Принять Ленинград

Заснеженный город. Яркие огни домов выглядят словно звёзды. Александр шёл по улице и наблюдал, как маленькие снежинки падают на землю. Санкт-Петербург сверкал, как в годы империи, и от данной картины Саша даже улыбнулся, прикрыв глаза, чтобы насладиться тишиной такого прекрасного дня.

Вдруг в ушах начинает бить метроном.

Тук-тук. Тук-тук.

Улыбка с лица парня начинает медленно сползать; постепенно улица вместо мягкого и немного теплого вида зимнего города превращается в колючий и до ужаса холодный Ленинград. Почему он снова вернулся сюда? Почему он снова здесь? Неужели всё освобождение это был просто сон?

Звук метронома становится быстрее.

Тук-тук-тук-тук. Тук-тук-тук-тук.

А где-то вдалеке послышался свист фугаса. Александр начал часто дышать, сердце билось быстрее, ноги перестали держать парня, из-за чего тот рухнул на колени. «Это просто сон», — твердил себе Саша; он начал бить себя по голове, чтобы прийти в чувство. Звук метронома и свист артиллерии смешались в голове, перед глазами были образы обезображенных людей. И от данного кошмара Саше удалось пробудиться благодаря резко упавшему обломку здания прямо на него. Только вот пробуждение не было таким спокойным: Санкт-Петербург резко поднялся в сидячее положение, волосы были слипшиеся, глаза красные и мокрые, во рту было сухо, ведь вся жидкость из Саши вышла потом и слезами. Парень, чтобы успокоиться, выпил стакан воды, стоящий на тумбочке; он там всегда стоял, ведь данный кошмар, связанный с блокадой, продолжает преследовать Сашу. Данные сны не всегда были похожи на этот, они часто были разными, но все они были про блокаду. Воспоминания продолжают его преследовать. Почему они продолжают сводить его с ума? Он же давно перестал бояться салютов, пустого холодильника, звука метронома — просто упоминание этого уже не пугает. Так почему ему снится зима 41–42-го, почему он до сих пор кладет кусочек хлеба под подушку и в карман пальто, почему он до сих пор оборачивается при исполнении Седьмой симфонии, почему он сам ничего не рассказывает другим о блокаде? Да и кому рассказать? Его не поймут, да и самому Санкт-Петербургу казалось, что у них ситуации были сложнее, чем у него. Поэтому на расспросы Миши о Великой Отечественной войне Саша говорил, что было сложно, но это позади. Возможно, Москва понимал, что Петербург ему подробно ничего не расскажет, ведь воспоминания очень болезненные. Да и сам Александр мало что мог сказать о войне, ведь среди всех новостей с фронта он желал лишь услышать о полном снятии блокады, потому что только так ему стало бы полегче, а на другие сообщения просто не хватало сил анализировать и запомнить. Хотя, как он знает, многие жители его города в те времена часто говорили о различных битвах, о поражениях и победах. Приятно было иногда у соседей узнавать какие-то новости с фронта; правда, из-за состояния Саши для него все эти разговоры были просто белым шумом, но это явно облегчало его одинокое пребывание в блокаде. И именно такие моменты вспоминает Петербург о голодных годах в городе, а не всякие ужасы... Ведь, как он считал, если помнить только плохое, то это плохое может снова случиться, а этого ему не надо. Но полностью отказываться от таких воспоминаний он не хотел: все же это тяжёлое испытание, которое не каждый смог бы пережить, и важно помнить подвиг тех людей, которые смогли пережить такой мрак, чтобы подобное больше не повторялось никогда. Правда, правительство СССР считало, что «неудобные» моменты, связанные с блокадой, лучше скрыть. К данным моментам относятся черный рынок, каннибализм, то, как люди сходили с ума от голода, плохо организованные эвакуации, то, что в городе было катастрофически мало запасов продовольствия до блокады, то, что были люди, которые получали больше пропитания в отличие от остальных, то, что эвакуировали в основном предприятия и высшие учебные заведения, а также многое другое. От данного факта Александру было по-настоящему тяжело: просто взяли и попытались стереть часть его истории, а также, можно сказать, обесценить все страдания жителей. Это просто ужасно; в те годы он надеялся на простую поддержку, а потом и вовсе решил больше её не ждать и принять именно ту версию, которую навязало правительство. Ведь так проще. Но так было раньше, а сейчас, с количеством доступной информации, такую позицию держать было равносильно преступлению. А на вопросы некоторых людей насчёт того, действительно ли это было, хотелось ответить честно, но почему-то слова всё время застревали в горле — страшно. Пусть сейчас многие историки и сами блокадники про это рассказывают, но сам Саша не может, не получается... Иногда Петербургу казалось, что он умер тогда, в войну, и теперь вместо него кто-то другой... Почему он так думает? Из-за Петергофа, который до всей Великой Отечественной был совершенно другим; уже после неё Петр будто бы стал совсем чужим. Оставался парень таким же по виду, но внутри как будто бы ему чего-то не хватало... И Александру казалось, что он точно так же был полностью разрушен, а потом восстановлен, и по виду он такой же, а внутри уже совсем другой... Романов сидел на кухне с полной кружкой чая. Надо было прийти в себя и постараться снова заснуть... Саша посмотрел время на телефоне. 6:31 Четверг «Миша уже на работе», – подумал Петербург и положил телефон на стол. В голове было пусто, но при этом она была очень ощутимой, из-за чего сильно болела и пульсировала. Саша взял кружку с чаем и отпил немного. К сожалению, чай уже успел остыть и не был таким вкусным. Пришлось от него избавиться. Романов тяжело вздохнул и снова открыл телефон. Он быстро нашел нужный контакт и написал пару строк. Москва сидел у себя в кабинете и заполнял отчёты, которые не сделал вчера. Вдруг, заглядывая в ноутбук, он заметил, что от его любимого человека пришло сообщение. Сначала Миша удивился: с чего бы Саше писать таким ранним утром? Поэтому, перепроверив и время, и контакт самого человека, он понял, что это не галлюцинации от недосыпа. Хоть в голове Москвы и появились сомнения насчёт того, что, возможно, что-то тут нечисто, но всё же было приятно получить сообщение от столь важного человека. Правда, содержание этого сообщения было странным в каком-то смысле. Саша: Привет, Миша. Знаешь, я во многом был с тобой нечестен. Хоть я и обещал тебе после 90-х, что не буду скрывать своего состояния от тебя. Я старался не врать тебе, честное слово, но всё же мне пришлось утаить кое-какую деталь от тебя. Миша: Саша, что случилось? Миша: Саша, не молчи. Миша: Какую деталь ты утаил? Миша: Саша? ... Миша уже подозревал Сашу в том, что тот что-то скрывает, но часто отбрасывал эти мысли, ведь не хотел как-то травмировать любимого своими расспросами, особенно после того, как узнал, каким он был в XX веке. Было страшно сказать лишнее слово, чтобы не напугать Сашу. Правда, Петербург никогда на него не обижался после 90-х, и любое действие Москвы принималось нормально, а сейчас Московский не знает, что делать. Ведь, видимо, деталь, которую скрывал все эти годы Петербург, довольно болезненная, и, видимо, сам Саша не знает, как раскрыть свой секрет. И надо было ему помочь с этим, ведь Миша понимает, каково это — держать травму в себе, её тяжело залечить самому, а рассказать про неё ещё тяжелее. Но у Москвы получилось поделиться со своей ношей с Сашей, из-за чего ему стало немного легче. Вдруг Саша снова ему написал. Саша: Прости, что сразу не ответил, просто задумался. Саша: Насчёт моего сообщения. Саша: Я не могу рассказать про него никому... Не получается, даже тебе не выходит рассказать... ... Москва, видимо, был прав в том, что Петербург не мог рассказать о своей травме. Видимо, это действительно было что-то тяжелое и, возможно, связанное с советским периодом. Блокада? Смерть Романовых? Репрессии? Да что угодно могло стать травмой. Спросить прямо ощущалось грубо, и, возможно, Саша бы полностью закрылся без шанса на помощь самому себе. Миша: Сашенька, самое главное — не переживай. Твой секрет, который ты скрыл, связан с Романовыми? Саша: Нет. Вообще не с Романовыми. Саша: С блокадой. ... Страшная страница истории города на Неве. Москва знал о блокаде только из исторических записей, а от самого Саши слышал как будто бы сводку из старой советской газеты. Московский считал, что Романову вспоминать такие события очень болезненно, поэтому старался не лезть с расспросами. Миша: Воспоминания о ней не отпускают тебя? Саша: Наверное... Я пытался спрятать всё плохое о блокаде... Миша: И воспоминания оказались сильнее тебя... Саша: Видимо, да... Миша: Может, попробуешь их принять? Это ведь часть тебя. Миша: Я не хочу, чтобы ты чувствовал то же, что и я. Не хочу, чтобы ты мучился от самого себя. Саша: Я тоже хочу, чтобы ты перестал мучиться из-за своих воспоминаний... Миша: Мы справимся со своими проблемами вместе. Миша: А сейчас я прошу тебя лечь снова спать. И самое главное — не смей колоться! Саша: Очень смешно, я уже давно не употребляю! Саша: И я всё же попробую снова лечь спать. Саша: Удачного дня, Миша. ... Москва действительно надеялся на то, что день будет удачным и ему не придется потом искать тело Петербурга где-то в подворотне.

***

Саша лежал на кровати, а сон всё не шёл. Всё ещё крутились в голове сообщения от Миши. «Принять себя» — это кого? Он вроде себя полностью любит, хотя, прокручивая воспоминания о прошлом... Почему-то в империи воспоминания о нём, о них с Мишей, об императорах, о людях и о работе. В революции — также о нём, о них с Мишей, об императоре, о людях и новой должности. Уже в советское время воспоминания были только о людях, и то о блокадниках; только вот эти люди были обезличены и были как будто бы фотографией на газете тех лет. Воспоминаний только об этом, а о нём, об их отношениях с Мишей и т.д., не было ничего. От данного осознания Сашу осенила довольно печальная мысль. Он отказался от Ленинграда и принял лишь вид города-героя, но ведь сам Петербург не считал себя полноценным героем во всём своём противостоянии. Люди, совсем не безликие, защищали и стояли до конца за свой город, лишь бы не сдать его. А после войны эти же люди восстанавливали город своими тонкими руками и при этом умудрялись полностью отдаться радости освобождения. Но эти же люди могли делать ужасные вещи во время блокады — это пугало, но при этом было так «нормально», ведь это означало, что люди разные и многие из них, невзирая на правила, готовы пойти на такое. Довоенное время было тихим и спокойным, не считая, конечно, происходящих репрессий и голода; люди оставались такими же, со своими лицами и мечтами. Послевоенное время было тихим и радостным, хоть мир и менялся с огромной скоростью, Ленинград оставался умеренным местом для мечты и творчества. Хоть сейчас Санкт-Петербург называют довольно спокойным городом, Ленинград был спокойнее. Глаза Саши начали слипаться, и он медленно провалился в сон. Снова заснеженный город на Неве. Саша уже начал думать, что снова его посетит голодная блокада, и вот уже послышались хлопки; повернув голову, парень увидел салют и людей, которые, хоть и были уставшие и измученные, но их глаза были живые, а улыбки — заразительными. Слабые, но вовсе не беспомощные ленинградцы наконец-то были освобождены; на глаза наворачивались слезы от данной картины, но не от страха, а от гордости и счастья. Ленинград наконец-то был принят, и теперь Саша не будет готов отдать такие холодные, но при этом теплые воспоминания о прошлом.