Что такое любовь?

- Папа, что такое «любовь»? Третий не сразу ответил на этот вопрос. Он медленно поднял взгляд на стоявшего чуть в отдалении Дьюдропа, держащего в руках какую-то из его книг. Синие глубокие глаза смотрели на Папу Эмеритуса с любопытством, который в глазах обычно был только у маленьких детей. И у гулей, который пытались познать человеческий мир. Демонические существа, призванные из бездны, от них слишком сильно отличались. Их ошибочно считали бездушными упырями, которым было дело только до их собственного удовольствия, потребностей, до рассеивания вокруг себя хаоса, считали, что они были здесь только потому, что были связаны контрактом. По большей части это действительно было правдой. Раньше действительно было именно так. Но Третий Папа смог проникнуться ими, завоевать доверие этих существ настолько, чтобы они потихоньку начали раскрываться в новом для него свете. Мужчина снял очки, которые использовал для бумажной работы, и потер свою переносицу, тяжело выдохнул. Дьюдроп знал этот жест. Успел приметить, что Третий делал так, когда хотел выиграть немного времени для ответа. Любовь? Черт ее знает, что такое любовь. Слишком сложная, болезненная вещь. - Любовь… боюсь, у меня нет на него какого-то конкретного ответа, который бы тебе дал ясности, а не запутал только сильнее. Я не буду говорить красивых слов о выборе, ответственности, глубоких чувствах, какой-то жертвенности. Потому что словами ее не измерить и не передать. Ее можно лишь прожить… И когда ты это проживешь – ты поймешь, что это. Или, быть может, не поймешь, но в глубине своего сердца ты будешь знать ответ, что это она. Для гулей это понятие было слишком сложно. Они, как считалось, не умеют любить в привычном понимании. Могут жаждать обладать, эгоистично и собственнически. Могут быть привязаны к чему-то. К кому-то. Объяснять подобное – все равно, что описывать слепому, что такое красный цвет. Можно сколько угодно приводить сравнения с огнем, с кровью, с закатом, но слепой этого никогда не увидит. Пока не прозреет. Водный гуль погладил большим пальцем страницу книги и задумчиво опустил голову. Но слушал. А Терзо, чуть помедлив, встал со своего места. Его тело казалось ем самому таким тяжелым, словно бы в кости залили бетон, а к шее привязали тяжелый камень. Кажется, под тяжестью свалившихся на него за всю его жизнь в Министерстве невзгод и разочарований он начал терять самого себя. Даже его небольшая фигура словно бы пыталась казаться меньше, чем он есть на самом деле. Сколько бы он не делал вид, что все хорошо. Сделав несколько шагов к стоящему неподалеку мужчине, он коснулся его плеча своей теплой ладонью и продолжил. - Я знаю, что вы, гули, не бесчувственные. И, быть может, когда-нибудь ты встретишь существо, ради которого тебе захочется остаться в этом мире, или последовать за ним в совершенно другой, даже если у тебя не будет пути назад. Ради которого захочется положить свою жизнь. Рядом с которым ты почувствуешь покой. И тогда ты перестанешь задаваться вопросом, что это такое. Ты просто будешь жить этим чувством. Или умирать им глубоко внутри. Когда это придет – ты не ошибешься. Разноцветные глаза Папы Эмеритуса встретились с синими. Оба молчали, пока, наконец, Дьюдроп не кивнул головой. Он видел в глазах человека напротив какую-то непередаваемую боль и тоску, но совершенно не знал, с чем она связана. Чем же так ранила любовь его. Не знал, и лезть в это совершенно не хотел. Они были совершенно не в том положении, чтобы Третий выворачивал ему свою душу наизнанку, да и вряд ли он сам поймет его. Он не надеялся понять ответ Третьего. Но, когда смотрел с теплотой на Ифрита, лежащего на его коленях головой, чьи пряди водный гуль ласково перебирал, он впервые задался этим вопросом. Когда поймал себя на ласковой улыбке в его сторону. Поймал себя на той странной щемящей нежности в собственной груди от взгляда огненно-красных глаз на него. Когда доверительно обвил хвостом его хвост, принимая. Они были друг у друга первыми, и между ними была такая странная хрупкая связь, выстраивавшаяся постепенно. Тогда он впервые об этом задумался. Его это не напугало. Лишь вызывало в нем интерес, он тянулся к Ифриту – яркому, как звезда. Тянулся, как мотылек к огню, чтобы опалить о его жар свои крылья и сгореть живьем. Когда ушел Ифрит, мир Дьюдропа рухнул. Лежа на скрипящей узкой кровати, перемотанный слоем повязок, весь в ожогах от инфернального первородного огня, покрытый кровоточащими волдырями и язвами, он думал о нем. И хотел, чтобы это пламя забрало и его. Хотел последовать назад в бездну за ним. Он винил Ифрита за то, что тот отдал ему все свои силы для поддержания его хрупкой жизни, не давая Дьюдропу сгореть в первородном огне и исчезнуть, рассыпаться кучкой пепла в страшных муках. Но все, чего теперь хотел он сам – чтобы так и случилось. Винил Ифрита, за то, что он его оставил. Винил себя. Винил и Эфира, который залечивал его раны и был рядом, срывался на нем. Но Эфир почему-то не уходил. Был рядом. Почему-то с такой грустью смотрел на его изуродованное тело. Раны зажили. Не бесследно. Покрытые татуировками, они все еще напоминали самому Дьюдропу о цене его жизни и о той жертве. Он сменил имя. Изменилось и его поведение. Но где-то там внутри него всё еще болело что-то. Не физически. Боль утраты. Утраты того, кого он впустил в свое сердце, позволил ему там задержаться. Где-то глубоко внутри него оставался еще тот Дьюдроп, который глубоко скорбел по Ифриту. Сколько бы мимолетных связей сам он после него не имел. Он был близок с Рэйном, новым бас гитаристом, но чувствовал, что это не то. Чувствовал желание о нем заботиться, уважение к нему, благодарность в те моменты, когда Рэйн был рядом и усмирял те вспышки огня внутри своей силой. Но это была не любовь. Они оба понимали, что не могли стать друг другу ближе. Слишком разные. Содо был для Рэйна слишком быстр. Слишком непостоянен. Слишком много «слишком». Рэйн был для него тихой гаванью, рядом с которой он мог ненадолго заякориться, чтобы переждать бурю. Эфир, который видел его, казалось, в любых состояниях, знал его слишком давно, несмотря на их тяжелые взаимоотношения, занимал в сердце Содо особое положение. Ничего такого особо глубокого, как казалось ему самому, но Эфиру, наверное, он бы доверил всё свое самое сокровенное, если бы тот только захотел. Со временем они, пусть и отдалились, когда Содо нашел себе новое «временное» увлечение, но по-прежнему были близки. Тот, кто был с ним с момента его призыва из бездны. Тот, кто лечил его раны в лазарете, поднимал своим дурачеством ему настроение в самые поганые дни. И, когда ушел и Эфир, сердце снова заболело. Не как после ухода Ифрита. Но достаточно болезненно. Это было очередным для него доказательством, что их сосуды слабы, и никто из них не вечен. Сначала Четвертый Папа отстранил его, оставив при Министерстве следить за внутренними делами. Но, то ли от тоски, то ли от чего-то еще, процесс развоплощения скоро настиг и его. Мир не рухнул. Мир продолжал стоять дальше, двигаться, жить, но без него. Содо же почувствовал, что остатки его сердца были вырваны с корнем и уничтожены. Нет, он не чувствовал злости, не лежал пластом, проклиная все, на чем стоял свет. Но что-то в нем словно замерло. Как остановившиеся часы. Все детали на месте, целы стрелки и циферблат, но они стояли. Он уже проходил это с Ифритом. Тогда он думал, что залечил раны, сменил имя, стихию с водной на огненную, склеил себя по кускам. Думал, что стал крепче. Но оказалось, что просто научился лучше прятать собственные трещины. Сил словно не осталось вовсе. Содо сидел на подоконнике в своей комнате, смотрел из окна на мир, который продолжал жить своей жизнью. Светило солнце, пели птицы, ходили послушники и гули в темных балахонах и масках, но не было его. Сил злиться тоже. Вскоре место Эфира занял новый гуль – Фантом, но сам Содо видел в нем лишь какую-то непонятную подделку, кальку с Эфира. Но не его. Не мог принять в сердце своем этого шебутного молодого гуля, как бы не старался. Как бы не старался сам Фантом, из кожи вон вылезая, видя в Содо того, на кого сам хотел быть похож. По-настоящему страшным стало для Содо другое. Тот, кто притягивал к себе внимание одним лишь своим появлением. Тот, с кем он сам любил иногда проводить жаркие ночи в Министерстве, устраивать горячие перформансы на сцене. Тот, в чьих объятиях он узнал новость про развоплощение Эфира. Тот, кто остался рядом. Тот, для кого развоплощение Эфира тоже стало мрачным событием. Что-то между ними изменилось. Или не изменилось, а просто Содо вдруг стал замечать то, что раньше просто проходило мимо. Как Свисс смотрел на него – не с тем пламенным безумным жаром и желанием, а с чем-то совсем иным во взгляде. Как посылал ему свои улыбки. Как обнимал, притягивая к себе со спины за талию, оставляя на его макушке поцелуй, нежный до боли. И как внутри него самого все замирало от этого жеста. Поначалу он ошибочно принял это за попытку отвлечь от происходящего внутри него самого. Оставался рядом. Не лез в душу, не задавал вопросов. Просто был рядом. В бесконечных коридорах Министерства, на темных службах, на сцене, с которой они под вой гитар, стук барабанов и голос Четвертого Папы Эмеритуса славили Сатану, в те редкие минуты, когда Содо позволял себе выдохнуть, останавливая неистовую гонку от собственных проблем. Они все также временами проводили друг с другом жаркие ночи, но что-то определенно изменилось. Что-то начало просачиваться сквозь трещины в его сердце, которое, как он думал, он сам закрыл навсегда. Он не хотел этого. Решил уже для себя, что не будет заводить никаких близких привязанностей. Никаких привязанностей. Устал уже терять тех, кто был для него близок. Знал, чем все это закончится, и твердо был уверен, что не подпустит никого, чтобы не было так больно. Просто будет доживать отведенное ему время, делая свою работу, сияя, наслаждаясь удовольствиями, ему доступными. Попытался избегать Свисса, отдалиться от него. А когда это не сработало, стал еще острее на язык, язвительнее, грубее. Делал все, лишь бы тот отступил. Не давал ему поводов привязаться. Только секс, и ничего более между ними. Но самое обидное – Свисс продолжал ждать. С тем же терпением, с каким дикую озлобленную собаку, не привыкшую к рукам, постепенно приручают, приучают к любви. Принимал даже те крохи, то давал ему Содо, был рядом. И самое страшное – он стал к этому привыкать. Тянуться. Ждать. Искать в толпе. Желать видеть эту его широкую улыбку и светящиеся темным золотом глаза. Начал замечать, что без него все вокруг превращается в беспросветную серую муть. Ненавидел себя за это. Пытался убежать, заводя мимолетные интрижки, пропадал в сыром подвале, флиртовал с толпой и другими гулями так нарочито, чтобы Свисс видел. Видел и то, как интрижки заводит Свисс, не получая того, чье сердце так страстно желал. После очередной жаркой ночи, когда они сначала самозабвенно набивали друг другу рожи до кровавых соплей из-за чьей-то колкой фразы, а может уже и просто от скуки, а после перевели свой «бой» уже в горизонтальное положение, Содо лежа под Свиссом в его объятиях, таких нежных на контрасте с тем, что они делали до этого, почувствовал, как что-то в нем надломилось, а после с грохотом рухнуло. Блондин обвил своим хвостом хвост мультигуля, а его руки сжались объятиями на чужой шее крепче. Он не сказал тогда, кажется, ни слова. А может быть и вывалил все свои чувства в сбивчивый монолог. Он не мог вспомнить, все было как в каком-то тумане. Но он признал, что бегать больше сил у него нет. Сил терять больше кого-то у него нет. Терять Свисса. Содо прекрасно видел на его теле следы, которые проявлялись постепенно из-за очень медленного распада сосуда. Чувствовал в горле ком и свою полную бесполезность в этом вопросе. Он не мог этого остановить. Но мог быть рядом, позволить себе впустить в свое сердце этого мужчину. Позволить себе провести рядом столько времени, сколько у них есть. Содо сдался. Не потому что перестал бояться неизбежного. Свисс въелся в его разбитое, иссеченное шрамами сердце, заполнил собой то, что оставили ему Ифрит и Эфир. Они не говорили о любви. Содо слишком боялся произносить такие громкие слова. Он слышал их иногда от Свисса, но вместо ответа прижимался к нему ближе, обнимал крепче. Бесшумно шептал одними губами, что любит его тоже, надеясь, что делал это не слишком заметно, не слишком громко. Они оба знали, что их время рано или поздно придет. И старались заполнить его собой. Временами почти не отлипая друг от друга, позволяя происходить тому, что между ними было. С годами, проведенными вместе, эта связь только лишь усиливалась. Сменилась эра, и новым Папой стал Перпетуа. Для гулей же, кроме костюмов, почти ничего не поменялось. Другие гули могли приходить и уходить, и Содо почти о них не грустил. Единственное, что его заботило – то, что происходило со Свиссом. Это начиналось постепенно. Еще очень давно, во времена Четвертого Папы. Мелкие трещинки на коже, зоны, где появлялись темные пятна, словно от разъедающей все коррозии. Содо замечал, но не говорил. Закрывал глаза, не думал об этом, стараясь наслаждаться моментами с мультигулем. Когда бывали особо тяжелые дни, он своими остатками сил водного гуля помогал Свиссу справиться. Но не хотел думать о неминуемом. С приходом же Пятого Папы Свисс стал угасать быстрее. Он все чаще старался остаться один, словно что-то предчувствуя. Улыбался Содо, когда говорил, что все в порядке. Они оба знали, что это ложь, но оба так хотели в нее поверить. Выплески темной удушающей энергии стали куда сильнее, куда чаще, чем обычно. Трещинки на коже проступали тонкими, едва заметными линиями. Большая фигура мультигуля словно бы таяла на глазах. Он по-прежнему был ласков с Содо, но даже в его взгляде было что-то такое, отчего все внутри сжималось. В одну ночь все и случилось. В один момент они нежились в объятиях друг друга, а в следующий Свисса вновь накрыл приступ выброса темной материи, что сочилась из него, словно вода из сита. И никакие силы не могли это остановить. Бежать за помощью не было никакого смысла. Все это произошло так быстро. Огненный гуль навсегда запомнил взгляд, которым смотрел на него тот, кого он так сильно любил. Сосуд исчерпал все возможные лимиты и рассыпался в руках пеплом и пульсирующей энергией, обжигая руки Содо. В голове, словно набатом, били последние короткие слова о любви. А потом тишина. Тяжелая. Давящая. Словно сама комната пыталась раздавить его, погребсти под собой маленькое тело блондина. Стоял невыносимо обжигающий запах темной энергии. Едва уловимый запах Свисса. Его тепла. И чем-то, что он не мог определить, но что всегда у него ассоциировалось со Свиссом. Он сжимал трясущиеся пальцы так сильно, что когти оставили на ладонях кровавые следы, но он словно ее не чувствовал. Он вообще ничего не чувствовал. Только пустоту, разъедающую его, разрывающую по частям. Он не мог плакать. Не мог кричать. Словно его глотку чем-то сдавило. Не мог произнести ни звука. Свисса больше не было. Совсем не было. Не осталось даже тела, которое можно было оплакать. Гули уходили так. Бесследно. Только пепел остывал, выветривая любимый запах, оставляя за собой прожженную простынь. Блондин не знал, сколько прошло времени. Минуты, часы, а может и дни. Содо поднялся со своего места механически. Вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Пошел по длинным коридорам, не зная, куда он бредет на самом деле. Не останавливаясь. Потому что если бы остановился, то неминуемо бы упал. И больше бы не имел сил встать. Дошел до своей комнаты, закрылся и сполз по двери на пол. Взгляд разноцветных глаз, изменившихся после смены им стихии, смотрел куда-то в никуда. На стену перед собой, не видя ее, не замечая. Он сломался. Тихо, беззвучно. Пожалел, что говорил Свиссу так мало о том, что он его любит. Как сильно его ценит. Тур должен был продолжаться. Жизнь, как и в прошлые разы, продолжала неумолимо идти вперед, волоча за собой тело Содо по своим камням, разрывая его в клочья. Боль не отступала ни на минуту. Превратилась постепенно во что-то фоновое, пока он был на сцене, усиливалась в моменты, когда он поворачивался привычно в сторону платформы, на которой всегда находился Свисс. И не находил его там. Вместо него там были другие. Вместо безумной, такой родной улыбки Свисса, там не было ничего. Он все также продолжал играть на сцене, но внутри уже ничего не играло, не откликалось. Словно это стало какой-то серой рутиной, выполняемой на автопилоте. Потому что его связывал контракт, и он должен был его выполнить. Единственным, кто был рядом – был Рэйн. Он всегда был рядом. Не лез с расспросами, не давил. Просто был. Принял вместе с Фантомом под свое крыло разбитого Содо, чтобы он не был один. Понимал, что его нельзя оставлять одного, не сейчас, когда он так сильно нуждается в ком-то, кто мог бы ему помочь заземлиться, удержаться здесь. Знал, почему Содо не в состоянии ответить ничем на его заботу. И мог догадаться, о чем тот думает. Чего он ждет. Первые признаки приближающегося конца пришли незаметно. Как те трещинки на теле Свисса. Это случилось во время очередного выступления в туре. Содо всегда на сцене выкладывался на максимум. А после ухода Свисса просто отдался весь работе, чтобы попросту не сойти с ума. Он всегда двигался на сцене, активно, агрессивно. Подстегиваемый огнем внутри себя, он не жалел своего тела. Сколько бы он не шутил на тему того, что он уже старый и хрупкий. Резкий поворот, неосторожный шаг, и ступеньки, на которых он стоял, словно перестали его держать. Мужчина с грохотом упал с них со сцены, здорово приложившись об пол. Кажется, что-то хрустнуло, но соло-гитарист не закричал. Не в его привычке было так делать. Ему тут же помог подняться стафф, и он продолжил выступление, стараясь не замечать пульсирующую боль в ноге. Она должна была восстановиться за время концерта, даже если он что-то и сломал себе. Но и на следующий день, когда гуль поднялся с кровати, нога все еще болела. Опухла так, что невозможно было даже надеть ботинок, а пальцы вовсе не шевелились. Их врач, отправленный Пятым Папой, наложил музыканту гипс на ногу и вынес свой неумолимый вердикт. Перелом стопы в двух местах. Связки на своде практически вырвали кость. Был бы он человеком, наверное, его бы отправили отдыхать и восстанавливаться. Но гули сами обладали усиленной регенерацией. Как выяснилость по окончанию тура, нога не зажила совсем. Для этого нужен был покой, а не ежедневные скакания на сцене. Именно тогда к огненному гулю пришло осознание. Это началось. И ему осталось не долго. Чувствовал, как его собственная энергия, то чужеродное пламя, что он принял во время ритуала, начало его постепенно разъедать только сильнее. У него не осталось никаких эмоций и страхов на этот счет. Только принятие. Ожидание. Он больше не боялся конца. Даже ждал его, словно ждал всю жизнь. После ухода Свисса весь его мир действительно рухнул, погребая под собой и его останки. Невольно все чаще вспоминались слова Третьего, когда-то сказанные ему. Действительно, только пережив, он понял его слова. Понял, почему он посмотрел на него таким взглядом. Понял, о чем говорили шепотом в Министерстве и не упоминали Омегу. Иногда мужчина вспоминал их. Всех троих. Тех, кто навсегда остался в его сердце, в его памяти. Ифрит, с его огненной пылкостью и нежным сердцем. Эфир с его добродушностью и желанием всегда быть рядом. Свисс… Свисса он вспоминал чаще всех остальных. Его улыбку, его страстную безудержную энергетику, его крепкие объятия. Они были такими разными. Но каждый из них оставил на сердце Дьюдропа незаживающий шрам. И теперь, когда его тело рассыпалось, блондин не чувствовал ни страха, ни сожалений, лишь облегчение.