Немного грешник

      Каждый шаг отдавал облегчением. Улица сильно опустела — ни случайного прохожего, ни рикши. Только ветер гонял пыль по мостовой.       Ренгоку сказал: «Я свяжусь с тобой сам».       Что он имел в виду? Надеюсь, он не придёт просто так в резиденцию. Хотя…       Хоть она и понимала, что он делать такого не будет, ожидать от него можно было что угодно.       Фуджи резко выдохнула, но тут же одёрнула плечи, расправила складки кимоно и заставила себя улыбнуться. Уголки губ дрогнули.       Юко. Нужно поговорить с Юко.       Вечер опустился на резиденцию тихо. Сегодня они остались ночевать в кухне, было душно. За день нагрелась лаковая мебель, пахло воском. Сыростью тянуло от полов, которые мыли на ночь.       Она сидела на краю своего футона и смотрела на щербинку в ногте.       Хана уже уснула — свернулась калачиком, укрывшись с головой, и только коричневая макушка торчала наружу. Миё не было. Она ушла «подышать» и не вернулась.       Черноволосая перебирала в голове события дня.       Рынок. Чичико. Шёлк. Ренгоку.       Особенно — Ренгоку.       Он появился внезапно, как тайфун. Пришёл на её молитвы. Сказал, что поможет.       Но потом…       Это ничего не меняет.       Брови сошлись на переносице, взгляд был прикован к невидимой точке на стене.       Он знает о Рюноске. Я уверена. Он что-то скрывает, но… не врёт. Просто не договаривает.       Она думала, что он — спаситель. Каменная стена, за которой можно спрятаться. Но сейчас, перебирая в памяти его лицо, его странную улыбку, его руки, пахнущие выпечкой, она поняла:       Я ошиблась. Он не стена. Он такой же простой, как и я. Просто у него больше опыта притворяться сильным.       Эта мысль царапнула где-то глубоко, смешиваясь с чувством вины.       Неужели я вижу в нём только то, что хочу увидеть? Спасителя? Или я просто ищу, на кого переложить груз?       Фуджи легла на бок, подтянув колени к груди.       Юко. Юко — ключ. Завтра я начну разговаривать. Не с порога, осторожно. Она всё ещё боится, я вижу это по её глазам. Значит, нужно сделать так, чтобы она перестала бояться меня.       Пальцы нащупали край подушки.       Она закрыла глаза. Сон пришёл не сразу.

***

      Где-то во дворе уже скребли метёлки — выметали опавшие листья из-под старой сливы.       Хотелось побыть одной: подмести дальнюю аллею казалось хорошим решением, но кто-то её опередил.       Она вышла, ёжась без хаори. Тёплый свежий воздух наполнил лёгкие, и она сразу заметила Чичико. Та стояла у входа в павильон для чаепитий — беседовала с пожилой служанкой по имени Томи.       Томи была старой. Лет под пятьдесят, с седыми волосами, уложенными в строгий пучок, и лицом, испещрённым морщинами. Говорили, что она служила ещё при матери покойного господина. Здесь она была очень редко, и именно для определённых случаев.       Оставалось только приблизиться, делая вид, что усердно метёт.       Чичико склонилась к Томи и что-то быстро говорила, почти шёпотом. Томи слушала, нахмурившись, и качала головой.       — Не сейчас, — обрывок фразы. — Гости приедут. Не до этого.       — Тогда скажи, когда, — резко ответила Чичико. — Я не могу ждать вечно.       — Подожди, — отрезала Томи. — Будешь настойчивой — останешься без языка.       Фуджи опустила взгляд на листья, стараясь казаться незаметной.       Чичико резко развернулась и ушла в сторону парадных ворот. Томи проводила её взглядом, полным усталой злости, и повернулась к уже не гостевому дому.       Спину перестало сводить от напряжения, метла плавно начала перемещаться вдоль тропы, но тут — к воротам подъехала повозка.       Коляска была богатой. Лаковая, с гербом какого-то клана. Из неё вышли двое мужчин — в парадных хаори, с важным видом.       Кто-то важный. К нашей госпоже.       Девушка уже думала выйти навстречу, не успела сделать и шага — к ней подкралась запыхавшаяся Хана.       — Фуджи! — зашептала она. — Тиё-сама велела тебе нести чай и закуски в малый зал. Гости приехали. Госпожа велела накрыть стол. Ты — на подносе.       Грудь сдавливало чувство тревоги.       В малый зал. К каким-то «шишкам». И Чичико будет там, и, возможно, кто-то из тех, кто знает Рюноске, ведь они вели дела вместе с господином Ямамото.       Она сжала метлу так, что побелели костяшки.       — Иду.

***

      Переодевшись в более подходящее для встречи гостей кимоно, она шла по коридору и старалась держать поднос ровно. Фарфоровые чашки тихо позвякивали, ударяясь друг о друга в такт её шагам. Она чувствовала, как под тонким слоем кимоно по спине стекает капелька пота — дыхание перехватывало от любопытства и напряжения.       Коридор, ведущий в малый зал, был широким, отчего эхо казалось более звонким. Справа — раздвижные двери из тёмного дерева, за которыми слышались приглушённые голоса. Голоса мужчин. Смесь низкого, спокойного говора и лёгкого звона посуды.       Фуджи остановилась у входа.       — Входи, — раздался из-за двери спокойный, чуть хрипловатый голос Чичико.       В зале было трое.       Госпожа Тиё — высокая, с бледным лицом и тонкими, почти прозрачными пальцами. Она сидела на подушке у окна, и свет падал на её тёмные волосы, в которых уже серебрилась седина. Она выглядела усталой и почему-то не сделала причёску.       Напротив неё — двое гостей.       Один — пожилой, с грубым лицом и кустистыми бровями. Он сидел, широко расставив колени, и его хаори было расшито гербом — Фуджи не узнала его, но поняла, что это знак какого-то северного клана.       Второй — молодой.       Он не шевельнулся, когда она поднесла поднос к низкому столику и начала расставлять чашки, стараясь не поднимать глаз. Чувствовала — на неё смотрят.       Затылок начало жечь. Кто-то смотрел в упор. Осторожно, через ресницы, Фуджи подняла взгляд, и рука с чашкой дрожала.       Она подняла глаза.       Молодой самурай сидел сбоку, скрестив руки на груди. Ему было около двадцати пяти. Короткие волосы зализаны в небрежный пучок. Через левый глаз — белая повязка, туго завязанная на затылке. Другой глаз — тёмный, внимательный, наблюдал за ней без улыбки.       Фуджи опустила взгляд.       Не смотри. Не смей смотреть на него. Ты всего лишь служанка.       Она закончила расставлять закуски и попятилась к двери.       — Стой, — раздался голос.       Все мышцы скованно замерли, было отчего-то ощущение, что она на смотринах. Тиё не сказала ни слова, когда черноволосую облепил этот липкий взгляд: неприлично.       Голос принадлежал молодому самураю.       — Ты новая? — спросил он.       — … Да, господин.       — Повернись.       Фуджи несмело подняла взгляд на хозяйку, та была будто бы статуя, не реагируя. Черноволосая медленно повернулась к нему лицом.       Он смотрел на неё в упор. Тёмный глаз скользил по её лицу, по плечам, по рукам — будто он что-то искал. Или что-то вспоминал.       — Достаточно, — сказал он наконец. — Можешь идти.       Этого она и ждала, поклонилась, выскользнула за дверь и только за порогом поняла, что задержала дыхание.       Она отошла за угол, прислонилась к стене и выдохнула.       Кто он? Почему он смотрел на меня так, будто… будто узнал?       — Эй…       Чичико тронула её за плечо, замершая, с нахмуренными бровями.       — Госпожа велела подать вторую перемену закусок через пятнадцать минут.       Голова машинально клюнула вперёд, пока внутри всё сжималось.       Во второй раз гостей Тиё уже не было, но была Томи. Фуджи оставалось только облегчённо вздохнуть, откланявшись.       Она дождалась, пока Чичико скроется за ставнями, и уже собиралась вернуться к работе, как услышала за спиной шаги.       — Фуджи-сан.       Она обернулась.       Самурай стоял у колонны в конце коридора. Он подошёл бесшумно — она не слышала, как он приблизился.       — Можно тебя на минуту?       Хотелось сжаться в комочек и убежать, хотелось, чтобы этого разговора не было, чтобы эти два человека не приходили.       — … Да, господин.       Он подошёл ближе. Теперь, вблизи, она увидела, что повязка на глазу была старой — потёртая, с тёмным пятном, будто когда-то на неё попадала кровь.       Он заговорил тихо, почти шёпотом:       — Сёстры Кимура просили за тебя.       Осознание пришло не сразу: эта фраза показалась незаконченной, и Фуджи ожидала продолжения, которого не было.       — … Простите?       — Сёстры Кимура, — повторил он. — Не делай такое лицо…       Фуджи отступила на шаг. Как бы она ни пыталась сохранить самообладание, на лице выступило странное выражение поиска связи в словах. Эта связь не находилась. Кто за меня просил и зачем? В окружении не было не то что помощников, а людей вообще.       — Ты бы не тряслась сейчас, когда помощь предлагают.       — Откуда вы… с чего вы такое думаете?       Самурай усмехнулся. Усмешка была горькой, почти безрадостной.       — Потому что я знаю, кто ты. И знаю, кого ты ищешь.       У Фуджи пересохло во рту.       — Рюноске? — выдохнула она, ни на миг не усомнившись.       Самурай покачал головой.       — Не здесь. Не сейчас. — Он оглянулся через плечо. — Давай так: я приду позже, поговорим. Если тебе понадобится помощь — приходи к мосту через реку, за храмом Каннон. Спросишь человека с белой шляпой. Тебя проводят.       Он развернулся, собираясь уйти. Этот человек не оставил после себя никаких ответов, только полную чашу тревоги и сомнений. Руки сами дёрнулись без приказа, останавливая гостя за рукав.       — Подождите! Кто вы? И почему помогаете мне? В чём?       Самурай остановился. Не оборачиваясь, тихо сказал:       — Меня зовут Хидэо. А помогаю я тебе, потому что тоже заинтересован.       Он ушёл.       Фуджи приковало в коридоре, пол уходил из-под ног.       Сёстры Кимура. Мост. Рюноске…       Она закусила губу.       Кто-то знает. Кто-то ждёт меня. Я не одна.

***

      Девушек отпустили уже затемно. Ноги и руки гудели — весь вечер таскала воду, грела её, чтобы госпожи могли омыться. Успела ополоснуться остатками за курятником, быстро, пока изморозь не начала щипать кожу.       Фуджи села на футон, обхватив колени, и уставилась в стену.       Кимура. Фамилия Кимура. Где я её слышала?       Она перебирала в памяти всех, кого встречала за последние месяцы. Торговцы, служанки, соседи... Никто.       Или я просто не запомнила?       Перед глазами встал одноглазый самурай. Его взгляд. Его голос.       «Сёстры Кимура просили за тебя»... «Знаю, кого ты ищешь»...       Фуджи прикусила губу.       Если он знает про Рюноске — почему не сказал прямо? Зачем эти тайны? Мост, шляпа... Похоже на западню.       Она опустила голову на колени.       Ему тоже выгодно помогать мне. Может, он говорит правду.       Она вздохнула.       От усталости мысли путались, и она уже почти провалилась в сон, когда…       Тук-тук.       Ворон.       Он стоял за стеклом напротив и будто бы следил за тем, что внутри. Вдоль позвоночника пробежала рябь дискомфорта. Всего лишь птица. Жуткая птица за окном, что вплотную стояла за стеклом и следила за тем, что происходит внутри.       — Глупая птица, — прошипела она, — уходи. Я сплю. Я уже сплю. Меня нет дома.       Ворон наклонил голову.       Не к добру это, — в памяти пронеслись все легенды, которые Тэцуо рассказывал ей перед сном. Фуджи прикрыла дверцу, скрываясь от этого наблюдения и пытаясь отогнать непрошенные мысли.       Тук-тук. — Глухо раздалось снаружи.       У Фуджи скрутило в животе. Она хотела зарыться в одеяло и сделать вид, что ничего не происходит, но… Тук-тук-тук-тук.       Черноволосая резко распахнула ширму, подрываясь к окну и взмахивая ладонями, в надежде отогнать ночного гостя. Ни к чему беспокоить младшую хозяйку, когда она так плохо спит. Да и чего тут умалчивать: птица пугала.       — Да что ж ты...       Ворон сидел на подоконнике с той стороны. Он глядел на неё — нагло, не мигая, чёрными бусинами. В желтоватом свете луны проглядывалось: на лапе птицы тускло блестело металлическое колечко, а к нему был примотан тонкий, как лезвие, цилиндр бумаги.       За левой стеной прокатилось шуршание ткани.       Юко, — пронеслась догадка. Фуджи присмотрелась к лапе чёрной птицы, сливающейся с мраком ночи, та заинтересованно смотрела на её фигуру.       Пришлось воровато оглядеться. Пытаясь быть незаметной и тихой, она схватилась за ручки окон.       Ставни закрепили на зиму, их не открыть, да и рисковать не стоит — неизвестно, спит ли Юко.       Фуджи прикидывала за и против: покидать стены дома не хотелось. Жизнь в последний месяц научила её, что ночь опасней, чем она когда-либо себе представляла.       И тем не менее птица уходить не собиралась, а девушка не верила в почтовых воронов. Но тот, кто прислал эту птицу, знал, где она спит. Знал, что она не заперла ставни. Знал, что она не спит.       Ворон качнулся на лапке, царапнул когтями стекло.       — Уходи, — прошептала Фуджи, но голос предательски дрогнул. Птица не улетала.       Фуджи стиснула зубы.       Они знают, что я здесь. Они хотят, чтобы я это прочла. — Фуджи зачем-то постучала пальцем по стеклу в ответ, показывая птице, что поняла её. Чёрные бусины с укором сверлили черноволосую.       Девушка пыталась плавно ступать по доскам, затем подобрала отброшенное на одеяло хаори и нашарила сандалии.       Хорошо, что раздеться не успела, иначе точно пришлось бы шуметь.       Путь вниз прошёл на одном дыхании. Она выскользнула во двор, сделала вид, что идёт в уборную, покосилась на иву...       Ворон уже сидел на заборе. Ждал.       — Ладно, — выдохнула она, подходя и протягивая руку. — Давай сюда.       Птица позволила снять письмо. Фуджи развернула листок, готовясь к тайным знакам, шифрам, заклинаниям...       И застыла.       Это…       Глаза черноволосой расширились, она явственно ощутила, что ещё чуть-чуть и решится ущипнуть себя за руку в доказательство, что это не сон.       В правой половине листочка углём был нарисован улыбающийся пирожок и летящая ворона, а на левой, коряво, но достаточно отчётливо и информативно, как пирожок перепрыгивает через забор.       Было очевидно, от кого письмо.       — Вы... — Она поднесла листок ближе к лицу. Потом отодвинула. — Вы что, вообще дурак?       Ворон каркнул, очень довольно.       В груди всполыхнуло непонимание вперемешку с холодной яростью.       Я умею читать вообще-то.       Птица вспорхнула, сделала круг над головой и опустилась на ветку ивы — с той стороны забора.       Фуджи посмотрела на листок. Потом на ворона. Потом на тёмный лес за оградой.       Он здесь. Ждёт меня.       Она смяла бумагу, сунула в карман и, ругаясь про себя последними словами, внутри закипало, переживание колебало сознание. Прислушалась к дому — тишина. Луна скрылась за облаком, и тени стали гуще.       — Ладно, — прошептала она, поправляя хаори. — Хозяин — барин.       Забор в этом месте был старым, с подгнившей доской, которую Фуджи приметила ещё в первые дни. Она надавила плечом — доска подалась с глухим стоном. В доме никто не шевелился. Она просунула тело в щель, поцарапав руку о торчащий гвоздь, и оказалась снаружи.       Ворон ждал её, сидя на земле в нескольких шагах. Каркнул коротко, будто говоря «пошли», и перелетел чуть дальше, ведя в лес, где даже нет тропы. Фуджи поколебалась, оглянулась на особняк — тёмный, спящий. За столько месяцев он практически стал домом, оттого и было жутко покидать "крепость".       Чего уж тут юлить: было страшно, до безумия страшно. По ночам ей всё ещё снилась та гора мяса и костей, протыкающая людей своими "ветками". Ночь казалась испытанием на прочность, если знать, что в любой момент к тебе в гости может прийти монстр.       Никто, кроме него, — перед глазами всплыл образ Ренгоку, — не смог бы прислать письмо с таким содержанием.       А пирожки были вкусные.       — Если это происки демона, — сказала она вслух, шагая за птицей, — я тебя ощипаю и зажарю.       Ворон каркнул, и ей показалось — насмешливо.       Они шли недолго. Фуджи почти нырнула в бамбуковую рощу, где было совсем темно, и приходилось почти на ощупь пробираться, ориентируясь на шорох крыльев. Луна вышла снова, раскрасив бамбук в серебро, и в этом свете она увидела опушку на возвышении.       Фуджи остановилась на краю бамбуковой рощи, вглядываясь в тени. Ворон опустился на сухую ветку рядом, сложил крылья и затих, будто превратился в часть ночного пейзажа. Девушка перевела дыхание, пытаясь унять дрожь в коленях.       — И долго мне ждать? — прошептала она, обращаясь то ли к птице, то ли к себе.       Ворон склонил голову, сверкнув бусиной глаза, и промолчал.       Фуджи обхватила себя руками. Хаори грело плохо, ночной воздух пробирался под одежду, выстуживая спину. Тишина стояла такая, что собственное дыхание казалось оглушительным. Каждые несколько секунд она оборачивалась, ожидая увидеть в темноте силуэт с непропорционально длинными конечностями, но вокруг были только бамбук и луна.       Прошло с четверть часа. Или больше. Время текло как сироп — медленно и липко.       Фуджи начала нервничать. Она уже успела мысленно проклясть и ворона, и Ренгоку, и себя за глупую доверчивость. Что, если это действительно была ловушка? Что, если одноглазый самурай послал чёрную птицу, чтобы выманить её за пределы особняка, а теперь просто ждёт подходящего момента?       Или ещё хуже — что, если ворон сам по себе что-то тёмное? Она слышала сказки о духах, принимающих облик животных. Её пальцы свело холодом.       — Проклятье, — выдохнула она и решительно огляделась в поисках хоть какого-нибудь оружия.       У края тропинки валялась ветка — довольно толстая, длиной в локоть, сухая, но на вид крепкая. Фуджи подхватила её, взвесила в руке. Не катана, конечно, но по башке съездить можно, если подойти достаточно близко.       С этой утешительной мыслью она вернулась на опушку, сжимая палку побелевшими пальцами.       И тут луна скрылась за облаками.       Темнота стала абсолютной. Фуджи почувствовала, как кровь леденела. Она замерла, вслушиваясь в шорохи.       Тишина.       А затем — шаги.       Тяжёлые, размеренные. Кто-то шёл прямо на неё через бамбук. Фуджи вскинула палку, чувствуя, как по спине пробегает ледяная волна. Шаги приближались. Очень быстро. И в темноте проявился силуэт — высокий, широкоплечий.       — Стой! — выкрикнула она.       Не успела подумать. Нервы сдали до ответа, когда силуэт оказался в трёх шагах. Фуджи зажмурилась и со всей силы, на которую была способна от страха, опустила палку на тень.       Бамц!       Палка переломилась с таким жалобным «хрусь», будто это была не ветка, а сухая лапша.       — Ай, — сказал Ренгоку. Не от боли. Скорее удивлённо.       Фуджи распахнула глаза. Он стоял, потирая предплечье, и с любопытством разглядывал обломок у своих ног.       — Хм. Сухая. Надо было мокрую искать, — заключил он буднично.       Он улыбнулся. Довольно.       Не то чтобы широко — скорее удовлетворённо, с оттенком восхищения. Даже в темноте его глаза неестественно горели, а волосы пламенели, словно впитали остатки закатного солнца.       — Отличный удар! — сказал он громко, и голос его разнёсся по роще. — Я говорил, что у тебя хватка бойца!       Фуджи застыла, глядя на обломок в руке, затем на него. Челюсть отвисла.       — Вы… — выдохнула она. — Вы… ненормальный?!       Ренгоку моргнул, будто не понимая, в чём дело.       — Я предупреждал, что приду позже.       — «Позже»? — Фуджи вытащила из кармана скомканный листок и развернула его. — Вот здесь, — она ткнула пальцем в рисунок, — нарисован пирожок, который стоит под луной. И ВТОРОЙ пирожок, который УЖЕ ПЕРЕПРЫГНУЛ ЗАБОР. Какое из этих действий означает «я задержусь на час»?!       Ренгоку наклонился, вглядываясь в рисунок. Потом важно кивнул.       — А, понял. Я перепутал. Хотел нарисовать, что пирожок застрял в заборе.       Ворон каркнул. Фуджи могла поклясться, что в этот раз он каркнул саркастично. Веко внезапно дёрнулось.       Что он несёт? Я будто с ребёнком разговариваю.       — Я тут простояла неизвестно сколько, чуть не поседела, перелезла через забор, наорала на ворона, мысленно попрощалась с жизнью, а потом чуть не пришибла вас палкой!       — Чуть не пришибла, — поправил Ренгоку серьёзно, потирая предплечье. — Но не пришибла. Надо тренировать точность. Если бы целила в висок или шею — эффект был бы лучше.       Фуджи уставилась на него.       — Вы сейчас серьёзно?       — Всегда серьёзен, когда речь идёт о бое. — Он хлопнул её по плечу, и она чуть не присела. — Ты справилась отлично! Раздобыла оружие, атаковала первой. Это инстинкты. Я в тебе не ошибся.       — У меня нет инстинктов, — прошептала она, потирая плечо. — Кроме инстинкта самосохранения, но он, видимо, сломался, раз я вообще пришла.       Ворон вновь каркнул. Смеялся.       — Хорошая птица, — кивнул Ренгоку. — Надёжная. Я знал, что ты доверишься ей.       — Я не доверяла, я просто любопытная дура! — буркнула Фуджи, чувствуя, как напряжение уходит, оставляя после себя только тупую усталость и нервное веселье. — Вы хоть представляете, что я передумала? Я уже решила, что вы демон, а ворон — ваш приспешник!       Ренгоку расхохотался — громко, заливисто, будто она рассказала лучшую шутку.       — Демон? Я? — Он указал на себя большим пальцем. — Самый добрый демон на свете! Я бы предупредил тебя, прежде чем съесть.       — Это не смешно! — Фуджи не выдержала и фыркнула, пряча улыбку.       Она чувствовала себя нелепо: стоит посреди ночи, в роще, с обломком палки под ногами, а напротив — огромный улыбчивый мужчина, который только что перехватил её отчаянную атаку голой рукой и рассуждает о боевых инстинктах.       Совершенно странный человек.       Но отчего-то, глядя на него — на его уверенную улыбку, горящие глаза, на то, как спокойно он стоит в темноте, будто ночь ему не страшна, — Фуджи почувствовала, что, возможно, не всё потеряно.       — Ну так что? — она опустила глаза, пряча руки в карманы хаори, чтобы не дрожали. — Вы узнали что-то о Рюноске?       Улыбка Ренгоку дрогнула — самую малость, почти незаметно. Но Фуджи заметила. И внутри неё что-то оборвалось.       Он молчал ровно столько, чтобы она успела похолодеть до самых костей. А затем медленно кивнул.       — Да, — сказал он. — Узнал.       Фуджи сглотнула. Горло пересохло.       — И?..       Ренгоку вздохнул — коротко, почти беззвучно. Сделал шаг к ней, потом ещё один, и Фуджи заметила, что он хромает. Левая нога. И что его хаори на подоле разодрано, будто когтями.       — Пойдём, — сказал он, указывая на поваленный ствол бамбука у края поляны. — Сядем. Я расскажу.       Фуджи хотела возразить — хотела крикнуть: "Говорите сейчас!", — но осеклась, увидев его глаза. В них не было насмешки. Только усталость.       Она молча последовала за ним.       Они сели на ствол — Фуджи с краю, сжавшись, будто пытаясь занять меньше места, Ренгоку — развалившись непринуждённо, вытянув ноги, запрокинув голову к небу. Ворон перелетел поближе и устроился прямо над ними, чёрным стражем.       — Рюноске уехал, — сказал он. — За день до пожара.       Фуджи моргнула.       — Что?       — Уехал с караваном на север. Собрал вещи, попрощался — и ушёл. До пожара.       Она смотрела на него, чувствуя, как внутри разворачивается что-то холодное и тяжёлое. Он не сказал ей. Они виделись за день до того. Он был обычным. Они целовались. Он говорил, что заберёт её.       Он знал, что уезжает. И не сказал ни слова.       — Вы уверены? — спросила она, и голос сел.       — Три источника, — кивнул Ренгоку. — Сторож, старуха с лепёшками, торговец шёлком. Все видели. Уходил один. Пешком.       Фуджи опустила голову. Руки мелко дрожали.       Зачем? Ты был в опасности? Ты сбегал? Или я была тебе не настолько важна?       Последняя мысль ужалила больнее всего.       — Я собиралась уйти с ним, — сказала она тихо. — Он предлагал. Несколько раз. Я ждала. Думала, что встану на ноги, что не буду обузой. — Она горько усмехнулась. — А он просто уехал.       Ренгоку молчал.       — И теперь я даже не знаю, жив ли он, — продолжила она. — Может, он в опасности. Может, мёртв. А я сижу здесь и гадаю.       — Он жив.       Фуджи резко подняла голову.       — Откуда вы знаете?       Ренгоку встретился с ней взглядом. На мгновение ей показалось, что он сейчас скажет что-то важное. Но он лишь улыбнулся — мягко, почти по-отечески.       — Знаю. Этого достаточно.       — Это не ответ, — отрезала она.       — Каждый из нас имеет право на свои тайны, Фуджи.       — А я имею право знать, что случилось с тем, кто был мне дорог! — выпалила она и сама вздрогнула от резкости своего голоса.       Повисло молчание. Ворон переступил с лапы на лапу.       Фуджи отвернулась. Сжала пальцами колено, впиваясь ногтями в ткань.       — Простите, — сказала она глухо. — Я не должна была…       — Не извиняйся, — перебил Ренгоку тихо. — Ты имеешь право злиться.       Она молчала.       — Я обещаю тебе одну вещь, — сказал он. — Когда буду уверен до конца — скажу всё, что знаю. Но сейчас я не скажу тебе неправды. Разве справедливо делиться тем, в чём сомневаешься?       Фуджи молчала. Она чувствовала, что он искренен. И это злило ещё больше.       — К тому же, — добавил он, и в голосе его проскользнула знакомая теплота, — в одном ты ошибаешься.       Она подняла взгляд.       — Ты не одна.       Фуджи замерла.       Он улыбнулся — мягко, почти по-отечески.       — Ну да, — буркнула она, отворачиваясь. — Вы. И ворон.       — А чем плоха компания? — усмехнулся Ренгоку. — Ворон хотя бы умный. И отлично находит дорогу к людям, которые хорошо жарят лепёшки. Кстати…       Он полез за пазуху и извлёк небольшой свёрток.       Фуджи уставилась на него.       — Вы серьёзно? Ночью, в бамбуковой роще, после такого разговора вы принесли… лепёшки?!       — Я есть хочу, — заявил он с невозмутимым видом. — Кто сыт — тот думает лучше. Так что ешь. Ты явно ничего не ела с обеда.       Фуджи хотела возразить. Но ветер донёс запах жареного теста — и желудок предательски заурчал.       Ренгоку улыбнулся ещё шире.       — Я так и думал.       Фуджи сдалась. Взяла лепёшку — ещё тёплую, хрустящую по краям. Откусила.       Жевать было трудно — в горле стоял ком. Но тепло разливалось по груди, вытесняя холод.       — Спасибо, — сказала она тихо.       — Не за что, — кивнул он, с аппетитом вгрызаясь в свою долю. — Знаешь, я люблю делиться едой.       Фуджи невесело хмыкнула и надкусила ещё. Какое-то время они ели молча. Луна стояла высоко. Ворон, убедившись, что угощение не предвидится, нахохлился и, кажется, задремал.       — Вы не похожи на охотника на демонов, — сказала вдруг Фуджи, не поднимая глаз. — Я представляю их по-другому.       — Какими? — заинтересованно спросил Ренгоку, дожёвывая.       — Мрачными, — призналась она. — Суровыми, со шрамами. Чтобы одним видом внушали страх.       Ренгоку засмеялся — громко, с полным ртом, и ей пришлось закашляться, скрывая улыбку.       — Я бы сам испугался такого охотника! — сказал он, прожевав и облизнув пальцы. — Но знаешь, Фуджи, есть одна истина, которую я понял за годы службы.       Он повернулся к ней, и лицо его стало серьёзным.       — Мы сражаемся с тьмой. Тьма отнимает у людей жизнь, надежду, радость. — Он положил руку на грудь. — Если я сам стану тьмой — если перестану смеяться, радоваться простым вещам, — то как я смогу защищать то, что должен защищать?       Фуджи слушала, не отрываясь.       — Поэтому я лучше буду улыбаться, — он широко улыбнулся, подтверждая свои слова. — Есть вкусную еду. Спать, когда устал. И когда настанет время битвы, у меня будет за что сражаться. — Он постучал себя по груди. — Здесь.       Она смотрела на него — на этого огромного, нелепого, простого и одновременно невероятного человека — и чувствовала, как в груди тает лёд.       — У вас… очень красивая философия, — сказала она тихо.       — Это не философия, — улыбнулся он. — Это жизнь.       Повисла пауза. Тёплая, уютная. Фуджи доела лепёшку, вытерла пальцы о ткань хакама и глубоко вздохнула — медленно, спокойно. Задержала воздух и выдохнула ровно, долго.       И вдруг заметила — Ренгоку смотрит на неё. Пристально. Неотрывно. Не на лицо — на то, как она дышит.       — Что? — спросила она, мгновенно насторожившись.       Ренгоку моргнул, и наваждение исчезло.       — Ничего. Вспомнил кое-что.       — Что?       Он потянулся, хрустнув плечами, и ответил небрежно:       — Твой вдох. У него правильный ритм. Глубокий. Ты дышишь так, будто тебя учили.       Фуджи нахмурилась.       — Меня учили, — сказала она осторожно. — Мой приёмный отец. Говорил, что это важно для здоровья. Чтобы тело было сильным.       — Твой приёмный отец. — В голосе Ренгоку мелькнуло что-то странное. — Как его звали?       — Тэцуо, — ответила она. — Просто Тэцуо.       Ренгоку кивнул, ничего не сказав.       — Он многому меня учил, — продолжила Фуджи, чувствуя, как тепло разливается в груди. — Дышать правильно. Стоять ровно. Смотреть в глаза, когда говоришь. Говорил, что это секрет долгой жизни. — Она усмехнулась. — Я думала, он просто придумывает, чтобы я не сутулилась.       — Он был прав, — сказал Ренгоку тихо. — Совершенно прав.       Фуджи подняла на него взгляд, но он не смотрел на неё — смотрел на луну, и в профиль его лицо казалось высеченным из камня.       — Откуда он родом? — спросил он негромко.       — Издалека. Он редко говорил о прошлом. Но я знаю, что он жил в большом городе. Возможно, был связан с учёными или при храме.       Ренгоку медленно кивнул.       — Понятно.       Фуджи смотрела на него, и по спине бежали мурашки. Она вдруг остро осознала, что не знает об этом человеке ничего — кроме того, что он сражается с демонами, ест лепёшки под луной и обещал ей правду.       — Вы что-то знаете? — спросила она прямо. — Про моё дыхание? Про отца?       Ренгоку повернулся к ней. В его глазах горел огонь — спокойный, ровный, но сильный.       — Я знаю, что он учил тебя правильно. — Он помолчал. — Очень правильно. — В голосе его прозвучали нотки уважения. — Ты можешь не осознавать, Фуджи, но он дал тебе нечто ценное. Нечто, что может спасти тебе жизнь.       Она хотела спросить ещё, но он поднялся, отряхивая хаори.       — Поздно. Тебе пора возвращаться. Иначе кто-то заметит, что тебя нет.       — Подождите, — она тоже встала, чувствуя, что получила слишком мало ответов и слишком много новых вопросов. — Вы так и не сказали мне, где я могу найти Рюноске.       Ренгоку посмотрел на неё. В лунном свете его лицо казалось почти печальным.       — Он ушёл на север, — сказал он. — И он жив. Этого достаточно для начала.       — Для начала чего?       — Твоего пути, — просто ответил он.       Фуджи открыла рот, но не нашла слов.       Ренгоку уже развернулся, но на полшаге остановился.       — Ты сказала, что училась дышать, — сказал он, не оборачиваясь. — Продолжай. Каждый день. Утром и вечером. Особенно когда страшно, когда больно, когда кажется, что мир рушится. — Он обернулся через плечо, и глаза его сверкнули. — Дыхание — это жизнь, Фуджи. Помни об этом.       И прежде чем она успела ответить, он шагнул в тень бамбука и исчез — бесшумно, будто его и не было.       Ворон на ветке встрепенулся, каркнул один раз.       Фуджи осталась одна на залитой лунным светом поляне.       Ноги подкашивались, в голове гудело, а в груди — там, где ещё недавно был холод, — разгоралась странная, неясная теплота, похожая на надежду.       Фуджи ступила на вторую ступеньку, потом на третью. Пальцы скользили по перилам, влажным от ночной сырости. Пульс всё ещё стучал в висках — отголоски встречи с Ренгоку, его слов о дыхании, об уехавшем Рюноске. Тело двигалось на автомате.       Она добралась до верхней площадки, почти не помня, как преодолела лестницу. В коридоре было темно — лишь тусклый лунный свет сочился сквозь сёдзи, рисуя на полу бледные прямоугольники. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным.       Выдохнула, прислонилась спиной к стене, позволяя себе секунду слабости. Закрыла глаза. Ещё шаг — и она у своего шкафа. Ещё миг — и она рухнет на футон.       Она сделала этот шаг.       И наступила на доску.       Скрип прошёлся по коридору пронзительной нотой.       Фуджи замерла, проклиная себя.       Тишина.       Одна секунда. Две.       А затем из комнаты Юко донеслось нечто, от чего кровь застыла.       Сначала — всхлип. Короткий, сдавленный. А после — топот босых ног по циновкам. Резкий, неровный, бешеный. Кто-то бежал, спотыкаясь, задевая стены.       Дверь распахнулась с такой силой, что чуть не слетела с полозьев. Сёдзи ударилась о стену.       На пороге стояла Юко.       Фуджи показалось, что она видит призрак.       Девушка вцепилась пальцами в косяк так, что побелели костяшки. Её лицо было мокрым от слёз — не просто заплаканным, а опухшим, красным, опустошённым. Глаза — дикие, широко распахнутые, с лопнувшими сосудами на белках. Чёрные волосы спутались, прилипли к щекам. Ночь без сна оставила на ней глубокие борозды: синяки под глазами, дрожащие губы, судорожное дыхание.       Она смотрела на Фуджи так, будто видела покойника.       — Ты? — выдохнула Юко, и голос её сорвался на хрип. — Ты… ты здесь…       Слова застревали в горле, превращаясь в нечленораздельные всхлипы. Она шагнула вперёд — и ноги её подкосились. Она почти рухнула на колени, вцепившись в хаори Фуджи дрожащими руками.       — Ты не ушла, — зашептала она, впиваясь пальцами в ткань. — Ты не ушла, не ушла, не ушла… Я слышала… я слышала, как ты идёшь к воротам… я думала… я думала…       Всхлип перешёл в рыдание — надрывное, почти животное.       Фуджи стояла, не в силах пошевелиться. Сознание разрывалось между паникой и недоумением.       — Юко-сан… я… — начала она, но голос прозвучал жалко.       Юко резко подняла голову. В её глазах, ещё секунду назад полных боли, вспыхнуло что-то острое, почти безумное.       — Ты уходила? — спросила она. — Ты хотела уйти? Ты решила бросить меня? Как все? Как мать? Как отец?!       Фуджи отшатнулась. Пальцы Юко впивались в плечи. Она трясла её, заглядывая в лицо с отчаянием утопающего.       — Ты единственная, — зашептала Юко, и голос её сорвался на шипение. — Единственная, кто остался. Все уходят. Все. Отец умер. Мать… она сделала это с ним. Она знала. Она всё знала и позволила этому случиться. А Рюноске…       Имя прозвучало как проклятие.       Фуджи похолодела.       — Что — Рюноске? — спросила она, чувствуя, как горло сдавливает спазм. — Юко-сан, что вы знаете? Скажите мне!       Но Юко, казалось, не слышала её. Она сжалась, зажмурилась, закрыла лицо руками — плечи затряслись в беззвучных рыданиях.       — Она хотела особняк, — выговорила она наконец, вытирая слёзы дрожащей ладонью. — Хотела завладеть всем домом. А отец… мешал. И тогда…       Она не договорила. Рыдания снова душили её.       Фуджи стояла, прижав ладонь ко рту. Руки дрожали. Всё внутри переворачивалось.       Юко подалась вперёд, прижимаясь лбом к плечу Фуджи.       — Не уходи, — прошептала она. — Пожалуйста. Не оставляй меня одну с ними.       Фуджи медленно подняла руку и положила на голову Юко. Та дрожала.       — Я не уйду, — сказала она, и голос прозвучал твёрже, чем она себя чувствовала. — Я здесь.       Юко затихла. Подняла заплаканное лицо, и в глазах её мелькнула искра надежды.       — Обещаешь?       Фуджи сглотнула. Внутри всё кричало, что она обещает то, в чём не уверена. Но, глядя в глаза этой сломленной девушки, она не могла сказать иначе.       — Обещаю.       В коридоре было темно. Где-то вдалеке прокричала ночная птица. И в тишине, повисшей после её обещания, обе девушки слышали лишь, как бешено колотятся их сердца.