядываю пристально.       Выдыхаю, разжимаю ремешок сумки, за который даже не помню, когда схватился.       — Познакомимся чуть позже, сначала сюда, — снова звучит за спиной, и открывается вторая дверь. Иду, куда сказали — комнатка маленькая, и большая часть завалена баночками, стопками кистей, тканями, разным реквизитом в виде ваз, фигур и маленьких деревянных фигурок человека.       Всё вдруг кажется таким странно ненастоящим, будто мне просто снится. Оказаться в этом месте и в этой ситуации мне кажется таким странным и нереалистичным, я даже сейчас не могу поверить, что согласился на это и пришёл сюда своими ногами.       Что написал незнакомому человеку с вопросом.       Даже принял всерьёз эту идею.       — Садись куда хочешь, вещи оставляй где хочешь. Всё хорошо?       — Да, конечно.       — Мне кажется, ты несколько напряжён.       Я очень сильно напряжён.       — Волнуюсь просто.       — Не стоит, я уже говорил, мы добрые и не кусаемся, и ничего сильно сложного тебе делать не придётся. Ты не голодный?       — Нет, — вопрос до того неожиданный, что немного сбивает с толку. — Нет, спасибо.       Сердце даже в желудке чувствуется, еда в меня просто не полезет.       — Точно? Я знаю вас, студентов, вы прям уверены, что на одном утреннем кофе весь день протянете. А потом: «ой, как-то мне нехорошо, сил нет».       — Нет, — звучит действительно забавно, но моя улыбка всё равно ощущается натянутой. — Всё хорошо, спасибо.       — Ну смотри. Я, конечно, сказал, что ничего сильно сложного, но если ты думаешь, что сейчас легко постоишь и отдохнёшь — сильно удивишься, — в голосе слышна притворная серьёзность. — Значит, как мы будем работать: студенты уже знают, что они сегодня делают, поэтому быстренько тебя представим и начнём. Сначала у нас будут три позы стоя по пять минут, — объясняя всё почти на пальцах. — Несложные, покажу непосредственно на месте. Напротив на стене висят часы, если хочешь отслеживать время, но я всё равно объявлю начало и конец. Пять минут стоим, пару минут отдыхаем — можешь пройтись пару шагов, посидеть, размять мышцы, как хочешь. Потом снова пять минут стоим. Потом длинный перерыв и две позы сидя по пятнадцать минут. Схема та же. Есть вопросы?       — Нет, всё понятно.       — Хорошо. Что важно: никто из художников не будет к тебе подходить, трогать тебя и в целом разговаривать — кроме, возможно, просьб повернуться определённым образом. Тебя же я попрошу говорить, если устанешь или почувствуешь себя плохо, даже если стоять нужно всего пять минут. — Тут он замолчал на секунду, словно вспоминая, что ещё должен сказать. — А, и попрошу тебя не рассматривать студентов пристально и не смотреть в глаза, они тоже стесняются. Так сказать: «они боятся тебя даже больше, чем ты их». Давно к нам не приходил кто-то новенький, я могу про что-то забыть, так что спрашивай, не стесняйся даже любой мелочи. Мы очень заинтересованы, чтобы тебе понравилось и ты пришёл к нам ещё.       — Ну, если не испорчу вам работу, то приду, — стараюсь сказать это не слишком серьёзно.       — Никто не ждёт, что ты три часа простоишь и не шелохнёшься. Всё нормально, даже если не очень получится, все мы люди. Готов?       — Да, — хотя на самом деле не очень. Остальные в комнате уже заняли места — полукругом у стены: кто позади на стульях с мольбертами, кто ближе — с планшетами и листами бумаги в руках. Разглядываю их со спины, но когда подхожу ближе, отвожу взгляд в сторону.       — Итак, это Илья, и он любезно вызвался вам сегодня попозировать. — Руки тянутся поправить рукава, воротник, зацепиться за что-то. — Становись сюда, боком, прямо у стены, на удивление лишённой набросков и прикреплённых рисунков.       Художники оказываются в нескольких метрах от меня, я смотрю мельком и вроде бы чётко вижу каждого — но лица и фигуры в целом остаются в голове будто дымкой. Тело ощущается деревянным и неловким, и сконцентрироваться на чужом голосе требует больших усилий.       Делаю как говорят — боком к толпе, одной рукой будто обхватив себя спереди за пояс, а другую согнув и положив ладонь к подбородку.       Напротив — окно почти до потолка, разделённое на стеклянные прямоугольники, и те собранные в кучу чужие работы.       — Пять минут.       Часов в таком положении не видно, и время идёт тягуче медленно.       Боковым зрением вижу лишь силуэты, зато отчётливо слышны звуки — карандаш по бумаге, шорох одежды, скрип деревянных ножек по полу.       Не вижу чужих лиц и взглядов, и от этого немного легче, но полностью от странного чувства, будто я делаю что-то неловкое и странное, это не спасает.       Считаю оконные стеклышки сначала один за другим, потом снизу вверх, потом по столбикам.       Слышу чужие шаги, тихий шёпот и более отчётливый стук карандаша — и почему-то это мне кажется, что я всё делаю неправильно.       Прямо под окном на стене маленькие сероватые пятна, будто кто-то ненароком прислонился испачканной рукой.       Рука у подбородка немного затекает.       — Время, — звучит сбоку, и я поворачиваюсь на голос. Дима подходит ко мне, без слов протягивая бутылку с водой. Тянусь взять, отвечая:       — Спасибо, — и киваю головой. Пить не хочется, но принесли прямо в руки, поэтому отвинчиваю крышку и делаю пару глотков.       — Всё хорошо?       — Да. А куда?.. — указывая на бутылку в руках.       — Поставь на пол у стены, — он уходит, попутно поглядывая на работы студентов и указывая на что-то в них. Я делаю пару шагов вперёд, следя взглядом за ним, потом пару шагов назад, вытягивая руки за спиной. Стоять было не особо тяжело, но хочется сменить положение, пошевелиться.       Мельком смотрю на художников — кто-то сосредоточен на своей работе, кто-то поглядывает в мою сторону, но стоит встретиться глазами, как я быстро переключаюсь на что-то другое.       Пока Дима ходит между студентами, я просто стою на месте, слегка опершись о стену. Телефон остался в сумке, поэтому приходится продолжать рассматривать кабинет. Интересно посмотреть на стоящие в углу картины, но отсюда плохо видно, а далеко уходить с места как будто нельзя, хотя ничего такого мне не говорили.       Стучу пальцами по стене, оглядываясь вокруг — какое-то странное чувство чужеродности и бесполезности: стоять вот так без дела.       Упускаю момент, когда Дима подходит ближе, и в этот раз позу он показывает на себе. Опора больше на одну ногу, вторую — чуть согнув — поставить пяткой к стопе. Одна рука на противоположное плечо, другая — к виску с противоположной стороны. Голову слегка наклонить — и взгляд мой, к счастью, снова устремлён не в толпу рисующих, а в пол.       — Пять минут.       На полу каменная плитка, бежевая, с серыми линиями и белыми вкраплениями. Стоять, опираясь больше на одну ногу, несколько сложнее, чем в предыдущий раз.       Снова не видно времени. Мелькает мысль считать — всего пять раз по шестьдесят, но мысли прыгают как-то слишком хаотично, кажется, что собьюсь.       Снова шум карандашей по бумаге.       Тихий шёпот — Димин или других ребят, не знаю.       Швы между плиткой серые и пыльные.       Руки немеют, и тело слегка шатается. Стоять не сложно, но я не могу это контролировать, будто мышцы перенапряжены и непроизвольно поддрагивают.       Шею жжёт, потому что слышу, как Дима объясняет кому-то про неправильные пропорции, и, слегка подняв на секунду глаза, вижу, как он указывает карандашом в мою сторону.       По ощущениям, тело шатает очень ощутимо, но никто ничего не говорит. Это незаметно? Или просто вежливость, и Дима укажет на это в перерыве?       Плитка прямоугольная…       — Время.       Выпрямляюсь и шагаю в сторону бутылки с водой — в этот раз в горле пересохло, хотя я даже не разговаривал. Стряхиваю руками и шевелю пальцами, пытаясь разогнать кровь и вернуть чувствительность, снова делаю пару шагов вперёд-назад.       Смотрю в толпу — и всё как и в прошлый раз.       Снова остаюсь у стены, покручивая бутылку в руках, и в этот раз пытаюсь прислушиваться к чужим разговорам. Диму слышно лучше остальных, но мне не особо понятно, о чём конкретно речь: что-то неправильно, что-то выглядит неестественно, тут длиннее, чем там.       Чувствую себя каким-то лишним, хотя знаю, что это надуманно. Но не знаю, что делать конкретно сейчас, о чём думать, чтобы чувствовать себя комфортно.       Или будто мне здесь не место.       Потому что получается у меня не особо.       Я знал, что идеальной недвижимой статуей не простою, но не думал, что будет именно так. Со скукой бороться реально, но внутреннюю дрожь контролировать не выходит, сколько усилий ни прикладывай.       И это только пять минут.       — Последняя, поворачивайся спиной, — говорит Дима, подходя ко мне.       Хочется просто молча сделать как сказали, но где-то внутри скребётся желание как-то скрасить мою неудачную работу. Хотя бы показаться не таким тихим и отстранённым.       — Шанса посмотреть на часы всё-таки не выпадет, — говорю, разворачиваясь. Пытаюсь сделать голос веселее и шутливее.       — Ещё успеешь, мы пока не заканчиваем. Одну ногу на полшага вперёд и слегка согнуть, руки за голову, — и когда я делаю, что сказано, добавляет: — Один локоть чуть вверх. Отлично. — и громче: — Пять минут.       Пол рассмотрел, окно тоже — в этот раз перед глазами просто белая чистая стена. Ни отпечатков рук, ни пятен краски — только слегка выпуклые щербинки то тут, то там и едва видимые следы кисти от покраски.       Руки затекают не в пример быстрее, чем в предыдущий раз.       Вес снова распределён неравномерно, и спустя какое-то время опять начинает шатать.       Из-за этого кажется, будто мне прожигают затылок невысказанными замечаниями и недовольством. Снова те же звуки.       В этот раз считать нечего, и приходится сосредотачиваться на выемках на стене.       Мышцы на руках начинают гореть, и держать локти поднятыми всё сложнее. Хватаюсь пальцами за пальцы чуть по-другому и надеюсь, что такая мелочь не будет большой проблемой.       Дима говорил, можно попросить перерыв, но я не хочу.       Всего пять минут. Я простоял уже, наверное, две. Нужно просто постоять ещё две–три.       Надеюсь, шатает меня не сильно и руки не опускаются, потому что я как будто бы всё слабее контролирую уставшие мышцы.       Пять минут — хочу простоять хотя бы пять минут. Делать паузу лишь на половине этого времени слишком жалко.       Не хочу сбивать другим работу. За две минуты вряд ли что-то нарисуешь, а стать второй раз точно так же, наверное, не получится. Шаг не такой, или руки немного по-другому — и уже придётся перерисовывать?       — Время, — звучит за спиной, и с шумным выдохом я наконец опускаю руки.       Проделываю всё то же, что и в прошлый раз: потягиваюсь, вытягиваю руки в стороны. Онемение постепенно отпускает, оставляя за собой будто покалывание мелких иголочек.       — Как впечатления?       — Это правда не так просто. Шатает, и руки затекают.       — Не скучно?       — Немного. Особенно смотреть в стену.       — У тебя хорошо получается, не переживай. Прервёмся минут на пять–десять, можешь походить, посмотреть, если что интересно.       Ноги несут к углу с картинами — толстые холсты, в несколько рядов вдоль стены, от больших позади до маленьких. Какие-то в тонких рамках, какие-то наполовину не закончены и будто заброшены — часть закрашена только каким-то бежево-коричневым цветом. Разглядеть получается не всё: одни перекрывают другие, но трогать чужое без спроса немного боязно.       — Тебя Илья зовут, да? — вдруг звучит за спиной. Я слегка вздрагиваю и оборачиваюсь. Девушка чуть ниже меня, в джинсовом комбинезоне, с короткой стрижкой и длинными зелёными стрелками на глазах.       — Да, — отвечаю немного с опаской и осторожностью.       Я полез куда нельзя? Незаконченные работы, наверное, нельзя вот так внаглую рассматривать?       — Я Анна, — она тянет мне руку, и я жму в ответ.       — Приятно познакомиться.       — Взаимно. Дим Витальевич говорил, ты в первый раз?       — Да.       Это «да» звучит обрывисто и коротко, и хочется сказать что-то ещё, но в голову ничего не приходит. Опять пустота и белый лист в мыслях и способность только выдавать односложные ответы.       — И как впечатления?       — Это сложнее, чем я думал.       — Это правда. Я тоже в начале думала: да что там, постоять пять минут. К нам не часто вот так кто-то приходит, иногда приходится самим друг для друга позировать. Секунда как час тянется, в первые разы казалось — сейчас не выдержу и пойду по кабинету круги наворачивать, лишь бы не сидеть.       — Мне больше физически… не прямо тяжело, но… неудобно?       — Это тоже, да. Но у тебя хорошо получается, — тут она подходит ближе и говорит уже тише: — Дим Витальевич сказал помогать ему заманить тебя к нам и на следующей неделе. Поэтому заманивайся, — прикрывая рот ладонью, будто какой-то заговорщический план рассказывает.       Это заставляет улыбнуться и немного расслабить плечи.       — Не думаю, что у меня прям хорошо получается.       — Не, не, всё норм. Не высший пилотаж, конечно, но и мы тут пока не мировые шедевры рисуем. Не парься. Хочешь шоколадку?       Вопрос выходит до того неожиданным, что я не нахожусь с ответом сразу, а потом нас перебивают:       — Анна, Илья, работать, — но звучит скорее притворно угрожающе, чем действительно серьёзно.       Теперь на моём месте стоял небольшой круглый стул на длинных ножках, и меня усадили почти на край — одна нога вытянута, другая согнута. Руки расслаблены, спина тоже.       — Пятнадцать минут.       Сидеть гораздо легче, но в этот раз всё прямо перед глазами. Стараюсь отвлекаться, поглядывая на чужую обувь, увешанные значками большие сумки, испачканные пятнами краски мольберты и стулья.       Стараюсь не смотреть ни на кого открыто, но от этого только сильнее кажется, что открыто смотрят на меня.       Шея покалывает, хочется потянуться, дотронуться, но нужно терпеть. Минутная стрелка движется слишком медленно.       Ловлю будто безопасный островок во втором ряду — Анна улыбается и будто втихую показывает, что всё «ок» и «супер».       Это даже немного успокаивает.       Никто не торопится, все тихо, уверенно и неспешно занимаются своим делом. Это будто заставляет расслабить плечи.       — Отлично, перерыв.       Остаюсь на месте, лишь сев поудобнее. Анна прибегает спустя пару минут, суёт в руки кусочек шоколада со словами:       — У меня от сахара сразу мозги работать начинают.       Шоколад не хочу, но беру, пока она продолжает рассказывать про сахар и подбадривать меня время от времени. Потом делает страдальческое лицо и убегает к Диме, который уже стоит у её рабочего места.       Вторая поза выглядит сложнее, но оказывается ещё удобнее — поднять, скрестив, ноги на сиденье, а руки положить на колени. Будь у меня в руках телефон, думаю, просидел бы в таком положении хоть час, но снова приходится отвлекаться на часы и по второму кругу рассматривать всё вокруг.       Когда до длинной стрелки на часах оставалось минут пять до конца запланированного времени, раздаётся грохот распахнувшейся двери и её глухой удар о стену.       Я непроизвольно дергаюсь, подскакивая и почти слезая со стула. Останавливаюсь в последний момент, но поза всё равно уже сломана.       — Дим Вита… — громкий голос резко обрывается, вероятно, когда человек замечает, что он тут не один. Все тормозят работу, оборачиваются на вошедшего, и я тоже пытаюсь высмотреть, кто зашёл, но из-за стоящих полукругом мольбертов не разглядеть.       Дима спешит к двери, и через секунду звучит:       — Бля, забыл, прошу прощения, — но раскаяние в голосе совсем не звучит.       — Продолжаем, — говорит Дима классу, а сам остаётся за чужими спинами. Я сажусь обратно, пытаясь точь-в-точь попасть в предыдущее положение.       Надеюсь, что получилось, раз никто меня не поправляет, и в аудитории вновь раздаются привычные рабочие звуки.       Подглядывать нехорошо, но звука закрывающейся двери не слышно, Диму не видно, и любопытство, подгоняемое скукой, тянет меня в сторону чужих тихих голосов. Слышен шёпот, но слова не разобрать.       Почти сдаюсь и возвращаюсь к цветным разводам на плитке и пятнам краски на мольбертах, когда раздаётся звук закрывшейся двери, и в поле зрения попадает Дима с кипой свернутых в рулон… листов бумаги? Похоже на них, но кажется, в таком месте это может быть чем угодно.       Едва успеваю расслабиться и отвести взгляд, как следом за учителем выходит ещё один человек, почти на голову выше, с большой картонной коробкой в обеих руках.       Кажется, я пропускаю вдох.       У человека тёмные волосы до плеч и знакомая стрижка, бежевая рубашка в коричневую клетку, которую я уже точно видел. В этот раз она застёгнута почти под горло, а под ней виднеется воротник и чёрные рукава водолазки.       Как там Рита говорила: «Там что, десять студентов на весь универ?»       Это ощущается как катастрофа, я едва держу тело на месте.       Хочется куда-то спрятаться, но мне нельзя.       Слава богу, голова чуть опущена, можно не смотреть вперёд. Можно сделать вид, что я никого не заметил, и надеяться, что никто не заметит и не узнает меня.              Что там у него в руках — коробка? Надеюсь, он просто отнесёт её куда-нибудь и уйдёт.       Почему я вообще вдруг так… разнервничался?       Усилием разжимаю с силой сцепленные руки — оставляю в том же положении, но стараюсь не впиваться пальцами в ладонь.       Обдумал же ту ситуацию в парке, решил же, что ничего страшного не произошло, просто недопонимание. Всё же было хорошо, почему сейчас такое чувство, будто… будто всё повторится?       Смотрю вниз, лишь краем глаза улавливая движения у стены и то, что парень никуда не уходит.       И разговоров никаких не слышно.       Блин, если он меня узнал, как же это, наверное, странно выглядит с его стороны…       Минута, две, а он всё так же остаётся в аудитории, а я всё так же смотрю в одну точку где-то на полу.       Сердце понемногу успокаивается.       Ничего не происходит. Ребята продолжают рисовать в тишине, никто ни к кому не обращается, никто не подходит ко мне, ничего не говорит.       Ещё через минуту я решаю посмотреть выше и надеюсь, что на моём лице ничего подозрительного или перепуганного не написано.       Жалею об этом приступе смелости в ту же секунду, как впечатываюсь взглядом в чужие тёмные глаза, точно так же направленные на меня. А потом он, не свозя взгляда, чуть наклоняется к Диме, и совсем тихо что-то ему говорит.       Отвернуться хочется в ту же секунду. Он точно меня узнал, но по его лицу совсем не понятно, что из всего этого выйдет дальше.       — Время. На сегодня мы закончили, — с этими словами отворачиваюсь, опускаю ноги на пол и слышу хлопок двери.       Надеюсь, что он ушёл, но проверять не решаюсь.       Со всем этим даже физическая усталость осталась где-то на фоне, но стоило о ней вспомнить — сразу будто пересохло в горле. Тянусь за бутылкой и выпиваю почти половину.       Пока все собираются, Дима уводит меня в комнатку с вещами.       — Извини за последнее, такого обычно не происходит, но, как я уже говорил, некоторые студенты у нас очень эксцентричные. Такого больше не повторится. Как в целом впечатления?       Эксцентричные… Я бы назвал это… резким. Потенциально конфликтыным.       Привлекающим внимание.       Последние десять минут немного выбили меня из колеи, и пусть я успокоился, но этот нервный осадок остался.              Разговаривать и улыбаться не хочется, хочется побыть в тишине, немного пройтись и подумать, что вообще произошло.       — Хорошие впечатления. Но тело очень устаёт. И стоять оказалось сложнее, чем я думал, — впечатления выходят какими-то обрывочными, но что-то получше сформулировать не получается.       — Тогда мы можем рассчитывать на тебя в следующий четверг?       Хорошо было бы оказаться дома наедине с самим собой и обдумать свои впечатления со всех сторон на спокойную и отстранённую голову, но прямо сейчас где-то внутри копошится позитивное:       — Если не найдётся кто-то получше, то конечно.       Дима воспринимает это как шутку, улыбается и отвечает:       — Смысл немного не в этом, Илья.       Тут же за спиной от двери слышится уже знакомый голос Анны:       — Именно, нам нужны разные тела и пропорции, даже если их немного пошатывает. Тебе на остановку? Пройдёмся вместе? Я дам тебе ещё шоколадку?       Я хотел пройтись один, но под таким напором получается выдать только прерывистое:       — Да… хорошо.       Оборачиваюсь в сторону Димы — если он хочет ещё о чём-то спросить, что-то сказать, — но тот отвечает:       — Я тебе напишу за следующий раз. На этом всё, мне тоже хочется домой.       Уже в коридоре Анна отламывает мне едва ли не половину оставшейся шоколадки. — Я, блин, так испугалась когда дверь хлопнула, чуть все из рук не покатилось. Надо сказать Дим Витальевичу чтоб закрывал дверь, а то вламываются… как к себе домой.       — А кто это вообще был? — спрашивать у неё кажется более уместным, чем у преподавателя.       — О-о-о… Я даже не знаю, как сказать, чтобы передать… Что-то типа гениально-проблемного арт-объекта нашей художки, — она смеётся и через секунду продолжает: — Но если серьёзно, его зовут Даня, он выпускается в этом году. И он прям… — брови хмурятся, будто пытается подобрать правильные слова, — не хочу, конечно, говорить как-то плохо о другом человеке, но он не очень приятный.       Похоже на то, учитывая громкое появление, будто открытая с ноги дверь.       — Чуть что не так или ему просто что-то не нравится — это сразу конфликт на весь этаж. Даже с преподами.       Может быть, то громкое «блять» посреди коридора тоже его…       — Дим Витальевич иногда ставит его себе на замену, типа последить, поправить студентов, если сам занят. И не знаю, он как-то сильно много о себе мнит, даже преподы не настолько доёбчивые. У меня подруга на первом курсе, они на прошлой неделе в парке рисовали, у церкви ещё, если знаешь, так там даже прохожие под раздачу попали.       От последнего мурашки пробегают по спине.       — В общем, если вдруг он что-то тебе скажет, забей и не слушай даже. Вообще всерьёз не воспринимай.       С Анной мы расстаёмся на остановке, и уже, сидя в автобусе и прокручивая в голове весь сегодняшний день, пишу Рите:

[это было не смертельно]

[даже, наверное, интересно?]

[наверное, впечатлений слишком много за один раз, чувствую себя как-то замороженно]

[Я жду от тебя звонка и подробности]